Такси?

Заданием на эту неделю был страх. Изображение страха или одиночества. Обреченности и боли.

Вы, наверное, задаетесь вопросом, почему я никак не могу нарисовать эту картину? Казалось бы, шрамы на спине причиняют воспоминаниям жуткую боль. Одиночество? Я не одинока. Страх? Второй черный квадрат Малевича не примут. Обреченность? Я не воспринимала свою жизнь обреченной. Нет, я не видела ее такой.

Изобразить боль? А как это? Как вы видите боль? Это ведь никак не нарисуешь, даже будучи художником от Бога.

Сидя в кресле перед окном, у которого уже облупилась краска, я понимала, что именно буду рисовать, но как... Как это показать другим, чтобы тоже было понятно?

Передо мной мольберт, стоит белый холст форматом в четыре альбомных листа. В одной руке кисточка с плоским ворсом, в другой палитра с маленькими пятнышками из красок. И два цвета больше - белый и черный.

За окном ноябрь. Самое начало месяца. То есть, еще должно быть тепло, но сейчас раннее утро, так что прохладно. За окном видно большое дерево, дуб, наверное, тропинка уходящая вдаль и срывающаяся в тумане. Густом белом тумане, что стелется прямо по земле и поднимается непроглядной стеной вверх.

Хорошая картина получится, вот только сердцу чего-то не хватает. Смотрю на холст. В окно. Сравниваю то, что написала. Очень похоже. Можно было бы сгладить некоторые черты и тогда получилась бы фотография, наверное.

Снова смотрю в окно.

Вот оно! Точнее он. Из тумана про тропинке идет человек. Отсюда он выглядит маленьким, да это именно то, что нужно для удрученности и одиночества. Быстро дорисовываю его фигурку на холст. Добавляю белой краски вокруг него - чтобы создать таинственность.

Готово.

В нижнем правом углу ставлю подпись и отхожу от мольберта, оставляя картину сушиться. А сама занимаюсь кисточками и палитрой.

***

Проснулся я в домике на дереве. Том самом, что строил вместе с отцом, когда был в третьем классе. Сюда никто не поднимался уже очень давно. Так что пол чуть-чуть стал давать побеги. Этому способствовало и то, что наш участок находился непосредственно около озера. Из-за этого и такой туман.

Сидя на кровати, я стал осматриваться.

Тут осталось все ровно так, как было в день, когда маме позвонили и сказали, что нужно приехать на опознание. Он уже был в морге, белый, с синими губами и чуть почерневшими кончиками пальцев на руках.

На стене висит футболка школьной футбольной команды. Рядом в рамке висит почетная грамота, на полочке личная награда за самое большое количество забитых голов в параллели. А рядом выцветшая фотография школьной команды. Я мог в футбол уйти, даже думал об этом в конце школы. Но потом отец отвел меня, семнадцатилетнего подростка с, уже правда почти спавшей, кожной проблемой, к себе в бордель.

Первой моей девушкой была Эмили. Нет, она не из заведения отца. Она была моей подругой. Девушкой, которая не обращала внимание на состояние моего отца и общалась со мной просто потому что я был веселым парнем, а не мальчиком с папиным кошельком.

Первый поцелуй? Тоже она. Летняя практика. Мы убирались в физкультурном зале. Я мыл пол, а она что-то разбирала в кладовой. А потом как-то закрутилось все и я понял, тяжело дыша и пытаясь привести себя в порядок, что я стоял перед ней со стояком. Это было странно, но не чувствовалось, что это было унизительно. Я только покраснел, а потом мы смеялись. Долго-долго смеялись.

Что ж, воспоминания воспоминаниями, но пора в дом возвращаться.

На улице прохладно. Но это и хорошо. Это то, что сейчас нужно. А мне нужно понять, что дальше делать. Нужно освежить голову.

