Вызов. Труп.
Девчонка сидела на кафельном полу, задыхаясь в слезах. По рукам текла алая кровь, а белая майка стала красной.
Боль внутри была жгучая, как пламя. И виноватая. Всего пару часов назад она разорвала отношения. Не потому, что встретила кого-то. Просто... перестало щемить сердце при его взгляде. Стало пусто и тихо. А он, наверное, сидит сейчас в их — нет, уже в его — холодной квартире и не понимает, как так вышло. Ждет, что она одумается, вернется. Он так и не сдал её ключ. И она вместо этого сидит тут, в чужой ванной, и режет вены, потому что не может вынести этой тишины в себе и той боли, которую оставила в нем. Это так по-свински. И так невыносимо.
Мысли оборвал скрип двери. В проеме — силуэт высокого парня. Увидев кровь, он резко шагнул вперед и опустился рядом на колени.
— Как зовут? — спросил он, и голос его дрожал — не от страха, а от срочности.
— Крис...тина.
— Кристина, слушай меня, — он крепко взял ее за подбородок, заставил поднять глаза. В его взгляде была настоящая тревога. — Дыши. Я помогу.
Он бросился к шкафчику, распахнул его. Пусто. Ни бинтов, ничего. Его глаза метнулись к полотенцу на крючке, но он тут же сжал кулаки.
— Черт, тут же полный дом чужих... — он провел рукой по лицу, паника нарастала. — Нужно жгут наложить хоть чем-то...
Его взгляд упал на ее майку. На ткань, которая уже была мокрой от крови.
— Снимай майку, — приказал он, и в голосе уже не было просьбы. — Быстро.
— Она от Рик Овенс... — простонала она, последняя попытка ухватиться за что-то свое, что не связано с той пустотой и с тем парнем у телефона.
— Я знаю! — почти крикнул он, и в его глазах горело настоящее отчаяние. — Я не буду ее рвать. Я использую ее как есть. Сними!
Она, рыдая, стянула майку. Он взял ее, еще теплую от тела, и быстро, почти профессионально, свернул в тугой валик. Потом аккуратно, но сильно прижал этот валик из дорогой, окровавленной ткани к самым глубоким порезам на ее руке.
— Держи тут, — сказал он, прижимая ее же пальцы к майке. — Сильно прижимай.
Кристина взвыла — сквозь туман прорвалась дикая, живая боль от давления.
— Больно! Убери!
Он не убрал. Но в этот момент с ним что-то произошло.
Вся тревога, вся ярость, вся эта живая суета с его лица исчезли. Словно кто-то выдернул шнур. Его лицо стало пустым, гладким, как маска. Он смотрел не на ее боль, а на свои собственные руки, будто наблюдал за работой постороннего человека.
Молча, методично, он начал обматывать ее руку вместе с прижатой майкой рукавами и полой этой же майки, создавая толстый, нелепый, но плотный бандаж. Получился кокон из дорогой белой ткани, теперь быстро буреющей от крови.
— Терпи, — сказал он ровным, безразличным голосом, завязывая последние узлы. — Все уже не важно. Тот парень, квартира... все.
Она била его свободной рукой по плечу, кричала. Как он посмел? Как он узнал?
— Кончено, — перебил он ее крик тем же безжизненным тоном, будто просто констатировал факт. Он снял с себя свою черную футболку и натянул ее на нее поверх этого страшного свертка на руке.
— Теперь спи.
И ее сознание не уснуло, а провалилось в черную дыру. Ни снов, ни мыслей. Пустота.
А когда она открыла глаза, было утро. Шесть часов. На руке — толстый, неудобный сверток под чужой футболкой. В голове пронеслось: «Он, наверное, все еще ждет...» Но звонок от коллеги о трупе перебил эту мысль. Надо ехать.
И она поехала. Даже не подозревая, что вещественное доказательство — ее собственная, пропитанная кровью майка — все еще туго обмотана вокруг ее руки, как напоминание обо всем, от чего она пыталась сбежать.
***
— Протокол ограждения составили? — Кристина не глядя протянула руку, не отрывая взгляда от трупа. Голос ровный, пустой.
— Да, но ты опоздала.
Она кивнула, натягивая перчатки. Вошла в периметр.
Тело. Мужчина. Голый. Татуировки. Кроссовки Геобаскет. И — отсутствие двух пальцев на правой руке. Ампутация. Жестокая, неровная. Словно чем-то тупым, с размаху. Лопатой, например. Мысль пронеслась в голове готовая, цельная, как воспоминание. Она моргнула, отогнав её.
На шее — узор порезов. Чёткие, неглубокие линии, образующие... цепь. Кончиком чего-то тонкого и острого. Шпилькой. Вторая мысль, такая же ясная и неотвязная.
Она сфотографировала тело. Присела рядом, включив ультрафиолет. Вспышка высветила микрочастицы грунта под ногтями жертвы и... едва заметные царапины вокруг ран на шее. Царапины от неуверенной руки. От дрожи.
— Следы говорят, что ампутация произведена орудием с широкой, но неострой режущей кромкой, — вдруг, не думая, проговорила она вслух, будто читая заключение. — Возможно, садовым инвентарём. А узор на шее... нанесён тонким, колющим предметом. Возможно, женским аксессуаром. Шпилькой.
Она замолчала, застыв. Откуда эти слова? Откуда такая уверенность? Коллега смотрела на неё с удивлением.
— С чего ты взяла? — спросила Лиза.
Кристина резко встряхнула головой, ощутив холодный пот на спине.
— Гипотеза, — буркнула она, отвернувшись. — Просто... логика. Нужно проверить почву на следы железа и поискать возможное орудие.
