23
На следующее утро я позвонила мистеру Муру – врачу, которого мне порекомендовали Мег и Шарлотта. Как выяснилось, сегодня у него было свободное время, и потому я добралась на метро до Грейт-Портленд-стрит, а затем благодаря путеводителю дошла до его приемной. Она располагалась на Харлей-стрит, застроенной великолепными старыми домами, большинство из которых были заняты медицинскими учреждениями.
Я отворила тяжелую дверь и прошла в облицованный мрамором вестибюль, где регистратор протянул мне форму, которую надо было заполнить. Минуту спустя полная пожилая женщина, назвавшаяся акушеркой Беатрис, вызвала меня и провела наверх по огромной винтовой лестнице – в комнату, которая по размерам была под стать музею.
Беатрис представила меня доктору, тот поднялся из- за стола, обошел его кругом и гостеприимно протянул мне руку. Я пожала ее и стала рассматривать его лицо. Мистер Мур был довольно красив – высокие скулы, широко поставленные синие глаза, римский профиль. Элегантный костюм в тонкую полоску и зеленый галстук. Доктор указал мне на кресло и предложил сесть.
Я почему-то выпалила:
– А я думала, что вы будете в белом халате!
Он слегка улыбнулся и сказал:
– Не мой цвет.
У него был изысканный акцент, и это дружеское замечание прозвучало так, как будто было взято из какой-нибудь пьесы Шекспира.
Беатрис сказала, что сейчас вернется, и мистер Мур принялся задавать мне деликатные, ознакомительного свойства вопросы: откуда я приехала, давно ли живу в Англии, когда примерный срок родов? Я отвечала и как бы между прочим, упомянула о том, что забеременела неожиданно, порвала со своим парнем и переехала в Лондон, чтобы начать новую жизнь. Также я сказала, что примерный срок второго мая и что я не была у врача уже несколько недель.
– Вы ходили на ультразвуковое исследование? – спросил он.
Я покаянно ответила «нет», вспомнив, что пропустила в Нью-Йорке день очередного визита в женскую консультацию.
– В таком случае мы проведем исследование сегодня и все выясним, – сказал мистер Мур, делая пометку в моей карточке.
– И вы сможете определить пол ребенка?
– Да... если ребенок будет не против.
– В самом деле? Сегодня?
– Да, – сказал он, кивая.
Сердце у меня заколотилось от радости и от страха. Я впервые увижу свою дочь. Вдруг мне захотелось, чтобы здесь был Итон.
– Тогда давайте приступим, – сказал мистер Мур. – Вы согласны?
Я кивнула.
– Тогда зайдите за ширму, разденьтесь ниже пояса и ложитесь на стол. Сейчас я вернусь вместе с Беатрис.
Я снова кивнула и пошла раздеваться. Стянула юбку и пожалела, что перед походом к врачу не сделала себе депиляцию в области бикини. У холеного мистера Мура останется обо мне не слишком хорошее впечатление. Но когда я залезла на стол, аккуратно обернувшись бумажным полотенцем, то уверила себя, что видал он и похуже. Вскоре вернулись Беатрис и мистер Мур; он постучал по перегородке, которая отделяла лабораторию от кабинета.
– Вы готовы? – спросил он.
– Готова, – ответила я.
Мистер Мур улыбнулся и угнездился на маленьком табурете рядом со мной, а внушительная Беатрис встала у него за спиной.
– Тогда начнем, Дарси, – сказал мистер Мур. – Пожалуйста, подвиньтесь ближе ко мне и раздвиньте ноги. Я исследую шейку матки. Будет слегка неприятно.
Он надел прозрачные перчатки и двумя пальцами произвел соответствующие манипуляции. Я вздрогнула, а врач пробормотал:
– Шейка матки закрыта. Превосходно.
Он снял перчатки, бросил их в маленький пустой тазик и выдавил немножко геля мне на живот.
– Прошу прощения, гель прохладный.
– Ничего, – сказала я. Мне было приятно, что он такой заботливый.
Мистер Мур провел зондом по моему животу, и на экране возникло мутное черно-белое изображение. Сначала оно было похоже на чернильное пятно вроде тех, что психологи показывают пациентам, но потом я различила головку и ручку.
– Господи! – воскликнула я. – Она сосет пальчик!
