Бонусная глава два. Проект «Рорри».

Микаэль.

Суббота, казалось, была создана специально, чтобы мучить меня. Шесть дней в школе я жил в предвкушении этого момента, а когда он наступал — я впадал в ступор. Мой мозг превращался в желе, язык прилипал к нёбу, а руки становились липкими и противными. Я ненавидел субботы. И одновременно жил только ими.

Окно моей комнаты выходило на задний двор, но я всё равно сидел на подоконнике в гостиной, лицом к улице. Так, чтобы видеть подъездную дорожку. Телефон лежал рядом, экран был тёмным, но я каждые тридцать секунд проверял уведомления. Мама, проходя мимо, бросала на меня понимающие взгляды, от которых хотелось провалиться сквозь землю. Она делала вид, что ничего не замечает, но это делало только хуже.

Рорри сказала, что зайдёт в два. Я написал ей в одиннадцать утра, уточнил, не передумала ли. Она ответила смеющимся смайликом. Потом я написал в час дня, спросил, не хочет ли она, чтобы я встретил её у ворот. Ответа не было десять минут, и я успел похоронить себя, нашу будущую совместную жизнь и все возможные варианты развития событий в этой вселенной. Потом пришло простое: «Не парься, скоро буду».

Не парься. Легко сказать.

Я слышал, как в кабинете отца тихо гудит компьютер, как мама возится на кухне с какими-то травами — она в последнее время увлеклась выращиванием розмарина и базилика на подоконнике. Мир в доме был наполнен привычными, уютными звуками, которые обычно меня успокаивали. Но сегодня каждый из них резал слух, как ножом по стеклу.

Я поймал своё отражение в стекле. Высокий, тощий, с вечно взлохмаченными волосами, которые не желали укладываться даже тоннами геля. Зелёные глаза смотрели на меня с осуждением. «Ну и рожа у тебя, Микаэль», — подумал я сам про себя. — «Она посмотрит на тебя и сразу развернётся».

Я ненавидел свои руки. Они были слишком длинными, слишком неуклюжими. В прошлый раз, когда мы делали проект в библиотеке, я уронил стопку книг, и грохот был такой, что весь читальный зал обернулся. Рорри тогда засмеялась, но это был добрый смех, не злой. Она вообще много смеялась. Её смех был похож на колокольчики, если бы колокольчики могли быть тёплыми и мягкими. Она носила свои шоколадные кудри распущенными, и они прыгали в такт её движениям. У неё были огромные карие глаза, в которых, казалось, можно было утонуть, и она постоянно что-то рассказывала, жестикулируя так активно, что иногда задевала меня локтем.

— Скорро, скорро, — говорила она, когда извинялась, и это звучало как песня.

Я учил итальянский ради неё. Три месяца. Каждый вечер. Отец сначала удивлялся, потом перестал, заметив мой учебник, заложенный закладками. Он ничего не сказал, но однажды вечером я застал его в кабинете за чтением «Божественной комедии» на итальянском. Он поднял на меня взгляд и спокойно произнёс: «Если уж учить, то на лучших образцах. Могу помочь с грамматикой». Мы просидели тогда до часу ночи, разбирая конструкции, о которых в моём школьном учебнике даже не упоминалось.

Время тянулось, как резина. Стрелки часов застыли на мертвой точке. Я уже хотел написать ей снова, когда в стекле увидел движение.

Машина, которую я не знал, медленно въехала на нашу подъездную дорожку. Старенький, но ухоженный «Мини Купер» смешного голубого цвета, какой бывает только у мороженого. Моё сердце пропустило удар, а потом пустилось в галоп.

Я спрыгнул с подоконника так резко, что ударился коленкой об угол столика, и, подавив ругательство, кинулся к входной двери. В холле столкнулся с мамой. Она улыбалась той самой улыбкой, от которой хотелось умереть на месте.

— Я открою, — выпалил я, опережая её на два шага.

— Конечно, конечно, — пропела она, и я готов был поклясться, что в её голосе звучало злорадство. Мать. Моя собственная мать надо мной издевалась.

Дверь. Ручка. Она была холодной и скользкой от моих вспотевших ладоней. Я дёрнул её, чуть не сорвав с петель, и замер.

Она стояла на пороге. Реальная. Живая. Не в телефоне и не в моих мечтах.

Солнце светило ей в спину, создавая вокруг её кудрей сияющий ореол. На ней было лёгкое цветастое платье до колен и белые кеды. В руках — большая холщовая сумка, из которой торчали какие-то учебники и край планшета. Она улыбнулась, и у меня перехватило дыхание.

— Чао, Микеле, — сказала она, и это «Микеле» — моё имя на итальянский манер — прозвучало как музыка, от которой по позвоночнику побежали мурашки. — Я не опоздала?

