До встречи в послепослезавтра

Громкий стук в дверь нарушил спокойствие безразличной ко всему тишины. Старая щеколда заскрипела, и в комнату проник солнечный свет. Его лучи резво побежали внутрь дома, однако не сумели обнаружить владельца жилища. Юную девушку мучила некоторая нерешительность. Она так и не привыкла входит в чужой дом, не проходя проверку личности – обычную систему безопасности, расположенную на входе каждого современного здания. Лазер считывает рельеф лица, находит совпадение в системе и разрешает или не разрешает дальнейшее проникновение.

Однако у мистера Фейлза в качестве меры осторожности было целых два замка, а не один, и то запасной ключ прятался под входным ковриком с надписью «Добро Пожаловать!», видимо, относящейся ко всем грабителям, которые без лишних усилий могли проникнуть вовнутрь. «Кто захочет украсть, обойдёт систему любой сложности. К тому же что мне прятать? Старую потрёпанную мебель или пыль на всех поверхностях? Единственной ценностью этого дома являюсь я, а как выяснилось теперь уж и я вовсе не ценность».

-Мистер Фейлз, я пришла. Вы опять прячетесь в своём душном кабинете? Если у вас вновь зашторены все окна, я буду очень сильно ругаться.

Девушка продолжала угрожать шутя и продвигаться внутрь пустого дома в поисках своего соседа.

***

13 мая

Они снова отказали мне в печати, в этот раз даже не утруждаясь хотя бы что-то ответить на мой вполне резонный вопрос: «Почему?»

Молодая особа, возвращающая мне мою рукопись, смотрела с наивной и слегка детской улыбкой.

-Простите, сэр. Уверена в следующий раз у вас всё получится.

Она говорит мне это как минимум в пятый раз за последние полгода, даже на секунду не задумавшись, кто я такой и в чём проступок с её стороны. Систематизированная вежливость продолжает меня убивать. В чём смысл твоих слов, если ты не знаешь им цену? Новый мир бросает заученную из справочников основной школы фразочку либо слишком приторную, либо настолько пустую, что хочется переспросить значение каждого сказанного слова, чтобы понять подразумеваемое. Но ведь это ещё и не худший вариант, когда подразумевают, гораздо хуже, если и на это и способны. А такое нынче в моде.

Но сегодня у меня плохое настроение, поэтому мне хочется поиграть в циника, выставляя всю свою ненависть напоказ. Однако, я этого не люблю. После гадких и ужасных сказанных слов невольно приходит осознание, что ты и вправду живёшь в этом мире, а я предпочитаю делать вид, что это вовсе не так. В детстве мама показывала мне фильмы своей молодости, а я говорил: «Вот то время, когда мне надо было родиться! Всё другое, всё лучше!» Но мама никогда со мной не соглашалась. Её жизнь стала гораздо проще, чем во времена её молодости, но от этого и более блёклой.

«Мы живём в идеальное время! Смысл существования кроится в возможности получать максимальное удовольствие, и у тебя всё для этого есть». Но уже тогда я понимал надобность прогресса для рождения не человека, а личности. Дай человеку простую задачу, он обрадуется ей и с улыбкой на устах запишет послание-голограмму приятелю. Дай человеку ещё раз простую задачу, он всё ещё будет счастлив. Но что на десятый, двадцатый, сотый раз? Когда это надоест? Когда захочется взяться за задачу посложнее? Выглядывая из окна своего кабинета, мне кажется, что явно не в ближайшее время. Однако, это всё слишком драматично. К чему этот пессимизм, если всех вокруг всё устраивает?

Сегодня не буду больше писать. Устал. Может мне тоже пора отказаться от сложных задачек, сжечь рукописи и согреться их теплом у камина?

***

-Билл, ну же, не прячьтесь, -- дом был маленьким и почти-что картонным, поэтому находясь в гостиной Элиза могла быть полностью уверена, что её услышат в любой комнате.

