Шаг
We were the Kings and Queens of promise
We were the phantoms of ourselves
(с англ. "Мы были Королями и Королевами обещаний,
Мы были призраками самих себя»)
Лето 2016
Слово за слово. Слово... за слово.
Я не хотела начинать разговор. Его и начала не я. Будь умнее – не ответила бы. Но когда ты ждешь сообщения полтора года, то даже мнимое безразличие уже не спасет. В тот момент, когда только задумался, что ждешь – ты пропал.
С первых сообщений Никите, два года назад, он стал для меня зависимостью. Потом, в жизни я часто встречала людей, которые так же полностью растворялись в диалоге. Ты теряешься. Хочешь писать больше и больше, узнавать, рассказывать и делить минуты одиночества. Делить минуты непринятия, минуты всестороннего безразличия. Потом это проходит. У большинства...
Теперь, я не давала себе забыться в этом общении. Он писал чаще, я отвечала реже. Прекращала диалог первой. Высказывалась короче и меньше делилась чем-то жизненным. Мы поменялись ролями. Но в отличии от него в прошлом, меня тянуло написать, и я сдерживалась. Он же тогда – был самим собой.
Из наших диалогов многого не узнать. Небрежный ответ: «Нет жены» — дал мне понять, что Карина пропала. Искренняя надежда, что это не вопрос жизни и смерти позволила мне не уточнять подробностей «таинственного исчезновения». Как и прежде – мне было плевать на его нынешнюю-бывшую-нынешнюю-бывшую. Потому, мы просто переписывались на отдаленные темы. Мама, от которой у меня тайн не было, осталась в неведенье такого общения. Я знала, что она не одобрит. Да и будет права.
Все превратилось в каламбур. Когда ты не хочешь говорить с человеком – не делаешь этого. Когда не хочешь сближаться, но жаждешь общения, то получаешь такой гибрид. Вербального урода. И эту «крошку Цахеса» нам приходилось взращивать.
– Че, как? – Никита потер глаза и сонно проговорил типичную фразу. Я не была уверена, что в вопросе был хоть грамм интереса, но почему-то всегда сдержанно отвечала.
– Нормально. Ты?
– Сойдет. Сегодня на футболе был...
Я молчала. Рассматривала иконки на своем рабочем столе и старалась не смотреть на Никиту. На миг вспомнилось, как он ходил на футбол раньше. Как приезжал домой и звонил мне. А потом все прошло.
– Давай встретимся?
От неожиданности я сначала не поняла о чем он говорит.
– Что?
– Встретиться предлагаю. В одном городе живем. В четверг, вечером. Место сама выбирай. Хотя я предлагаю повторить в парке Шевченко.
Внутренние разногласия орали в один голос и не позволяли определиться. Говорят, мы всегда знаем ответ сразу после вопроса. Но, что если это ни к чему хорошему не приведет?
Я часто заморгала и посмотрела в глаза парня, который внимательно следил за каждым моим движением. От такого зрительного изучения хотелось скрыться где-то под одеялом и не дать другому увидеть в тебе что-то скрытое, слабое. Покручивая кольцо на пальце, в голове проносилась кинолента последней нашей встречи. И сказать, что мне хотелось ее повторения — значит осознать, что кто-то здесь мазохист.
– Я... Не знаю. – Тихо, но с прежней твердостью сказала я.
– Супер-ответ. – Он закатил глаза. И это вызвало во мне радость. Странное воодушевление, что я раздражаю его. Что он не скрывает этого. И что промолчит, ведь хочет встречи.
– Я знаю. – Вырвалось с легким хохотом. Но в ответ появилось лишь быстрое бурчание Никиты.
– Ты все знаешь.
– Ага. – Довольный зевок и взгляд на часы – нас приветствовал второй час ночи.
И мы повисли в тишине. На грани ответов и вопросов. Повисли во мгновении. Я всматривалась в его голубоватое от свечения монитора лицо. Видела в зрачках блики и уже не опускала взгляд на губы, как делала это раньше. Никита, судя по всему, смотрел на клавиатуру. Я видела, как в нем роятся мысли. Как они строят домысли. Как он вспоминает. Соловьев был из тех людей, которых прочитать не так трудно, особенно если внимательно смотреть.
– Так, мне рано вставать. Спокойной ночи.
Проговорив на одном выдохе, я уже приготовилась выключать скайп.
– Кать, давай просто встретимся. Поговорим и...