— Н-нет, — выдавил я. Мой голос звучал хрипло и чуждо. — Ты вовремя. Даже рано. То есть… не рано, а… заходи.

Я отступил в сторону, пропуская её, и тут же осознал, как выглядит наш холл со стороны. Огромный. Слишком огромный. С этими дурацкими картинами, которые отец коллекционировал, и мраморным полом, на котором любой звук разносится эхом. Всё вдруг показалось мне чужим, показным, неправильным.

Рорри вошла, оглядываясь с искренним любопытством. Её глаза скользили по стенам, по лестнице, по вазе с цветами на консольном столике. Она не выглядела запуганной или подавленной — только заинтересованной.

— У вас красиво, — просто сказала она. — Совсем не похоже на то, что я представляла.

— А что ты представляла?

— Ну… — она задумалась, и этот момент задумчивости был таким милым, что я забыл дышать. — Что-то более мрачное. Как замок вампира. А тут… светло. И пахнет вкусно.

Из кухни показалась мама. Я внутренне сжался, готовясь к самому страшному. Но она просто улыбнулась Рорри той самой своей улыбкой, которая всегда успокаивала меня в детстве, и сказала:

— Привет. Ты, наверное, Рорри? Я Габриэлла. Микаэль много о тебе рассказывал.

Я мысленно застонал. «Много рассказывал» — это было катастрофой. Что именно я рассказывал? Зачем? За что?
Но Рорри только рассмеялась — тем самым смехом-колокольчиками — и ответила:

— Надеюсь, только хорошее. А вообще, он у вас молчун. В школе всё время в телефоне сидит или в книжках. Приходится его растараторивать.

— Это точно, — поддержала мама, и они обменялись понимающими взглядами, от которых мне стало одновременно тепло и неловко. Будто меня обсуждали, но по-доброму.

Из кабинета вышел отец. Вот тут я действительно испугался. Этхан Доррес в домашней обстановке был… ну, он был Этханом Дорресом. Даже в джинсах и простой футболке он излучал ту самую ауру, от которой у моих одноклассников подгибались колени, когда они узнавали, кто мой папа. Высокий, с этими своими пронзительными глазами, он появился в холле, и мне показалось, что свет слегка померк.

Но Рорри не испугалась. Она посмотрела на него с тем же любопытством, что и на холл, и вдруг выдала по-итальянски:

— Буонджорно, синьор Доррес. Пьячере ди коносчерла.

Мои глаза расширились. Откуда она знает? Мы же договаривались, что итальянский — это «проект»!

Отец замер на долю секунды, а потом, к моему полнейшему шоку, ответил ей на чистейшем итальянском. Я не понял ни слова, кроме того, что это было вежливо и, кажется, даже с оттенком одобрения.

Рорри рассмеялась и повернулась ко мне.

— Твой папа классный. Сказал, что рад познакомиться с девушкой, из-за которой его сын выучил больше итальянских слов за три месяца, чем он сам за год в университете.

Я покраснел так, что, наверное, мог конкурировать с пожарной сигнализацией.

— Я… ну… это… для проекта.
— Конечно, для проекта, — она подмигнула, и я понял, что пропал окончательно. Безнадёжно. Навсегда.

Мама предложила чай, и мы переместились на кухню. Там, за большим деревянным столом, где наша семья обычно проводила вечера, всё вдруг стало проще. Рорри рассказывала о Милане, о своей неаполитанской бабушке, которая научила её готовить настоящую пасту, о том, как странно оказаться в новом городе, где все говорят на другом языке, и как она рада, что я, «этот молчун с телефоном», оказался нормальным.

— Он сначала мне показался каким-то задротом, — честно призналась она под аккомпанемент моего внутреннего крика. — Сидит, в словарь пялится. А потом я попросила ручку, и он так покраснел, что я поняла — нет, человек.

— Я не краснел, — попытался возразить я.

— Краснел, краснел, — закивала мама, и они с Рорри снова рассмеялись. Предательство было полным и всеобщим.

Отец сидел в углу кухни с чашкой чёрного кофе, больше молчал, но я видел, как он наблюдает. Не осуждающе — изучающе. Как он умел. И когда пауза затянулась, он вдруг спросил:

— Рорри, это сокращение от какого имени?

Она не смутилась.

— От Лоренцо. Родители ждали мальчика, а родилась я. Вот и назвали Лоренца. А все зовут Рорри.

— Красивое имя, — сказал отец, и в его голосе не было привычной стали. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — кажется, узнавание. Той самой, другой инаковости, которую он всегда чувствовал лучше всех.
Я вспомнил, что папа говорил мне о маме, когда я был маленьким. «Она не такая, как все. Она не боится». Рорри была такой же. Не боялась. Даже моего отца.

