Дочь прошлого

Никита стоял в трех метрах от меня, опираясь на машину. Крутил в руках телефон, держал в зубах сигарету и пронзал взглядом. Насквозь. Он не дернулся даже когда я подняла одну бровь и скрестила руки на груди. Лишь внимательно смотрел. Начинало казаться, что он приехал поглазеть на мартышку. А собственно да – зачем он здесь? Видимо, мой внутренний вопрос отразился где-то на лбу. По крайней мере Соловьев резко бросил сигарету в сторону и спрятал телефон в карман темно-красных штанов. Затем потер рука об руку и закатанные рукава белой рубашки немного дернулись вверх. Он приближался, без слов, только смотря своими темно-серыми глазами в саму душу. А я пятилась, без дыхания, только надеясь, что в моих темно-карих он не найдет ответов на свои вопросы.

– Мне нужно поговорить. – Он остановился и протянул ко мне одну руку. Видимо думал, что я сразу же побегу к нему, стоит руку протянуть.  Без улыбки, со строгим требованием он сделал еще один шаг ближе, но тут я не выдержала. Думает, что может меня заставить? Или диктовать свои правила?!

– Тебе нужно, ты и говори. – Спокойно отвечаю и безразлично смотрю в сторону. – Я тут причем?

­– Кать, ну прости, сорвалось тогда с языка...

Еще один шаг ближе. Еще один аргумент дальше. Он даже не понимает в чем причина разрыва. Я прищурилась и скрестила руки на груди. По виду можно было сказать, что Никита волнуется. Тяжелое дыхание выдавало, а еще какой-то странно-сосредоточенный взгляд. Он искал моей реакции и боялся что-то упустить.

– Я не хотел тебя так называть и... – с искренностью начал он, но меня это только больше выбесило.

– Ты что вообще тупой?! – мне хотелось как можно больше яда добавить этой фразе. Отравить ею все вокруг и не думать о последствиях со своей совестью, – думаешь, я из-за твоих эмоций прекратила все?

– Ну если из-за того, что я перенес то это вообще бред. – В заключение Никита еще цокнул да закатил глаза.

– Вот именно! Ты считаешь это бредом! Тебе плевать, что...

– Катя, я занятой человек! – Его рык стал катализатором моей злости. И я понимала, что мы сейчас просто два электрически шара. Два клубка нерешенных вопросов и несоединимых принципов. – Что мне было сделать?

– А что мне было делать, когда два года назад ты делал все тоже самое и прикрывался всем чем только мог!? – Закричала я, но тут же осеклась. Окна со спальни сестры выходили на эту улицу, и мама вполне могла бы услышать мои гневные возмущения.

– Тогда поставь себя на мое место. Мне нужно было в перерыве встречи с тобой говорить?!

– Да! – Я сделала шаг вперед и выставила палец, потакая, – по крайней мере, я бы верила, что ты занят, а не, что опять имеешь на досуге от меня свою женушку.

­– Что? А она тут причем?! – Он странно сказал это «она», будто бы презирал ее, хотя сложно сейчас понять. Два года назад он тоже мечтал бычок о ее глаз потушить, и это прямая цитата.

– Притом, что все повторяется. И как-то не хочется ставить на повтор полтора года с мыслями о полнейшем кретине!

– Спасибо! – Он развел руки в стороны, как бы показывая «вот он я» и волна еще большего отвращения накрыла с головой.

– Не за что, обращайся!

Какое-то время мы стояли молча на тихой улочке, даже солнце спряталось, будто бы не хотело нам мешать. Птицы замолкли и ветер перестал издеваться над пушистыми деревьями. Внезапно все вокруг наполнилось ароматом такой близкой осени. Дождей, холода вперемешку с жарой и подгнившего листья. 

Я держалась руками за свои же предплечья и смотрела в сторону. Не хотела даже встречаться взглядом с этим придурком. Уже собиралась просто уйти, как услышала тихое:

– Пожалуйста.

Не знаю, что было такого в этом слове, наверное, банальное детское волшебство, но внутри что-то клацнуло. И мне не столько хотелось слушать Никиту, сколько учесть слово. Учесть, что тот, кто просит – должен быть услышанным. И что для каждого просящего есть свой исполнитель. Сейчас – исполнитель я. Никто другой.