О, вот и дом. На втором этаже ее комната. Сейчас перед окном стоит мольберт. Да, я понял это безоговорочно, потому что уже привык к тому, что в кабинете она всегда так его ставила.Она говорит, что ей нужно больше света, хотя сама этой своей установкой загораживает естественный свет. Она всегда завязывает нелепый пучок, хотя может сделать косу, как делает это на ночь. Да, я это знаю. Откуда? Просто я стал зависим, зависим от того, чтобы увидеть ее перед сном. Увидеть как она мило приоткрывает рот, потому что ей не хватает воздуха. Аккуратный носик, как на него падает непослушная выбившаяся прядка.

Она выглянула из-за своей "баррикады". И тут же скрылась. Нашла недостающую часть для картины.

- Значит я должна была стать шлюхой?

- Что? Нет... Да...

Каким же нужно было быть идиотом! Куда делась способность убедительно врать? В ее глазах тут же померк тот огонек, что был раньше. она стала снова смотреть на меня так, как после увиденных шрамов. Она меня презирает. Но не ненавидит. Уж лучше бы гнала от себя, чем смотрела так. Так безразлично.

На часах только шесть утра, а она уже встала. Не пойму я ее никак... То встать никак не может, то вот так подскочит и все.

Половицы на первом этаже поскрипывают. Дом старый ведь уже. Поднимаюсь на второй этаж. В родительской спальне тихо. А вот в моей комнате, то есть в комнате Чарли, слышно какое-то копошение.

Да, Чарли сейчас в моей комнате живет. Вообще у нас есть гостевая, но из-за того, что редко сюда приезжаем, то обычно вещи все сбрасывали туда, так сейчас там не очень убрано.

Заглядываю в комнату. Она сидит на кресле. На моем мягком кресле. Спиной к двери. в ушах наушники, а у руках блокнот. Она снова рисует. Рисует портрет. Откуда я знаю? Посмотрел. Я часто наблюдаю за тем, как она делает зарисовки в этой маленькой книжечке. И чаще всего портреты.

- Я зла, Хазз. Очень зла. - произносит она, вытаскивая один наушник и поворачиваясь ко мне.

- Не называй меня так, прошу. - обидно становится жутко, она пренебрегает мной.

- Хазз? Но ведь это именно то имя, которым я должна тебя называть.

- Нет...

- Да! Я не мама твоя. И даже не сестра твоя. Я должна быть одной из твоих девочек!- последнее она произносит с надрывом и желчью в голосе.

Все это безразличие напускное. Она очень обижена на меня. Нет, не зла. Именно обижена.

- Малышка Чарли... - я присел рядом с ней и хотел провести ладонью по ее щеке, хотел убрать слезу.

- Не трогай меня, босс. - произнесла она сквозь зубы.

И тут я не сдержался. Пришлось встать и резко потянуть ее на себя. Попятившись к кровати, я остановился у самого ее края и посмотрела на девушку. Она молчала. Молчала и плакала. Теперь она была сломлена, как тогда... Когда я увидел шрамы.

- Молчишь? - прищурившись, я попытался в ее глазах разглядеть хоть что-то кроме обиды.

- Зачем я тебе? - опять этот вопрос. - Хочешь проверить, можно ли меня отдавать другим извергам изменяющим женам?

- Нееет...

- Тогда зачем? Зачем ты меня украл? Зачем держишь у себя? Зачем привез сюда? - у нее началась истерика, - Зачем...

Я не дал задать ей еще очень много глупых вопросов, просто ее поцеловал. Просто прижал ее к себе и прикоснулся губами к ее. Желая забрать боль и отчаяние. Сейчас я не понимал ни ее ни себя.

- Зачем ты опять меня поцеловал? - спросила она снова. - Зачем ты делаешь так, чтобы я хотела остаться?

Садясь на кровать и все еще держа Чарли в кольце своих рук, я усадил ее себе на колени и сказал только одно:

- Потому что я хочу, чтобы ты осталась.