– Блин, мне вставать рано, голова уже не варит.
– Ага, конечно.
Он махнул рукой и будто так и ждал, что я закончу разговор. Что ж, каждый получает то, чего ждет. Быстрое нажатие по красной трубке и полуживое лицо Никиты сменилось его же фотографией в профиль.
Скрипнув зубами от злости на саму себя, я плюхнулась на подушку. Ждать встречи, ждать сообщения, ждать тупой весточки полтора года и теперь просто отказывать. А все почему? Потому что не хочется снова попадать в сети миловидного паренька. Теперь у меня не было доверия, появилась проблема.
Мы не любим хороших. Но без ума от запретных. И никого нельзя в этом винить. «Запретный плод сладок», тут даже заядлый атеист не поспорит.
Хотелось взвыть от всего, что творилось внутри. Память одновременно подкидывала потрясающие моменты нашего общения и разрушала их желчью дней и месяцев после Никиты. Хотелось улыбаться от воспоминаний восьмого марта. Улыбаться от просмотра Оскара из разных стран, через переписки. И до чертиков ненавидеть каждый наш разговор о ней. Каждый разговор о моей работе. Никита умел колоть в самую больную рану. Нет. Не колоть. Он безжалостно бил кулаками. Пренебрегал, не верил, унижал и всегда ставил себя выше меня. Верить памяти нельзя. Она стирает все плохое. А что делать, если плохое она не стерла, но тебе плевать на это?
* * *
Утром я еле продрала глаза после ночного разговора. Хотя, если бы не угроза мамы, что поеду своим ходом, то так бы и страдала в кровати. В итоге: медленно, мучительно, мычительно – пришлось вставать. Не то, что я не любила маршрутки, просто ехать с утра на другой конец города было убийством двух часов. А курс английского ждал меня уже через час.
Собственно, на тех же курсах я просидела будто без ощущения пространства и времени. Рассказала о последней главе «Гордости и Предубеждения», получила в награду «Призрака оперы».
– Кать, ты в облаках с белогривыми лошадками, ей богу. – Оля, учительница с английского, без осуждения, но с удивлением смотрела на то, как я не могла застегнуть босоножки уже минуту. Она опиралась спиной на стену и казалась еще ниже ростом. Ее метр пятьдесят превращался во все метр тридцать, в припрыжку, с кепкой.
– Простите, вопрос один нужно решить, а я не могу понять, что выбрать. – Наконец получилось застегнуть злополучные босоножки и учительница подала мне сумку, которую все это время держала в руках.
– Небось вопрос любовный? – Она с шаловливыми искорками в голубых глазах вздернула аккуратный маленький носик и улыбнулась.
Мне же оставалось лишь покашлять и закатить глаза.
Если бы...
Тут и черт ногу сломает в отношениях. Ни любви, ни дружбы, ни ненависти. Мы бы сошли за прохожих, но почему-то мы не прошли. А остановились.
– Какая ж тут любовь, когда переезд на носу?
Оля поправила длинные темные волосы и закатила глаза.
– Будто бы сейчас это кого-то останавливает.
– И то правда. – Я в последний раз глянула на свое отражение в зеркале. Белое платье вроде бы лежало хорошо. Вечно-сухие губы поблекли. Волосы, с горем пополам, выглядели под стать жаркой погоде Киева. Темные круги под слишком большими глазами углубляли мой карий до практически черного. Ну прям девушка на миллион. Миллион просьб выспаться – На самом деле, думаю ступать ли на грабли еще раз.
– Если только очень хочется. – Звонкий смех Оли заставил немного расслабиться. Меня всегда поражало умение людей смеяться таким чистым голоском. Будто колокольчики звенели и от этого становилось легко-легко. Мы молча прошли к выходу, где колокольчики висели уже настоящие и учительница пнула дверь, которая вечно заедала. Улица накрыла раскаленным воздухом, и мы учащенно задышали. – Жара невыносимая. – Возмутилась Ольга.
Поблагодарив за урок, я вышла, но чуть не упала на крыльце. Благо вовремя схватилась за дверь.
– О боже, Екатерина, вернись на землю. И да, если станет легче то я всегда говорила, что если на грабли хочется наступить еще раз, значит урок не усвоен.
После тихого смеха и сотой благодарности за урок я таки вышла за калитку частного дома. К метро идти по пустырю двадцать минут. Вот тебе и время решить «убивающий» вопрос. А много это или мало – станет ясно в процессе.