-Мне не терпится рассказать вам о нашей классной поездке. Вы представить себе не можете, как это было интересно. Сначала сплав по реке, затем палаточный лагерь – всё, как вы рассказывали. Мне не хотелось оттуда уезжать, но как же надоедает, когда тебе пытаются навязать веселье. Петь песни вместе, играть в различные квесты, конечно, не плохое времяпрепровождение, но порой мне хотелось просто на просто остаться одной.

Девушка зашла на кухню, обычно причиняющую ей слишком много эстетического вреда. Хозяин дома редко мыл посуду, отчего она складывалась в аналог Пизанской башни в раковине. Но стол был идеально чист, как и комната в целом. Смутившись от несовпадения представляемой картинки и реальности, гостья выбежала из кухни, прислонившись к окну коридора.

-Знаете, мне даже понравилась тишина. Она там другая, не как в городе. Её было немного, фоновую музыку выключили лишь одним ранним утром из-за неполадок с оборудованием, и я проснулась отчего-то нового и незнакомого. Вы знали, насколько громко могут петь птицы? А журчать вдалеке протекающий ручей?

Помните, я сказала, что боюсь тишины, потому что не знаю, о чём думать, когда выключают шум, тем более когда остаюсь одна? Кажется, она не такая уж и страшная, даже манящая. Вы же понимает, о чём я говорю, Билл?

***

20 мая

Сегодня мне звонили из редакции, долго не хотелось брать трубку, но они оказались более настойчивыми, чем я предполагал. Эти любители поверхностных романов, написанных нейросетью, предложили отказаться от своего имени на обложке. Видите ли, им гораздо легче напечатать мой серийный номер, чем целое имя в два слова. К тому же, это пережитки прошлого, нельзя идти против изменений в системе.

В ответ на предложение я лишь спокойно поинтересовался, не передумали ли они по поводу моего последнего романа. Однако оказалось, что голос в трубке не был готов произносить фразы, не предусмотренные руководством заранее, а моё творчество не составляло часть их интересов. Я с нарочитой вежливостью и типичной фразой из свода этических норм поблагодарил за предложение, но пожелал остаться со своим именем. Звонок был сброшен.

Сегодня я собирался посидеть в тишине с ручкой в руках на балконе, но у соседей снова была шумная и явно очень весёлая вечеринка, из-за чего пришлось перебраться обратно в дом. Не понимаю, что делать с романом. По ощущениям, это мой лучший проект, столь продуманного и глубокого я не создавал до этого. Прошлые работы теперь кажутся беллетристикой, а новые они не хотят публиковать, но мы это уладим, придумаю что-нибудь.

В половине четвёртого постучали в дверь, что странно само по себе. На пороге стояла девушка лет шестнадцати. Тёмные переливающиеся волосы, медовые глаза, испуганная и смущённая улыбка.

Я видел её впервые, однако дверь отворил.

-Кажется у вас не работает система безопасности. Я стою тут уже давно, а она всё никак не может меня распознать.

-Потому что у меня нет этого умного сканера. И спустя какое время ты всё же решилась постучать?

-Минут через десять. Прошу прощения за предоставленные беспокойства, -- её голос слегка срывался, был довольно-таки тихим. Кажется, она совершенно оробела передо мной и забыла, зачем пришла.

-Так значит, ты тут для того...

-Мы переехали с родителями не так давно, в честь чего устроили праздник, куда пригласили всех наших соседей, но вы не пришли. Поэтому я решила занести вам угощений лично домой.

Виновник шума был определён, отчего в моих глазах ещё более падал вниз.

Я попытался изобразить на лице улыбку, но судя по реакции моей гостьи, это было скорее похоже на оскал.

-Большое спасибо, -- лишь смог выдавить из себя я, надеясь, что наш разговор подошёл к концу.

-Меня зовут (или другая последовательность, которую я не стремился запомнить), сокращённо просто Ирс, а как я могу обращаться к вам?

-Меня зовут Билл Фейлз.