Мой голос застрял где-то в легких, но все же удалось выдавить:

– Только один разговор. И ты оставишь меня в покое.

– Если ты этого хочешь. – С наглой улыбкой ответил Соловьев. Видимо брал меня на слабо, раньше так постоянно было.

– Хочу. – Тихо, но четко произнесла. Так чтобы стало ясно, что у меня не было настроения играть. Не так. Не в эту игру.

Никита тут же потерял весь свой запал и мне даже обидно стало, что он так рано сдался. Тупая женская «недоступность» и «добивайтесь меня долго». Вместо, нормального ответа, он подкинул в руках ключи от машины и кивнул в сторону своего Пежо.

– О-о-о нет. Мое согласие – мои правила. Идем пешком. – Я глянула на машину, которая стояла вдоль всех парковочных мест и мысленно закатила глаза. – Только сначала припаркуйся нормально, а то мой папа таких парковщиков баранами называет.

Пока Никита переставлял машину, я набрала Настю, чтобы предупредить, что не смогу прийти. По голосам второй ее подруги я поняла, что Настюха то не пропадет и даже будет больше рада, если я не появлюсь. Единственное, я попросила ее в случае звонка мамы сказать, что я с ней, просто отошла в туалет. Встречи с Никитой закончатся сегодня, а значит один раз соврать и рассказать об этом через недельку другую – не считается враньем. Просто отсрочка.

Я редко обижалась на подруг, наверное, потому что у меня их не было толком. Мне нравилось проводить время одной, нравилось заниматься чем-то для себя и от себя. Чем старше ты становишься, тем меньше смысла в выражении «душа компании». Скорее даже, меньше значимости. Друзья – это невиданная роскошь, особенно, когда ты в другой стране живешь. И именно в другой стране осознаешь, что на самом деле на целой планете ты один. И нет, это не депрессивные мысли девочки-подростка, это реалии жизни, когда каждый лишь отдельная песчинка. Мы ведь даже прикоснуться друг к другу не можем, с точки зрения физики.

Недалеко от дома, на углу двух самых ветреных улиц прибилась маленькая кофейня, где было больше чаев, чем самого кофе. Мне нравилось ходить туда для зарисовок. Полностью стеклянные торцевые стены позволяли наблюдать за всем вокруг. Рисовать внезапные порывы ветра, уносящие вдаль улыбку или печаль. Нравилось, как дамочки всегда поправляют волосы, а мужчины подымают воротники пальто или же просто ежатся от холода. А вечером здесь всегда было две влюбленные пары, один парень с ноутбуком и три подружки. Будто каждый вечер люди приходили и им давали роли, кого играть сегодня.

Аромат ванильного чая и какао сразу наполнил легкие, стоило сделать шаг внутрь. Никите я сказала, что хочу этот ванильный чай, ибо идеальней его нет ничего, а сама пошла занять столик. Оглядываясь, вдруг поняла, что есть парень с ноутбуком, скорее даже мужчина, но не суть. Есть три подружки. Есть влюбленная пара. И есть мы с Никитой. Не пойми, что, сидящее за одним столиком, и пытающееся не убить друг друга.

Когда спустя три минуты молчания и помешивания напитков мне надоела наша тишина в шумном кафе, я не выдержала и спокойно сказала:

– Ты хотел говорить, я слушаю.

Никита в сотый раз перемешал пенку на своем каппучино и отложил ложку в сторону. Неужели.

– Я... Черт, это сложно. – Он грохнул кулаком по столу и из чашек, хлюпнув, немного вылились напитки.

­– Спокойнее, Халк. – Фыркнула я, пока вытирала салфетками стол. Благо в кофейне довольно шумно и никто толком не обратил на нас внимания. А то прямо разборки в стиле Кармелиты-Сеньориты.

– Это я тебя Халком называл.

– Не помню. – Ложь. Я помнила. Я очень хорошо помнила, каждое слово которым он меня называл.

– Короче. Вот. – Никита рылся в кошельке, и я отчего-то сразу напряглась. На черта мне его деньги? Немного отпрянув, я даже смотрела с опаской, что же он вытащит. Но в итоге, передо мной на столике лежал конверт. Весь измят и кое-где запачкан.

