Брендовый бред
— Ты красивая... — начал Дима, но голос его на середине фразы сбился, будто переключили трек. Он моргнул, и взгляд на секунду стал стеклянным. — Это... Ив Сан Лоран?
— А ты каждую коллекцию знаешь? — попыталась посмеяться Кристина, но смешок вышел сдавленным.
— Юбка 2000-х, реликвия. Осень-зима, шоу было в...
— В старом гараже, — перебил он, не отрывая от неё пустого взгляда. — Модели падали. Одну увезли на «скорой». Я там был.
Он этого не мог видеть. Шоу было за десять лет до его первых клипов.
— Вещь сразу кричит, от кого она, — продолжил он, и его пальцы потянулись к коже её юбки, но не коснулись, замерли в сантиметре. — Она кричит, понимаешь? Тихим таким, шелковым голосом, кричит:
«Я стою дороже, чем твоя жизнь».
Кристина была одета с головы до пят: сапоги SL/06, кожаную юбку-миди с тремя молниями сбоку (та самая, архивная), темно-серый бомбер от Мейсон Марджела, под которым была простая белая майка — но майка, как она теперь заметила, была без лейбла, как будто только что сшита из бинта. Она отвела взгляд.
— Знаешь, Сан Лоран — мой любимый бренд, — сказала она слишком быстро, чтобы заполнить звенящую тишину. — И Валентино, но у них слишком акцентные вещи, явно не под... меня.
Она запнулась, потому что Дима не слушал. Он внимательно разглядывал свою ладонь, будто читал невидимый текст.
— Диор, — внезапно выдохнул он.
— Что?
— Диор. Старый. Годов так 80-х. Их шрифт... — Он поднял на неё глаза, и в них вспыхнуло что-то детское и испуганное. — Их шрифт был как следы от каблуков на паркете. А сейчас... ты видела, как они его обновили?
— Да, это просто ужас, — прошептала Кристина.
— Это не ужас, — поправил он шёпотом. — Это стёрли. Следы стёрли. Теперь никто не докажет, что они там были. Умно, да?
Он улыбнулся. Уголки его губ подрагивали.
— Мне кстати не так интересны бренды, — заговорил он снова, и тон стал обыденным, как будто диалог только начался. — Версаче и диор — они как будто женские. Мейсон Марджела, Енфантс Ричес, Хром Хартс... — Он перечислял названия, методично, как заклинание. — Да и Баленсиага люблю. Особенно то, как он прятал лица. Прятал, понимаешь? Потому что под маской всегда... пустота. Или другое лицо.
Он налил ей вина. В бокале, от «Баккара», жидкость была гуще обычного и отливала не рубином, а чем-то бурым, почти чёрным в свете люстры.
— Нефор, — выдавила из себя Кристина, пытаясь вернуться к игре. — Ну, скажи, Том Форд — ахуенный. Но у меня от них только очки. К сожалению.
— Очки, — повторил Дима задумчиво. — Они ведь не для того, чтобы лучше видеть. Они для того, чтобы спрятать взгляд. У тебя красивый взгляд. Мёртвый. Как у куклы из моей старой коллекции. Я её сжёг.
Ребята якобы поужинали. Кристина двигала вилкой по тарелке, где стейк таял, превращаясь в серую, холодную массу, похожую на глину. Дима говорил. Он рассказывал, как скучает по студии, по сцене, но не ездил туда. Он объяснял, что зеркала в гримёрках теперь показывают не его, а длинный пустой коридор. Что микрофоны на сцене ловят не голос, а тихий плач.
— Может, смерть друга?— сказала Кристина, и её собственный голос прозвучал чужим.
— Какого друга? — искренне удивился Дима. Он отломил кусочек хлеба, посмотрел на него и положил обратно.
— У меня нет друзей. У меня есть только ты. И наши общие... воспоминания. Ты же помнишь?
Она не помнила. Она видела только его лицо, плывущее в полумраке ресторана, и слышала тихий, навязчивый шелест — будто кто-то за её спиной перебирает страницы глянцевого каталога, страницу за страницей, на котором все модели на фотографиях имеют её лицо.
Утро.
Утро. Она проснулась от его поцелуев в плечо. Ночь была медленной, тихой, не похожей на весь прошлый ад.
— Доброе, — прошептал он, и в его голосе хрипела та самая песенка, которую он напевал ей накануне.