Ирс нервно усмехнулась и крепко сжала зубы. Слишком много всего пошло не по плану в разговоре со мной. Вероятно, для неё я представлялся настоящим динозавром. Человеческое имя, так ещё и охранная система отсутствует. Где это видано?..

-Приятно познакомиться, мистер Фейлз. Уверена, что мы поладим.

После этого она развернулась и поначалу нервно, а затем вполне уверено и спокойно вприпрыжку побежала в сторону дома.

Странная девушка. Вероятно, навязчивая. Надеюсь, больше меня не побеспокоит.

***

-А знаете, что самое потрясающее, Билл? -- Её глаза залились настоящим огнём радости и лёгкого безумия. – Ваша книга. Я начала читать ту, которую вы мне дали перед поездкой. И ведь я и до этого много читала, но в основном работы нейросети. С трудом могу припомнить, когда видела человеческое имя на форзаце. Теперь я вас понимаю, это и вправду ощущается иначе. Живее. Да, мне многое всё ещё непонятно, но знаете, вчера я по-настоящему засмеялась над диалогом героев, хотя нигде не значится, что эта книга комедийного жанра. Это так удивительно! Смешно, хотя нигде не написано, что должно быть смешно. Помнится, вы говорили про иронию и сарказм, кажется, это они и были! Создалось впечатление, что я делаю нечто запрещённое и опасное! Так что дайте мне, пожалуйста, ещё одну свою книгу!

Элиза длинными шагами перемещалась по гостиной, будучи воодушевлённой своим откровением. Мысли в её голове стали звучать громче, перестали ей подчиняться. Будто бы её череп превратили в котелок для каши, и теперь там что-то варили. Порой это даже доводило до головной боли, но девушке даже было приятно новое, ни на что непохожее ощущение.

-Однако, мистер Фейлз, это уже даже неприлично. Где вы прячетесь? Пора бы и спуститься ко мне.

Её голос понёсся, отлетая от стен, по всем комнатам, но ответа она так и не услышала.

***

8 июня

Сегодня я в хорошем расположении душа. То ли наконец удалось выспаться, то ли душой предчувствую нечто положительное. Думаю: писать весь день. Небольшие этюды, возможно крошечные рассказы. Хочу потренировать более короткий формат, в котором абсолютно каждое слово будет иметь свой вес. Воспоминания творческого кризиса всё ещё меня преследуют, словно маньяк в нелюдимом и тёмном парке, но кажется, я научился с ними жить.

Послал книгу в столицу, может быть, это поможет сдвинуться с мёртвой точки. Теперь от меня мало что зависит, так что пока собираюсь писать и перечитывать любимые произведения. А не получится, может это и не надо вовсе. Значит, вот мой конец, своё отписал. Кому будет надо, книгу разошлю, а эти издательства пускай пропадут пропадом.

Однако, сегодня у меня также была гостья. Девчонка из соседнего дома зачастила ко мне с пирогами. Видимо, её воспитали не только вежливой, но и немного осознанной. Вероятно, ей меня просто жалко. Одинокий престарелый человек, без семьи и друзей, отказывающийся от новых технологий и погрязший в мире прошлого. У кого не навернутся слёзы от такого описания?

Хотя стоит признать, что в ней что-то есть. Она не слишком назойлива и надоедлива, больше любит задавать вопросы, чем на них отвечать. Но ей неуютно тут: слишком тихо. В первый раз, когда я впустил её в дом, девчонка ёжилась и не знала, куда себя деть.

-У вас сломался шумогенератор? Не думали вызвать мастера?

Какого же было её удивление, когда я сказал, что этой гадости никогда не было в моём доме и не будет. Бедные дети, их с рождения приучивают к любым помехам на фоне, мешающим услышать себя и свои мысли. Потому что если люди будут много мыслить, они станут более критично смотреть на происходящее и поймут, что их вовсе не всё устраивает. А разве это кому-то выгодно? Государству так легче контролировать и подчинять, а обычный человек проживает свою жизнь в мнимом счастье и гармонии с самим собой, хотя даже мыслей своих никогда не слышал.