Она заставила себя двигаться дальше. Телефон. Пакет. Отпечатки. Но её руки слегка дрожали.
— Заряжен. Оставлен умышленно, — сказала она уже монотонно, как автомат, стараясь заглушить навязчивый внутренний голос, который шептал: Ты знаешь. Ты ведь знаешь, как хрустнула кость. Как скрипел металл о позвонки.
Закончив, она отступила за периметр и закурила, чтобы унять дрожь в пальцах. Разговор с Лизой о назначении она вела на автопилоте, её мысли были там, в лесу, который она вроде бы видела впервые. Но почему она так точно представила и лопату, и шпильку? Как будто держала их в руках.
В отделе, за звонками, эта тревога притихла, ушла вглубь. Но когда она смотрела на повязку на своём запястье, под ней будто зудели старые шрамы и... свежие ссадины на костяшках пальцев. Как будто от держания чего-то тяжёлого и неудобного.
Следующий день. 9:00. Отдел.
Кристина вошла, поставила сумочку на стол. Её рука под рубашкой туго перебинтована.
— По телефону Дмитриева есть данные? — спросила она, направляясь к своему компьютеру.
Лиза, не отрываясь от монитора, бросила через плечо:
— Телефон в лаборатории. И да, займешься им сама. Гришин в Ярославле, его мать умерла. Приказ начальства — пока ты руководишь СОГ. Так что все звонки, допросы и бумаги — твоя головная боль. Поздравляю, Францевич.
В голосе Лизы сквозила язвительная усмешка. Кристина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от нового груза обязанностей, а от чего-то иного. Это назначение казалось нелепой случайностью, слишком вовремя.
— Поняла, — сухо ответила она. — Координаты матери Дмитриева?
— На столе. И поторопись, она уже обзванивает все больницы.
В лаборатории. Телефон лежал под стеклянным колпаком, уже обработанный порошком. Пароля нет. Кристина включила диктофон и, надев перчатки, извлекла аппарат.
— Извлекаю список последних вызовов. 04:10 — «Мама», пропущенный. 03:36 — «Дима», входящий. 21:25 — «Любимая», входящий.
Логика должна была быть железной: первым делом — родственник для опознания. Но её рука сама потянулась к стационарному телефону. Палец набрал номер «Димы» будто сам собой. Словно её вела не служебная необходимость, а тёмный, навязчивый импульс. Он знает. Он должен знать. Его голос...
— Алло? — в трубке раздался молодой, взволнованный голос.
— Здравствуйте. Криминалист МВД России, Францевич. Провожу проверку по факту обнаружения тела. Вы знакомы с Сергеем Дмитриевым?
— Сережей? Да, мы друз... Подождите, какое тело? Что случилось? Он что, в ДТП? — паника в голосе была живой, настоящей. И в его интонациях, в тембре было что-то... до мурашек знакомое. Не вчера. Где-то в глубоком прошлом.
— Не могу раскрывать детали на данном этапе, — голос Кристины звучал ровно, как по мануалу. — Уточните, когда вы виделись с ним последний раз?
— Вчера... на вечеринке. Он уехал рано, около пяти утра. К своей девушке. Скажите, что с ним? Он жив?
— Сергей Дмитриев скончался. Расследуется уголовное дело. Ваше присутствие потребуется для дачи показаний. Прошу вас явиться завтра в 10:00 в отдел по адресу...
— Скончался... — голос в трубке будто осел, стал плоским. — Убит?
Вопрос прозвучал не как догадка, а как... констатация. Без надрыва, почти шёпотом.
— Расследование установит все обстоятельства, — автоматически парировала Кристина, но её собственную речь перекрыл внутренний голос: Он не спросил «как?». Он сразу сказал «убит».
— Завтра в десять, — повторил он тем же странным, отстранённым тоном. — Понял.
Связь прервалась. Кристина медленно положила трубку. В ушах звенела тишина, смешанная с эхом этого голоса. Это была не реакция друга. Это была реакция... кого?
Она с силой тряхнула головой. Процедура. Нужно звонить матери.
Набрав номер, она приготовилась к истерике.
— Алло?! — женский голос сорвался на крик. — Кто это? Вы из полиции? Вы нашли Сережу?
— Говорит криминалист Францевич. Ваш сын, Сергей Дмитриев, обнаружен. Для опознания и формальной идентификации необходимо ваше присутствие сегодня в 19:00 в морге при ГКБ №...
— Обнаружен... — в трубке послышался резкий вдох. — Он... он в больнице? Он жив? Ранен?
— К сожалению, констатирована смерть, — Кристина говорила чётко, как отбарабанивая, стараясь не слышать нарастающих рыданий. — Приносим соболезнования. Подробности вам сообщат в морге. Предупреждаю, вид тела... может быть шокирующим.
— Нет... нет, нет, нет... — голос матери превратился в монотонный стон. — Кто... кто это сделал?
— Расследование начато. Прошу вас сосредоточиться и приехать в указанное время. Вам окажут необходимую помощь. — Она положила трубку, отрезая очередной вопль.
Руки у неё были ледяными. Она посмотрела на запись в блокноте: «Дима. Завтра, 10:00». А ниже: «Мать. Морг, 19:00».
Порядок действий был нарушен. Она позвонила потенциальному свидетелю раньше, чем уведомила родственника. Непрофессионально. Но почему-то мысль о том, что Дима уже знал, что Сергей не просто умер, а именно убит, беспокоила её гораздо сильнее. Это знание висело в воздухе, липкое и необъяснимое, как запах крови, который, казалось, до сих пор стоял у неё в ноздрях.