Глава 4: Чужой среди своих
Решение стать Шарлой было подобно надеванию невидимой, но невероятно тяжелой маски. Следующие несколько недель превратились в изнурительный, беспрерывный курс выживания, где каждый день был уроком, а каждое неверное движение могло стать фатальным. Лагерь для беженцев стал ее университетом, а его обитатели — суровыми, безжалостными профессорами, преподававшим науку существования на грани. И Шарла училась. Она стала идеальным, молчаливым, жадным до знаний студентом, понимая, что цена за невыученный урок — не двойка в дневнике, а голодная смерть или, что возможно, еще хуже, разоблачение.
Ее главными инструментами стали уши и глаза. Она научилась подслушивать, не выдавая себя, превращаясь в часть пейзажа. Стоя в бесконечных, медленно ползущих очередях за скудной пайкой — обычно это была та же серая похлебка или черствую, кирпичной твердости лепешка из непросеянной муки с опилками, — она опускала голову, плечи ссутуливались, взгляд упирался в землю, но все ее существо, каждая клеточка ее мозга, была настроена на ловлю обрывков разговоров, проплывавших мимо, как речной мусор.
— ...слышал, Гарнизон обещает к зиме поставить больше печей в бараки...
— ...какие на хрен печи! Дров нет. Вымерзнем, как щенки в первую же ночь...
— ...вон, семья Йегера, того рыжего парнишку видишь? Говорят, он титану в лицо плюнул, когда мать у него на глазах уводили...
— ...а Разведкорпус? Опять ни с чем вернулись. Только людей зря кладут. Говорят, командир Эрвин сам чуть не погиб...
— ...единственный шанс для сирот — в кадеты податься. Там хоть кормят досыта. Если, конечно, не сдохнешь на этих чертовых тренировках в первые же месяцы...
Каждое слово, каждая сплетня, каждый обрывок жалобы или злости тщательно собирались, анализировались и раскладывались по полочкам в ее памяти, как драгоценные камни. Она сравнивала услышанное с тем, что знала из сериала, выстраивая болезненно точную, объемную картину происходящего. Это знание было ее единственным преимуществом, ее тайным оружием, но оно же было и проклятием, ибо она знала, что многие из этих голосов вскоре умолкнут навсегда.
Но одного слуха было мало. Она училась смотреть. Наблюдать с пристальным, аналитическим вниманием ученого, изучающего поведение неизвестного вида. Она следила за тем, как женщины стирали белье — не в машинах с порошком, а в огромных деревянных корытах, яростно теряя грубые ткани о ребристые стиральные доски, их лица покрывались потом, а руки краснели от ледяной воды. Как мужчины, чьи семьи погибли, молча, с тупой концентрацией, чинили тележные колеса или точили на самодельных точилах ножи и косы — их последнее имущество и единственный инструмент для возможного заработка. Как дети играли — не в прятки или салочки, а в «титанов и разведкорпус». Самый крупный и шумный мальчик изображал уродливого, неуклюжего великана, а остальные, с палками вместо маневренных устройств, с визгом и смехом, в котором слышалась затаенная истерика, разбегались от него. Шарла смотрела на эту игру, и у нее заходился желудок, а в горле вставал ком. Это была не игра. Это была прививка от ужаса, попытка детской психики переварить неперевариваемое.
Она изучала их быт до мелочей. Как правильно, особым, надежным узлом завязать веревку на своем драном плаще, чтобы он не развязывался при ходьбе и не спарывал ветром. Как разжечь сырые, промороженные ветки, чтобы они дали хоть немного тепла, но не чадили, не выдавая их скудный лагерь дымом — навык, о котором она раньше знала лишь по книгам о выживании в дикой природе. И самое главное — как есть. Это оказалось одним из самых сложных и унизительных испытаний.
В один из первых дней, получив свою пайку — ту самую черствую, местами покрытую синевой плесени лепешку, она инстинктивно, как делала это всегда в кафе или дома, отломила небольшой, опрятный кусочек и поднесла ко рту. Рядом сидевший мальчишка лет семи, с впалыми щеками и жадными, волчьими глазами, тут же уставился на остаток лепешки в ее руке. Она не поняла его взгляда, приняв его за обычное детское любопытство, и откусила еще. Мальчик не отводил взгляда, его худые пальцы сжались в кулаки. Позже, в тот же день, она увидела, как едят другие. Они отворачивались спиной к толпе, заслоняли миску сгорбленным телом, их движения были быстрыми, резкими, почти животными. Они не жевали, а запихивали пищу в себя, глотая большими кусками, словно боялись, что ее отнимут в любую секунду. Еды было слишком мало, чтобы растягивать удовольствие. Еда была топливом, а не наслаждением. Она училась и этому. Есть быстро, жадно, по-звериному, подавляя рвотный рефлекс от вкуса и текстуры, глотая вместе с пищей комок стыда и унижения.
Ее собственное тело стало ее главным предателем, живым напоминанием о ее чуждости этому миру. Оно было слабым, изнеженным, лишенным какой бы то ни было физической подготовки. Однажды она, движимая остатками жалости или глупым порывом, попыталась помочь хрупкой на вид, пожилой женщине донести до ее навеса тяжелое ведро с водой. Результат был плачевен и унизителен. Она с трудом, надорвав спину, оторвала полное ведро от земли, но сделать с ним даже шаг не смогла — мускулы горели огнем, позвоночник пронзила острая боль. Ведро с грохотом опустилось на земля, расплескав драгоценную воду. Женщина молча, с плохо скрытым презрением в потухших глазах, отстранила ее, с легкостью, демонстрирующей долгие годы тяжелого труда, подняла ведро одной рукой, как пустую корзинку, и понесла его, не оглядываясь. В тот день, сидя на корточках в луже и глотая слезы ярости на себя, Шарла поняла горькую правду: ее энциклопедические знания о сюжете, персонажах и будущих событиях были абсолютно бесполезны, если она не могла выполнить самую простую физическую работу. В этом мире, мире титанов и стали, настоящую цену имели только стальные мускулы, выносливое тело и воля, закаленная в бою и лишениях.