Потом мы поднялись в мою комнату — делать «проект». Я закрыл дверь, и вдруг оказалось, что мы здесь вдвоём. В моей комнате. Где на стене висели постеры моих любимых групп, где на полке стояли модели самолётов, которые я собирал когда-то в детстве, где пахло мной. Моим пространством.

Рорри села на пол, скрестив ноги, и достала из сумки свой ноутбук. Я устроился напротив, стараясь не думать о том, как близко мы находимся. Но думать об этом было невозможно, потому что каждый раз, когда она поправляла волосы, её рука пролетала в нескольких сантиметрах от моей.

— Итак, — начала она деловито, — мой английский с каждым днём становится лучше благодаря тебе, а твой итальянский…

— Мой итальянский всё ещё ужасен, — признался я.

— Вовсе нет. Ты вчера сказал «ми пьяче» без акцента. Почти.

— «Ми пьяче»? — переспросил я. — А что это значит?

Она замерла. Её щёки слегка порозовели.

— Это… ну… это значит «мне нравится». Но в Италии так говорят не про еду, а… ну, когда человек нравится. Ты вчера сказал это, когда я… когда я рассказывала про бабушку. Я подумала, ты знаешь.

Я завис. Я сказал это вчера? Я вообще не помнил. Просто смотрел на неё, слушал про её бабушку, про Неаполь, про море, и что-то само сорвалось с языка. Обычно я запинался, подбирая слова. А тут — само.

Тишина в комнате стала другой. Не неловкой, а какой-то… звенящей.

— Я не знал, — честно сказал я. — Просто сказал. Наверное, потому что… ну…

Я замолчал. Я не умел говорить такие вещи. Не умел вообще. В моей семье отец учил меня, что слова — это важно, но поступки — важнее. Что любовь — это ответственность. Что защищать — значит делать, а не говорить. И я вдруг остро осознал, что не знаю, что делать сейчас. Какой поступок будет правильным.

Рорри смотрела на меня. Её карие глаза в полумраке комнаты казались почти чёрными. В них отражался свет от экрана ноутбука.

— Ты странный, Микеле, — сказала она тихо. — Ты почти ничего не говоришь. Но когда говоришь… это всегда важно. Ты не треплешься зря. Это редкость.

Я не знал, что ответить. Во рту пересохло. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты тоже странная, — выдавил я. — Ты говоришь много. Но это… это не раздражает. Наоборот.
Она улыбнулась.

— Это самое романтичное признание в моей жизни. «Ты много говоришь, но это не раздражает».

И мы оба рассмеялись. Напряжение лопнуло, как мыльный пузырь, и стало легко. Мы снова говорили о проекте — об итальянской поэзии, о которой я должен был сделать доклад к концу семестра. Рорри показывала мне стихи, читала их вслух, и её голос, когда она переходила на родной язык, становился совершенно иным — певучим, глубоким, почти чувственным. Я слушал и понимал, что запоминаю не слова, а интонации. Её интонации.

В какой-то момент, когда она наклонялась к моему ноутбуку, чтобы показать что-то на экране, её волосы коснулись моего плеча. Я замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это мгновение. Она, кажется, ничего не заметила, но её рука случайно накрыла мою, когда она показывала пальцем на строчку.

Я не отдёрнул. Она не убрала. Мы так и сидели, глядя на экран, но не видя ни строчки.

— Микеле, — прошептала она, не поворачивая головы.

— М?

— Ты чувствуешь то же, что и я?
Я сглотнул. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и важный.

— Не знаю, что ты чувствуешь, — ответил я честно. — Но я… мне кажется, я с ума схожу. В хорошем смысле. Каждую субботу я не могу дождаться, чтобы увидеть тебя. Я учу итальянский, хотя мне он вообще не нужен для будущего. Я слушаю итальянскую музыку, хотя она… ну, странная немного. И я… мне страшно это говорить, потому что вдруг ты не… вдруг я всё придумал.

Она повернула голову. Мы смотрели друг на друга в упор. Вблизи её глаза казались ещё больше, ещё темнее, с золотистыми крапинками у зрачков.

— Ты ничего не придумал, — сказала она. — Я тоже. С ума схожу. Только, кажется, без хорошего смысла. Просто схожу.

И она улыбнулась. Так, что у меня внутри всё перевернулось.

В дверь постучали. Я вздрогнул так, что чуть не опрокинул ноутбук. Рорри отдёрнула руку и сделала вид, что поправляет волосы.

— Да? — мой голос предательски дрогнул.

Дверь приоткрылась. На пороге стояла мама с подносом.

— Я принесла сок и печенье. Не помешаю?

— Мама, — простонал я.

— Спасибо, синьора Габриэлла! — звонко сказала Рорри, вскакивая и принимая поднос. — Вы нас спасаете, а то мы уже засиделись.