Но сегодня девчонка удивила меня пуще прежнего.

-Знаете, я решилась спросить у родителей по поводу человеческого имени: почему они решили не давать мне его, -- когда она нервничает всегда ходит по комнате или ёрзает на стуле. Сегодня она убрала волосы в высокий хвост на затылке, приоткрыв свои блестящие глаза. Более увлечённой, чем сейчас, я её ещё не видел.

-Так что же они ответили?

-Вы не поверите, мама мечтала назвать своего ребёнка каким-нибудь устаревшим именем, как Анастасия или Анабель. Папа же считал самым важным возможность превратить имя в ласковое прозвище. Однако, когда они прибыли в родильный дом, их все стали отговаривать. «Это не модно, над девочкой будут подшучивать сверстники, как минимум это не рационально». В то время ещё говорили про культ индивидуальности личности. Так, каждое имя не имело аналога. Человек становился особенным. В общем, из-за советов окружающих они решили, что идея и вправду глупая, и согласились на серийный номер. А после, в год всеобщей реорганизации и сами сменили имена.

-Так на каком же имени они остановились в итоге?

-Элиза, меня должны были назвать Элиза. Странное имя, не так ли? – она неожиданно снова почувствовала себя некомфортно, а её щёки залил румянец закатного цвета. Рука тянулась достать из хвоста хотя бы маленькую прядь, чтобы скрыть глаза, поэтому я решительно посмотрел прямо в них.

-Необычное, но подходит тебе гораздо больше, чем Ир211С или как ты там себя назвала при нашей первой встречи.

Элиза улыбнулась, а её лицо будто засияло мягкими солнечными лучами.

Я сказал ей, чтобы приходила чаще раза в неделю. Пока что об этом не жалею.

Может я и вправду вредный старик, которому нужно чаще разговаривать не с самим собой.

***

Дом всё ещё отказывался отвечать на вопросы Элизы. Скрип дверей и половиц, казалось, пытался поддержать разговор, но девушка не оценила их усилия.

Дом был не заперт, а если Билл выходит, то всегда закрывает на ключ дверь. Тем более в это время суток на улице слишком людно, а значит, время для прогулки совершенно неподходящее. Вывод один: он не покидал здания.

Элиза стало подниматься на второй этаж, осторожно и не спеша. Ей казалось, что она нагло вторгается в чужой мир другого человека, на что не имеет никакого права. Месяц назад девушка оставила бы голографическое послание с вежливыми извинениями и поскорее ушла, но появившиеся голоса в голове вторили о надобности убедиться в хорошем состоянии мистера Фейлза.

-Вы пугаете меня своим молчанием, поэтому я войду в вашу комнату, простите.

Она отворила дверь, однако, кроме идеально застеленной кровати и давно перегоревшей старинной лампочки, ничего и никого не было.

-Почему же вы мне не отвечаете, Билл? Я вас чем-то обидела, мне стоит попросить прощения?

В ответ опять ничего не раздалось. Тишина в этом доме, впервые за долгое время, показалась Элизе неприятной, жужжащей, пугающей. Начало колоть виски. Пряди распущенных волос опустились на глаза.

***

1 июля

Боюсь, что тяжело переносимая жара делает меня слишком мягкотелым и податливым. Возможно, я просто стал более человечным.

Сегодня ко мне снова приходила Элиза. Под её грозными наставлениями мы решили посидеть с свежим пирогом на воздухе, так что накрыли стол на моей скромной веранде. Тёплый ветер всё время пытался утащить что-нибудь с нашего импровизированного обеда с собой, но пока он не давал нам умереть от невыносимых чисел на шкале термометра, приходилось делать вид, что мы вовсе на него не в обиде.