– Да, – согласился мистер Мур, а Беатрис улыбнулась.
Я сказала, что в жизни не видела ничего более чудесного.
– Она прекрасна. Правда?
Мистер Мур покачал головой в знак согласия.
– Замечательно. Замечательно, – пробормотал он. Потом покосился на экран и осторожно
повел зондом вдоль живота. Картинка на секунду исчезла, а потом появилась снова.
– Что? – спросила я. – Что вы видите? Это девочка, ведь правда?
– Секундочку... Нужно взглянуть поближе. Тогда мне удастся все как следует измерить.
– Что вам нужно измерить? – спросила я.
– Головку, брюшной отдел, грудную клетку. Тогда можно будет исследовать различные органы. Мозг, область сердца и все остальное.
До меня вдруг впервые дошло, что с моей дочерью может быть что-нибудь не так. Почему я раньше об этом не думала? Я раскаялась в каждом глотке вина, который выпила, в каждой чашке кофе, от которого не смогла отказаться утром. Какой еще вред ей принесло мое легкомыслие? Я беспокойно смотрела то на экран, то на мистера Мура. Он скрупулезно исследовал моего ребенка со всех сторон, называя цифры, которые Беатрис заносила в карточку.
– Все нормально? – спрашивала я каждый раз.
– Да. Да. Все в абсолютнейшем порядке.
В ту минуту это были самые приятные слова в мире. Ничего страшного, если моя дочь не будет такой же красавицей, как я. Ничего, если она окажется самой обыкновенной девочкой. Я хотела только, чтобы она была здорова.
– Итак, вы готовы узнать великую новость? – спросил мистер Мур.
– Знаю, у меня дочка, – сказала я. – Я ни минуты не сомневалась, но мне очень хочется услышать от вас подтверждение, чтобы можно было наконец, покупать розовые вещи.
Мистер Мур засмеялся и сказал:
– Боюсь, что в вашем случае розовый цвет окажется не самым лучшим выбором.
– Что? – спросила я, вытягиваясь, чтобы увидеть экран. – Это не девочка?
– Нет. Не девочка, – сказал он с гордой улыбкой человека, который полагает, что мальчик – это всегда оптимальный вариант.
– У меня мальчик? Вы уверены?
– Да. Я уверен. У вас мальчик, – сказал мистер Мур, указывая одной рукой на экран, а другой держа зонд. – И еще один мальчик.
Он лучезарно улыбнулся, дожидаясь моей реакции.
Мне стало дурно, когда до меня дошел, наконец, смысл этих слов, враз наполнившихся новым, ужасным значением: двойня. Я с трудом выговорила:
– Двое?
– Да. У вас два мальчика. – Мистер Мур расплылся в широчайшей улыбке. – Мои поздравления!
– Это ошибка. Посмотрите еще раз, – сказала я. Конечно, он ошибся. В моей семье никогда не было двойняшек. Я не принимала никаких лекарств. Я не хочу двойню. И уж тем более двух мальчиков!
Мистер Мур и Беатрис обменялись понимающими взглядами и снова сдержанно заулыбались. Тогда мне показалось, что они просто испытывают мое терпение. Разыгрывают довольно жестоким образом. Это забавно – сказать незамужней американке, что у нее двойня. Очень смешно. Итон предупреждал, что у англичан своеобразное чувство юмора.
– Вы ведь шутите, правда? – спросила я, леденея.
– Нет, – ответил мистер Мур. – Я абсолютно серьезен. У вас два мальчика. Поздравляю, Дарси!
Я села, полотенце соскользнуло с меня и упало на пол.
– Но мне так хотелось девочку. Одну. А не двух мальчишек, – сокрушалась я, ничуть не заботясь о том, что ниже пояса я совершенно голая.
– Ну... Такие вещи по заказу не происходят, – с усмешкой сказал мистер Мур, наклонился за полотенцем и подал его мне.
Я уставилась на него. Честное слово, сейчас мне очень трудно было оценить его шутку. И меньше всего хотелось радоваться.
– Вы точно не ошиблись? – в отчаянии спросила я. – Ведь такое бывает.
Мистер Мур сказал, что он полностью уверен: у меня двойня. Он объяснил, что иногда по ошибке мальчиков принимают за девочек, но наоборот случается крайне редко.