Мама посмотрела на меня с лёгкой усмешкой, и я понял, что она знает. Всё знает. Но ничего не скажет. Просто уйдёт и будет молчать. Потому что она — мама.

Когда дверь закрылась, мы снова остались вдвоём. Но момент был упущен. Вернее, не упущен, а отложен. Мы пили сок, ели печенье и обсуждали поэзию. Но между нами всё равно что-то висело. Что-то важное, недоговорённое.

Когда начало темнеть, Рорри сказала, что ей пора. Её мама будет волноваться. Я проводил её до двери. В холле снова встретили родителей — они сидели в гостиной, делая вид, что смотрят телевизор, но я знал, что они прислушиваются.

— Спасибо за приём, — сказала Рорри маме. — Было очень вкусно.

— Приходи ещё, — ответила мама. — В любое время.

Отец просто кивнул, но в его кивке было всё. Одобрение. Принятие. Я выдохнул.

Я вышел на крыльцо проводить её до машины. Вечер был тёплый, пахло цветами и свежескошенной травой. Её «Мини Купер» стоял на дорожке, смешной и нелепый в окружении наших чёрных автомобилей.

— Ну, — сказала она, поворачиваясь ко мне. — До следующей субботы?

— До следующей субботы, — эхом отозвался я.

Она не уходила. Стояла, переминаясь с ноги на ногу. Потом вдруг подалась вперёд и быстро, как воробей, чмокнула меня в щёку.

— Это… это за то, что ты не треплешься зря, — сказала она, и даже в темноте было видно, как она покраснела. — Чао, Микеле.

Она села в машину и уехала. А я остался стоять на крыльце, прижимая руку к щеке, чувствуя, как мир вокруг расплывается в улыбке до ушей. Я не знал, сколько так простоял. Может, минуту. Может, час.

Вернулся в дом. Родители по-прежнему сидели в гостиной, но теперь телевизор был выключен. Они смотрели на меня.

— Ну? — спросил отец.
Я пожал плечами, пытаясь изобразить безразличие, но улыбка, дурацкая, счастливая улыбка, не сходила с лица.

— Всё нормально.

— Вижу, — усмехнулся отец. — Поздравляю.

Мама подошла и обняла меня. Просто обняла, ничего не говоря. И в этом объятии было всё — и поддержка, и радость, и понимание. И обещание, что если у меня что-то пойдёт не так, она будет рядом.

Я поднялся в свою комнату и лёг на кровать. В комнате всё ещё пахло её духами — чем-то лёгким, цветочным, незнакомым. Я закрыл глаза и прокручивал в голове каждый момент сегодняшнего дня. Её смех. Её «Микеле». Её руку на моей. Поцелуй.

В груди распустилось что-то тёплое, огромное, почти болезненное. Это не было похоже ни на что, что я испытывал раньше. Ни на радость от хорошей оценки, ни на гордость от похвалы отца. Это было другое. Это было так, будто внутри меня зажгли солнце.

Я достал телефон. Написал:

«Доехала?»

Ответ пришёл через минуту:

«Да. Спасибо за день».

Я: «Это тебе спасибо».

Она: «За что?»

Я задумался. Как объяснить? Как уместить всё это в одно сообщение?

Написал: «За то, что ты есть».

И добавил на итальянском, том самом, которому учился три месяца: «Ми пьяче. Очень. Правда».

Долгая пауза. Три точки, означающие, что она печатает. Потом стирает. Снова печатает. Моё сердце колотилось так, что, наверное, было слышно на первом этаже.

Наконец пришло: «Ми пьяче анкора ди пиу.»

Я не знал точного перевода, но догадался. И это было лучше всего, что я когда-либо получал.

Я лежал в темноте, сжимая телефон в руке, и улыбался. За окном шумели деревья, внизу тихо переговаривались родители, а во мне пело всё, что только могло петь. Это была не просто влюблённость. Это было начало чего-то большого. Чего-то, что могло длиться долго. Или не очень. Но сейчас это было самым важным на свете.

Потому что, как говорил папа, любовь — это не про обладание. Это про ответственность. Про готовность быть рядом. Про то, чтобы отдать себя и ничего не ждать взамен. И только потом, если повезёт, получить.

Кажется, мне повезло.

Я заснул с телефоном в руке, с её последним сообщением на экране и с этим тёплым солнцем в груди. Впервые за долгое время я не боялся завтрашнего дня. Я хотел, чтобы он наступил. Чтобы снова увидеть её. Чтобы снова слышать этот смех. Чтобы снова чувствовать, как её рука касается моей.

Суббота. Теперь я точно знал: субботы созданы не для того, чтобы мучить меня. Они созданы для неё. Для нас.

И это было только начало.