Сегодня мне хорошо. Давно такого не было. В последние годы меня будто бы сжал в тиски огромный и мерзкий на ощупь спрут. Я писал и в этом находил своё утешение. Когда же выносил книгу за порог дома, меня снова утягивало на дно бездны.

Однако, я не то что бы счастлив, скорее спокоен и умиротворён. С возрастом перестаёшь гоняться за вечными радостями жизни, хочется чего-то постоянного и тёплого, как пирог, с которым каждую неделю ко мне приходила Элиза.

-Так что же с последней книгой? – Она бодро перемешивала лимонад, разливая его по стаканам. – Неужели, больше не будете даже пробовать?

-Знаешь, Элиза, я написал хорошую книгу. Вероятно, лучшую из всех мною написанных. Но она никому не нужна. Так может и не стоит пытаться? Я совершенно недавно осознал, что в настоящем нет для неё места. Да и для меня тоже.

-Значит, писатель, как профессия, мёртв? – спросила она с осторожностью и лёгкостью летнего дня.

-Напротив, это профессия будущего.

Девушка недоумённо посмотрела на меня.

-Мне казалось, что вы циник и пессимист, когда всё успело поменяться?

Ухмылка, глаза, смело смотрящие вперёд. В нашу первую встречу она совершенно такой не была. «Циник и пессимист»! Неужели теперь эта девочка верит не только в безмерную человеческую радость от проживаемой жизни.

-В истории так часто поколения людей называли потерянными. Войны, революции, насилие и эпидемии изматывают. Достаточно один раз оказаться на краю, чтобы навсегда перестать подходить к обрыву и жить совсем от него далеко. Человек, не понимающий, есть ли у него даже выбор собственного пути, решает никуда не идти вовсе. Депрессии, усталость, апатия. Может быть, и вправду хорошо на время отключить мозг. На день, на год, на век. Может так мы излечим человечество раз и навсегда.

-А как же наследие предшествующих столетий? Вы готовы так легко от них отказаться.

-Великое вечно. От того, что Баха не будут слушать десятки лет, его музыка хуже не станет. От того, что закрылись театры и на их сценах более не исполняют постановки Шекспира, его гений не уменьшится.

-И ваши книги будут читать?

-Есть прекрасное слово «Художник». Оно мне нравится гораздо более, чем «Творец». Каждый раз представляю, что у моих слов есть цвет. Задача не только в том, чтобы правильно выстроить композицию, обозначит тень и объём. Эмоция. Она королева искусства. Когда рационализм отступает, давая простор воображению и чувству, рождается нечто живое. Я во что-то верю, верю искренне и всем сердцем, поэтому когда пишу об этом в своих книгах, переношу настоящую эмоцию на бумагу. А ведь это лишь один мазок краски. За ним пойдёт второй, третий, четвёртый, пока картина не примет задуманный вид. Чувства невозможно повторить или подделать, от этого и результат творчества каждый раз совершенно разный. Создавать – значит бросать вызов системам, форматам и жанрам. Делать нечто простое и усматривать в нём глубинную задумку или наслаждаться утончённой лёгкостью тяжёлых работ. Творить – быть частью постоянного оксюморона и наслаждаться этим.

Поэтому то, что создаёт нейросеть, не книги, не искусство. Им нечего отдать, нечего предложить взамен за возможность создать великое. Они лишь бесчувственные машины, создающие копии клишированных сюжетных ходов.

Я не гений, но при этом уверен, что как писатель буду лучше многих, нет, любых сайтов или приложений, чьи создатели возомнили себя частью мира искусства.

-Так, значит, просто не сегодня?

-И не завтра и даже не послезавтра.

-И вы готовы так долго ждать?

-А я и не буду. Надеюсь, что это сделают за меня другие.

Люди стали писать, как только выучились грамоте. Они совершенствовали свой навык, оттачивали мастерство, меняли созданный совместными усилиями мир к лучшему.