– Значит, вы уверены на все сто? С потрясающим терпением он показал мне на экран. Два сердца. Две головы. И два пениса.
Я начала плакать. Очаровательные розовые картинки рассеялись, и вместо них меня посетили ужасные воспоминания о моем младшем братце Джереми. Он издавал бесконечные противные звуки, похожие на рев бульдозера, и пускал слюни. Теперь все это повторится. Просто невероятно!
Увидев, что я в отчаянии, мистер Мур принялся меня утешать и говорить о том, что такую новость, как близнецы, редко встречают с энтузиазмом. Я кое-как справилась с рыданиями.
– Да уж...
– К этому нужно привыкнуть, – сказал он.
– Два мальчика? – снова спросила я.
– Два мальчика. Близнецы.
– Господи, как это могло случиться?
Мистер Мур понял меня буквально и прочел краткую лекцию по биологии, указывая на экран и объясняя, что у моих детей одна плацента на двоих.
– Это так называемые однояйцевые близнецы, – сказал он. – Это значит, что ваша оплодотворенная яйцеклетка разделилась – где-то между четвертым и седьмым днями после зачатия.
– Черт, – прошептала я.
Он нажал кнопочку и сказал, что сейчас все мне покажет подробно. И снова повел зондом, выхватывая разные участки. Потом дал мне два снимка – на одном был ребенок №1, на другом – ребенок №2. Я неохотно их взяла. Мистер Мур спросил, не хочу ли я, после того как оденусь, выпить успокоения ради, чашечку чая с Беатрис. Та шагнула к столу и улыбнулась, глядя на меня сверху вниз.
– Нет. Нет, спасибо. Мне надо идти, – сказала я, вставая, и принялась быстро одеваться.
Мистер Мур попытался вернуть меня обратно на стол и продолжить объяснения, но мне просто необходимо было оттуда вырваться – почему-то мне казалось, что именно его викторианская импозантность стала причиной того, что моя девочка превратилась в мальчика, да еще и раздвоилась. А если я сбегу, то, может быть, все исправится. Надо пройти исследование еще раз. Конечно, в Лондоне найдется хороший специалист американец. Человек, которого называют «доктор», а не «мистер».
– Прошу прощения, мистер Мур, – пробормотала я. – Но мне надо идти.
Мистер Мур наблюдал за мной и, когда я, взяв сумочку, направилась к двери, сказал, что пришлет мне счет. И я зашагала по Харлей-стрит; лондонский дождичек пробирал до костей, а ужасающие новости просто добивали меня.
Я брела через весь город, не в силах справиться с изумлением, и в моем мозгу стучало слово «двойня». Я дошла до Бонд-стрит, пересекла Найтсбридж. Шла до тех пор, пока не заныла спина, пока не замерзли руки и пальцы ног. Я не заходила в магазины, пусть даже витрины были невероятно соблазнительны. Не останавливалась, если не считать тех нескольких минут, в течение которых я пережидала усилившийся дождь. Мне показалось, что я обрету покой в любимом кафе. Но ни оранжево-лиловый декор, ни горячий шоколад с булочкой, которую я жадно проглотила, не помогли. Как мне жить с близнецами – или хотя бы как их различать? Это казалось просто невозможным.
Около трех часов пополудни, когда стало темнеть, я добралась до дома, замерзшая и расстроенная.
– Дарси, это ты? – крикнул Итон из спальни.
– Да, – ответила я, снимая жакет и сбрасывая сапоги.
– Иди сюда!
Я прошла по коридору и открыла дверь. Итон валялся на постели, у него на груди лежала раскрытая книга. Лампочка рядом с кроватью излучала мягкий, неяркии свет, озаряя его золотистые волосы, так что получалось что-то вроде нимба.
– Можно присесть? Я промокла, – сказала я.
– Конечно, садись.
Я села у него в ногах, растерла себе ступни и вздрогнула.
– Ты не простыла? – спросил он.
– Вроде того. Ходила пешком целый день, – жалобно сказала я. – И забыла дома зонтик.
– Да, это не та вещь, которую в Лондоне стоит забывать дома.
– Ты не поверишь, что со мной сегодня случилось...
– Тебя ограбили? – спросил он, выбивая пальцами дробь на корешке книги.
– Нет. Хуже. Итон хихикнул.
– Кто-то стащил твою новую сумочку?
– Это не смешно... – Голос у меня дрогнул.
