Глава 1 Ридикюль под мышкой
Когда мне было пять лет, мы ещё не в деревне жили, а в городе. На море. С родителями и бабой Лизой. Но это было уже давно, поэтому я моря почти не помню - какое оно на ощупь и вообще.
Вон оно - за окошком, проплывает мимо. Интересно - обычно люди в море плавают, а тут море само. Это потому, что мы едем на поезде «Новосибирск - Анапа». Уже четвёртые сутки, между прочим. Скоро приедем.
- Валя, хватит в окно таращиться! Займись каким-нибудь делом, - кричит мама.
Интересно, это каким?
Мама постоянно так, но я уже привыкла. Просто у неё голос громкий из-за работы. А со стороны кажется, что она всё время злится. Незнакомые люди так думают.
Их в нашем купе двое. Хотя они вообще-то уже не незнакомые. Мы с ними ещё на вокзале в Новосибе познакомились. Пётр Сергеевич помогал маме затаскивать чемоданы, а Карина угостила меня «дамскими пальчиками».
Она очень красивая, Карина, в цветастом платье до пола. Не то, что я - с оладьей вместо лица. А у Карины глаза северного оленя. И волосы, когда она косу распускает, до самых пяток и ещё чуть-чуть по полу! Карина даже снималась в одной рекламе шампуня, но там её лица не видно - только волосы. Она королева эпизода.
А у Петра Сергеевича, наоборот, лысина блестящая, как будто её только что покрыли лаком. Я сразу заметила, ещё когда он возился с нашими чемоданами. Хотя Пётр Сергеевич тщательно её камуфлирует - наискосок. Откашляется, поплюет на расчёску и зачёсывает, зачёсывает - совсем как Жозефина, наш кот, когда умывается. Он тоже кашлял, особенно весной, если менялась погода.
А ещё я заметила, что ему нравится мама. Не коту, конечно, а Петру Сергеевичу (Жозефина маму терпеть не мог - всё время хватал её зубами за щиколотки. Но он уже умер). Пётр Сергеевич то и дело предлагает маме попробовать свою колбасу. Он, оказывается, мастер колбасных дел.
Но мама не любит колбасу. Она говорит, что порядочные люди её не едят. И к мужчинам она тоже равнодушна.
Хотя у нас в деревне и мужчин-то почти нет. Даже в нашем с мамой классе - она у меня классная руководительница - всего один мальчик, Фрунзик Акопян. Да и тот меньше всех ростом. Зато девчонок целых девять. И так у нас в деревне везде. Демографический перекос, как мама выражается.
А кота нашего звали Жозефиной, потому что раньше мы думали, что он кошечка. Но нет, оказалось, наоборот. Прошлым летом Жозефина наелся каких-то жуков и умер.
Мы похоронили его в саду, под георгинами. Он же чисто сиамский, а не какой-нибудь.
* * *
Мама пьёт кефир и морщится. Потому что Карина с Петром Сергеевичем купили у бабок на перроне пирожки с ливером и теперь их едят. А они же из собачатины! Но пахнут здорово!
Пейзаж бежит наперегонки с поездом ногами электрических столбов. От нечего делать я начинаю их считать, но потом бросаю.
Забираюсь на верхнюю полку, чтобы не нюхать пирожки, и рисую в альбоме бабу Лизу. У неё на голове маленькая шляпа с вуалью - называется таблетка. Ещё у Лизы кружевные перчатки и такой же зонтик от солнца. А под мышкой ридикюль. Баба Лиза стоит на высоком берегу и удит рыбу...
- Эй, ты, там, наверху! Пирожка пожуй! - улыбается мне снизу Карина. Она в больших наушниках и с ноутбуком на коленках.
- Ей нельзя, у неё несварение, - сочиняет на ходу мама.
Она на всё пойдёт, лишь бы я правильно питалась.
...У бабы Лизы блестящая красная удочка и такие же туфли на каблуках.
- Лиза, а где у тебя крючок? - я ем тёплые вишни из газетного кулька, а косточки выплёвываю вниз, в море.
- А зачем мне крючок? На крючок только рыба ловится, - у бабушки такой вид, как у памятника - капитальный.
- А ты что ловишь? - удивляюсь я.
- Я - мечту.
- Ничего себе! А какую?
- Заветную, понятное дело. Подержи, - баба Лиза отдаёт мне удочку, а сама достаёт из ридикюля помаду и красит губы. Они у неё, как мои вишни - красные-красные.
* * *
- Вы, Мария Викторовна, где останавливаетесь? У частников? - спрашивает Пётр Сергеевич. - А то я в «Жемчужине» местечко организую. Там трёхразовое питание и фитобар. Чего вам с дочкой у частников ютиться?
- Спасибо, мы не у частников, - говорит мама.
- А где же? - снова интересуется Пётр Сергеевич.
В вагоне душно, и лысина у него вся мокрая. Он вытирает её влажной антибактериальной салфеткой «Малыш».
- А я дикарём, с палаткой, - говорит Карина. - Смотрела «Три плюс два»?
- He-а. Тебе одной не страшно? - спрашиваю.
Хотя по Карине и так видно, что не страшно. Она вон какая бедовая - два раза была замужем!
- Вы, Мария Викторовна, зря отказываетесь, - продолжает Пётр Сергеевич. - На процедуры походите, отдохнёте. А девочку вашу можно воспитателям пристроить.
- Она вам что, щенок? - брови у мамы начинают ходить ходуном. - «Пристроить», надо же!
- Что вы! Вы меня не так поняли... - волнуется Пётр Сергеевич.
Бедный. Просто он к маме за четыре дня ещё не привык.
- Вы не волнуйтесь, - говорю я с верхней полки. - Мы с мамой домой едем, на постоянное место жительства.
- Валентина! - цыкает на меня мама.
- То есть как это? - не понимает Пётр Сергеевич.
- У нас там дом есть, - говорю. - Да. И папа тоже у нас там есть.
- Я что-то не понимаю... - лысина у Петра Сергеевича становится бордовой, как солнце за окном. - Что же вы мне голову тогда морочили?
- Перестаньте, - одёргивает его мама. - Никто вам ничего не морочил. Напридумывали себе!
- Пошли, чего покажу, - говорит Карина и уводит меня из купе.
* * *
Мы стоим в тамбуре. Карина курит тонкую сигарету в костяном мундштуке и похожа на Рокси из «Винкс».
- А что я такого сказала? - говорю я.
Со взрослыми почему-то всегда так. Соврёшь - куча недовольства, а скажешь правду - вообще из штанов выпрыгивают.
- Проза жизни! - Карина выпускает голубой дым из ноздрей. - Забудь!
Красиво.
Но, вообще-то, это не совсем проза жизни.
Вообще-то, дома у нас с мамой пока нет. Мы его будем снимать. Вернее, даже полдома.
И папы у нас тоже нет.
- Подъезжаем, - говорит Карина и тушит сигарету. - Ты писать мне будешь, Валентина Батьковна? Я тебе электронку оставлю.