Он принёс кофе. И коробку. Маленькую, в бежевой бумаге, с чёрной лентой.
— Нашёл, — просто сказал он.
Она развязала ленту. Внутри — чехол от Dior с тем самым шрифтом. В чехле — розовые очки, архивные, невероятные. И крошечная палетка-клатч. Сокровище.
— Дима...
— Ты стоишь дороже, — перебил он, целуя в висок. — Примерь.
Она подошла к зеркалу, надела очки. Идеально. Он обнял её сзади, отражаясь с улыбкой.
И в этот миг её взгляд упал на его отражённые руки, в которых будто сверкнуло серебряное лезвие, а потом чуть ниже — на кресло у туалетного столика. На нём была небрежно брошена его чёрная футболка. И поверх неё — белая, мятая майка. Её майка.
Та самая, от Рик Овенс. Та самая, в которой она сидела на полу ванной, когда жизнь стекала с неё алыми ручьями.
Она застыла. Майка была безупречно чистой, выстиранной, но в утреннем свете, под определённым углом, на её белизне проступали слабые, едва заметные разводы. Не пятна. Скорее, тени. Тени, которые складывались в ужасно знакомый узор — как будто рукава и грудь были когда-то пропитаны чем-то тёмным и густым, что не отстиралось до конца.
Она не дышала. Отражение Димы в зеркале улыбалось.
— Что-то не так? — спросил он, его голос был прямо у неё в ухе.
Она моргнула, резко отвела взгляд. Посмотрела на кресло прямо. Майка лежала там. Совершенно белая. Никаких пятен. Только складки дорогой ткани. Игра света. Паранойя.
«Бред», — с силой вытолкнула она мысль, разворачиваясь к нему спиной к зеркалу, чтобы больше не видеть ни отражений, ни кресла. Она вцепилась в него, целуя так, как будто хотела стереть увиденное с собственной головы.
Написала в телефоне дрожащими пальцами: «Приедешь?»
— Я уже здесь, — он улыбнулся, прижимая её к себе, и они снова забыли обо всём, кроме настоящего. Оно было тёплым, живым и так хотело быть единственной правдой.
Он куда то ушел.
Через полтора часа в дверь постучались. Дима стоял на пороге с огромной коробкой и дизайнерским пакетом.
— У тебя милые животные, — сказал он, заходя. — Это им.
— Они отблагодарят, — улыбнулась Кристина, чувствуя, как тепло от утра возвращается.
В пакете оказались свитерок и ошейник для шпица от Chanel, винтажные, из восьмидесятых. В коробке — керамические миски Tiffany и лежанка для кота от Dior, та самая, из коллаборации с Ким Джонсом. Невероятные, невозможные вещи.
— Почему им? — спросила она, наблюдая, как её ориенталка Ницца мурлыкает, уткнувшись в лежанку, а кот в голубом свитерке важно вышагивает по комнате. — Это же безумно мило.
— Я всегда боялся заводить своих, — ответил он, глядя, как она гладит собаку в ошейнике с логотипом.
— Боялся ответственности. А ты... ты создала здесь целый мир. Тёплый. Мне захотелось быть его частью. Хоть так.
Она посмотрела на него — красивого, немного неловкого, с подарками для её «детей». Сердце сжалось.
— Я люблю тебя, — сорвалось с губ само, тихо и безвозвратно.
Он не сделал вид, что не расслышал. Он просто улыбнулся — мягко, без привычной хищной уверенности.
— Давай сделаем так, чтобы они стали нашими, — сказал он спокойно. — Общими.
— В смысле? — прошептала она.
— В смысле жить вместе. Быть семьёй.
— Да... — выдохнула она, и в этом слове было облегчение, страх и безумная надежда.
Он обнял её, и всё снова встало на свои места. Было хорошо. Совершенно. Только почему-то её взгляд снова скользнул к прихожей, где на кресле лежала та самая, идеально белая майка Рик Овенс. И на секунду показалось, что подпись на ярлыке — не та. Что бирка другого цвета. Но, конечно, это просто игра света. Просто память подсказывает детали, которые стёрлись. Неважно. Важно то, что он здесь, и он говорит «семья».
Он целовал её шею, а она смотрела в окно на осеннее небо и думала, что, кажется, нашла то, что так долго резала в себе в поисках.