Когда мы только познакомились, Никита узнал, что я многим людям пишу письма, и попросил меня написать одно ему. Но письма имеют качество не доходить, потому однажды все десять конвертов, которые я отправляла то в Москву, то в Питер, то в Киев, то еще куда-то оказались пропавшими где-то между печаткой на приеме и печаткой на выдаче. Потом для Никиты я написала еще одно письмо и отдала лично в руки на нашей первой и последней встрече. Он обещал ответить. Что ж... Это не самый худший вариант. Ответить спустя полтора года.

Я уже потянулась к письму, чтобы вскрыть, но Никита резко меня остановил.

– Прочтешь потом.

В темно-серых глазах была какая-то очень для меня странная эмоция. Не отрешенности, не зависимости, а дикого интереса, смешанного с наглостью. Это такой взгляд... Когда ты хочешь что-то узнать, но намерено не делаешь этого, получая кайф от незнания.

Наклонив голову, я немного сощурилась, старалась увидеть что-то еще. Может скрытую эмоцию, или скрытый вопрос. Парень же просто хмыкнул и облокотился на спинку кресла.

– Это все, что ты хотел сказать? – Я пальцами показала невидимые скобки возле слова «сказать» и увидела, как Никита самодовольно потягивается.

– Да. – Довольный кот, ей богу. Улыбка до ушей и новый огонек в глазах.

– А отдать мне письмо у дома?

– Ты бы не прочла. Я тебя знаю. А так еще и кофе выпили.

Вот он, парень, который думает, что знает меня. На самом деле, даже ненавидь я его до чертиков, то прочла бы. Потому что, мне все интересно. И это качество иногда раздражает, но все же помогает уйти от конфликта.

Решив оставить этот факт без ответа, я поняла, что встреча закончена. Но потом внезапно осознлаа смысл письма на столе.

– Ах ну да. – С раздражением в голосе начала я. – Всего одна встреча, – снова выделила это в невидимые скобки, – во время которой, ты дал мне письмо. И оно явно обязывает меня на вторую встречу, или по крайней мере на ответ. Умно.

Довольный собой Соловьев еще больше изобразил удовлетворение от моих слов и улыбнулся шире. Теперь он и вовсе напоминал Чеширского кота.

– Потому что, у меня был хороший учитель. – Заключил он и в задумчивости провел пальцами по краю столика.

– Я не заставляла тебя отвечать. – Мой голос напрягся и на последней «а» словно немного поскользнулся.

– Но ты заставила меня довести тебя домой, чтобы получить мое письмо.

– В голове глупенькой девочки, такой жест значил был, что ты меня поцелуешь. Кто ж знал, что ты в то время уже целовал другую. – Я даже сама от себя не ожидала, что скажу это. Что миленьким голоском выпалю так резко и не подумаю. Но... как говорится, говоря не думая, мы говорим, что думаем.

Никита ошарашено смотрел на меня и только и делал, что моргал. Мне казалось, что сейчас на его лбу проявится надпись «ERROR». В конце концов он взял себя в руки и на выдохе протянул:

– Вот так поворот.

– Да, ты многого не знаешь обо мне. – Безразлично скопировав его фразу, я поняла, что больше парень ничего делать не собирается, потому решила не тратить время. – Так, я иду домой, спасибо за чай.

Одним глотком допив свой напиток, рука на автомате вкинула стикеры сахара в сумку и поправила волосы. Я не совсем понимала систему сбора денег на черный день календаря, но вот, что касается сахара – всегда знала, что лишним, такой сахарок, в сумке не будет. Да и не раз мой чай, кофе, а то и партия кексов, спасались стикерами из всех моих сумок.

Когда Никита стал быстро собираться со мной, я закатила глаза и поняла, что этот дурень собирается меня проводить. Потому резко осадила его:

– Не нужно меня теперь проводить, поцелуй в финале – не наша история.

Он на секунду оторопел. А потом фыркнул и пошел впереди меня, приговаривая:

– Вообще-то у меня машина утвоего дома стоит. А дорогу к нему я не помню.      

Понравилась часть, ждешь продолжение? Поставь звезду :)