По ночам, зарывшись в грубую, колючую и пропахшую потом, мочой и плесенью солому, она вела свою тайную, титаническую работу. Лежа без сна, шепотом, беззвучно шевеля губами, она повторяла уроки дня, закрепляя их в памяти, как мантру. «Стена Роза — следующая, внутренняя линия обороны. Гарнизон — войска, защищающие стены изнутри. Военная полиция — элита, живет внутри стены Сина, как крысы. Разведкорпус — безумцы, которые идут за стену и гибнут пачками. Кадетский корпус — три года обучения. Лучший в выпуске попадает в Полицию. Трост... Мидкампф... Шиганшина...» Она выстраивала в голове не просто карту местности, а сложную, многоуровневую социальную и военную иерархию этого мира, его неписаные законы и предрассудки. И она снова и снова, с пугающей, сюрреалистичной точностью, сверяла ее с тем, что видела и слышала вокруг. Совпадение было стопроцентным. Это не было игрой. Это была ее жизнь.
И она видела их. Эрена, Микасу, Армина. Они всегда держались вместе, образуя несокрушимый треугольник, чью связь не могла разорвать даже вселенская катастрофа. Эрен — с горящими, как угли, глазами, полными недетской ненависти ко всем титанам без разбора, он часто сжимал кулаки, его взгляд был устремлен на вершину стены, как бы пытаясь прожечь ее своим желанием мести. Микаса — его молчаливая, неотступная тень, ее знаменитый алый шарф был ярким кляксом крови в этом унылом, серо-коричневом пейзаже, а ее спокойствие было более пугающим, чем любая истерика. Армин — блондин с умным, постоянно анализирующим взглядом, он часто что-то шептал Эрену на ухо, жестикулируя, указывая на что-то в устройстве лагеря или на самой стене, его мозг, было видно, не прекращал работу ни на секунду. Глядя на них, на этих живых, дышащих, говорящих персонажей, Шарлу охватывало странное, двойственное чувство, разрывающее ее на части. С одной стороны — почти благоговейный трепет, ведь это были те, чью историю она переживала у экрана, чьими победами восторгалась, чьи потери оплакивала. А с другой — леденящий, парализующий душу ужас, ибо она, как никто другой, знала, какие немыслимые муки, предательства и потери ждут каждого из них в будущем. Она знала цену, которую им предстоит заплатить. И теперь, сама того желая или нет, она понимала, что ее собственная, хрупкая и никчемная жизнь намертво сплелась с ихними судьбами. Она стала частью их истории. И это было страшнее, чем любое одиночество.
Идея, которую она уловила в одной из самых длинных и унылых очередей за пайкой, медленно, как сталактит, кристаллизовалась в ее сознании, обрастая логическими доводами и становясь единственно возможным выходом. Кадетский корпус. Это был не просто «шанс», как для других сирот. Для нее это был единственный шанс. Единственный путь не просто выживать, влача жалкое существование, а получить Силу. Не только физическую — научиться драться, владеть оружием, развить выносливость. Но и социальную — униформа кадета стирала прошлое, делала тебя винтиком системы, но винтиком защищенным, на которого распространялись армейские пайки и дисциплина. Это был шанс быть рядом с ключевыми фигурами, вблизи наблюдать за ходом истории, а может быть, и попытаться каким-то крошечным, почти незаметным образом повлиять на события, изменить тот кровавый, предопределенный путь, который ей был так хорошо известен. Или, по крайней мере, подготовиться к нему, морально и физически.
Она посмотрела на свои руки, лежавшие на коленях, — тонкие, бледные, почти прозрачные, с бессильно распластанными пальцами, на которых не было ни царапины. Она была слаба. Ее тело было хрупким сосудом, непригодным для этого мира. Но ее разум... ее разум был уникальным, не имеющим аналогов оружием. Она знала то, чего не знал никто. Ни великий стратег Эрвин Смит, ни непобедимый Ливи, ни даже пророк-самоучка Эрен Ягер. Она знала будущее. И это знание, эта страшная ноша, должна была стать ее пропуском в завтрашний день.
В ту ночь, глядя на редкие, холодные, безразличные звезды, проглядывавшие сквозь вечную пелену дыма костров и влажного тумана, Шарла приняла второе судьбоносное решение, вытекающее из первого. Она пойдет в кадеты. Она наденет эту синюю, неуклюжую униформу, будет маршировать под дождем, отжиматься до потери пульса на плацу, стрелять из неуклюжих мушкетов и учиться обращаться с маневренным снаряжением, которое пока существовало для нее лишь в виде крутых сцен на экране. Она заставит их поверить, что она — одна из них. Просто еще одна сирота, жаждущая мести или просто куска хлеба.
А для этого ей предстояло сыграть самую сложную, самую изматывающую роль в своей жизни. Роль Шарлы, сироты из Шиганшины, которая ничего не знает, ни на что не надеется и боится всего на свете. Роль, в которой малейшая ошибка, один неверный, слишком осознанный взгляд, одно невпопад сказанное слово или проявленная осведомленность могли стать ее смертным приговором куда более верным, чем клыки титана. Ее война начиналась не с грохотом разбиваемых ворот и не с ревом великанов. Она начиналась здесь и сейчас, с тихого, почти неслышного шепота в темноте, с умения есть, как зверь, и с решения спрятать себя, свою настоящую сущность, так глубоко, чтобы никогда больше не найти.