Кажется, я и по-настоящему стал чересчур оптимистичен, если верю в хороший конец. Не свой. Он меня уже давно не волнует. Скоро (не завтра и даже не послезавтра) люди разобьют в своих домах шумогенераторы, выключат весёлую музыку и разыщут в интернете рассказы Антона Павловича Чехова. Тогда и на полках возможно появится место для книги с моим именем.

Так часто я ощущал себя последним писателем Земли, что в это уверовал. Но я вовсе не один. За моей спиной стоят великие Художники прошлого, а впереди медленно поднимаются новые люди. Им будет страшно и одиноко, но они и это смогут перенести. Остаётся только ждать и верить.

***

Алые губы девушки, которые она не могла прекратить прикусывать, начали дрожать. Уверенный ранее голос дал слабину, отчего сначала прозвучал глухой хрип, а после совершенно не свойственный высокий звук:

-Мистер Фейлз, прошу, ответьте... Мне стало очень не по себе от вашего молчания.

Но Билл и в этот раз не подал о себе знать.

Приятный летний день начал давить своей духотой на Элизу. Собственная голова будто начала вести игру против владелицы.

«Погода как погода. То же солнце, те же облака. Тот же стол в кабинете, те же книги на полках. Но нет... Обман. Заблуждение. Шум.»

Нужно было думать, действовать, решать, но ничего не выходило. Просто мысли не сматывались в клубок, предпочитая хаотично разбросанными лежать на полу.

«Сейчас бы домой и шумогенератор погромче, сразу легче станет, голова пройдёт».

Но Элиза всё ещё находилась не в своём крохотном комфортабельном мирке. Нет, она была в доме мистера Фейлза. Мёртвом доме, в котором не было её друга.

Белые стены постепенно стали сереть, а мозг предательски врать, вырисовывая на форзацах книг серийные номера.

-У этих книг есть авторы, у них есть номера. Они не пустые и глупые цифры, -- закричала девушка на пустую комнату.

«Здесь небезопасно. Слишком много «нежелательных» вещей. Слишком много меня и совершенно нет его».

Уходить, пока не поздно. Билл ушёл, а значит так было надо. Он всегда знал, что делает. Нет, не внушал уверенным видом чувство полного спокойствия, понимал, анализировал, думал. А думать сейчас вредно и «нежелательно».

На безупречно чистом столе лежали последний невыпущенный роман и другая, не знакомая Элизе рукопись. Дневник. Последняя дата записи – неделя назад. Как давно этот дом пустой...

Чем больше девушка смотрела по сторонам, тем больше убеждалась, что находится не в жилом помещении, а скорее в чём-то, напоминающим морг. Как она не поняла всё с самого начала. Стерильно чисто, смертельно тихо, до ужаса бледно. И в это место её явно не звали. А непрошенных гостей никто не любит.

Руки судорожно попытались стащить с полок всё, до чего могли дотянуться тонкие белые пальцы, но книги лишь с грохотом падали на пол. Чуть не потеряв последние жизненные силы, Элиза, визуально повзрослев на несколько лет, обрушилась на кровать. Эмоции брали вверх, и она больше не могла им сопротивляться.

Пустыми глазами девушка смотрела на последние записи в дневнике, почти физически ощущая, как недавно это было её правдой, её посиделками с лимонадом на летней веранде.

Слёзы покатились из глаз. Она не хотела больше сражаться, не понимала с кем.

-«1 июля... Сегодня мне хорошо». Мне тоже было хорошо тогда, мистер Фейлз.

Она лежала на кровати, рыдала, но уже смутно представляла, что нужно делать.

***

Из небольшого и скромного дома, где по рассказам местных жил одичалый чудак, спокойно и размеренно выходила взрослая на вид особа. Соседи, в то время играющие в бадминтон, впоследствии признали в ней Ир221С. Девушка была бледнее обычного, а в руках несла две печатные книги, так крепко прижимая их к телу, будто боясь, что их у неё могут отобрать.

Она перебегала пустынную дорогу и всё шептала себе под нос:

-До встречи в послепослезавтра, мистер Фейлз, до встречи...