Его улыбка увяла; он закрыл книгу и бросил на кровать рядом с собой.
– Что случилось?
– Утром я пошла к врачу...
Он сел, на его лице появилось озабоченное выражение.
– С ребенком все в порядке?
Я подтянула колени к груди, уперевшись в них подбородком.
– Все в порядке... с детьми. У Итона округлились глаза.
– С детьми?
Я кивнула.
– Двойня?
– Да. Двойня. Мальчики.
Итон несколько секунд смотрел на меня.
– Ты шутишь?
– Что, похоже?
Углы рта у него дрогнули, как будто он изо всех сил сдерживал смех.
– Ничего смешного, Итон... И пожалуйста, не говори, что так мне и надо. Поверь, я уже поняла, что это кара Божья. Может быть, за мое фривольное поведение на Манхэттене. Или за то, что я слишком много бегала по магазинам, – сказала я. – Смеялась над другими. Спала с Маркусом за спиной у Декстера. Господь обратил на меня суровый взгляд и сделал из одного эмбриона два... У меня два одинаковых мальчика.
Я начала плакать. До меня только сейчас стало доходить по-настоящему. Двойня. Двойня!
– Дарси, прекрати. Я не собирался ничего такого говорить.
– Тогда почему ты улыбаешься?
– Улыбаюсь, потому что... рад.
– Рад, что мне так плохо?
– Нет, Дарси. Я рад за тебя. Ребенок – это благословение Божье. А тебе повезло вдвойне. Два малыша! Это же маленькое чудо. Вовсе не кара.
Он говорил очень убедительно, а выражение его лица не оставляло никаких сомнений.
– Ты так думаешь?
– Уверен. Это чудесно.
– Но как же, я смогу...
– Сможешь.
– Сомневаюсь.
– Конечно, сможешь. А теперь почему бы тебе не принять душ и не переодеться в сухую пижаму, пока я буду готовить ужин?
– Спасибо, Итон, – сказала я и окончательно успокоилась, даже не успев еще снять сырую одежду.
Итон всегда умел заботиться о других, и это мне в нем нравилось больше всего. Он был похож на Рейчел. Я вспомнила о том, сколько раз она приносила мне фисташки, когда я нуждалась в утешении. Рейчел знала, что фисташки – мое любимое лакомство, но вся прелесть состояла в том, что она играла роль щелкунчика, протягивая мне орешек за орешком. От этого они казались еще вкуснее. Когда Итон предложил мне ужин, я снова вспомнила о тех прекрасных днях.
– Иди в душ и подумай там, как ты назовешь мальчиков. По-моему, Уэйн и Дуэйн будет в самый раз. Что скажешь?
Я хихикнула:
– Уэйн и Дуэйн Роны... Мне нравится.
Вечером мы с Итоном съели приготовленную им тушеную говядину и долго-долго сидели, разглядывая прелестные, абсолютно идентичные профили моих мальчишек на рентгеновских снимках, а потом отправились спать.
– Неужели ты еще не проводил ночь с Сондриной? – спросила я, ныряя под одеяло.
Итон выключил свет, лег рядом и сказал:
– У нас пока что все не так серьезно.
Это «пока что» меня слегка задело, но я сказала:
– Понятно. – И замолчала.
После долгой паузы Итон шепнул:
– Еще раз поздравляю, Дарси! Двойня! Потрясающе!
– Спасибо, Итон, – сказала я и снова почувствовала легкий толчок одного из своих мальчишек.
– Тебе лучше?
– Наверное. Немного, – ответила я. Я все еще не готова была плясать от радости, но по крайней мере двойня уже не казалась мне проклятием или Божьей карой. – Спасибо, что так к этому отнесся.
– Я действительно рад.
Я улыбнулась и, сунув ногу под одеяло, отыскала его холодную пятку.
– Люблю тебя, Итон.
И затаила дыхание, испугавшись, что сказала лишнее, пусть даже исчезновение словечка «я» всегда делает эту фразу более сдержанной. Мне бы не хотелось, чтоб он подумал, будто я желаю большего, нежели дружба.
– Я тебя тоже люблю, Дарси, – сказал Итон, потирая своей ногой мою.
Я улыбнулась в темноте, окончательно забыла о своих тревогах и провалилась в глубокий, безмятежный сон.