Горечь и звезды [коммишн для dreabora] · Лиза
Алые брызги на вдребезги разбитом зеркале издалека казались праздничным серпантином. Осколок покрупнее все крутился и крутился на блестящем паркете совсем близко от носка домашней туфли Оллина, с краю испачканный, будто его обмакнули в клубничное варенье.
В воздухе висел страшный металлический запах и отчаянный, яростный крик то ли боли, то ли ненависти, то ли чего-то еще, что было и вовсе не разобрать.
Они прибежали в спальню Моуд на ее вопль и на звук разбитого стекла, и хорошо, что прибежали быстро. Перевернутое кресло, сорванная штора, диванная подушка с вышитыми собачками, насаженная на каминную решетку, как на пики – это с какой же силой надо было ее швырнуть?! Хорошо хоть, что огонь не разводили со вчерашнего вечера.
Оллин, сделав шаг вперед, на мгновение превратился в статую из ледяного камня, где паника была морозом, а горечь – иголочками холода, беспощадно царапающими и покалывающими все тело. А в следующую секунду он взорвался, как взрываются огромные огненные скалы, и его окатил жар, и злость, и страх, но он все еще не мог заставить свое тело повиноваться.
Моуд, почему-то не застывшая, в отличие от младшего брата, только вошедшего в комнату, и среднего младшего брата в дверях, на руках которого повисла брыкающаяся сестренка, с все тем же протяжным воплем бросилась за осколком вперед. Но тут она словно впервые заметила, что в комнате не одна, и дернулась назад, дальше от братьев и сестры, неловко задевая локтем изувеченное зеркало. Из рамы посыпались последние стеклянные крошки, из ушибленного когда-то еще раньше, а теперь разбитого локтя полилась кровь, а из единственного уцелевшего глаза Моуд – злые, едкие слезы.
То, что она увидела в зеркале, само по себе испугало бы и взрослого: недавно зажившая и еще алеющая новой бугристой кожей рана, сквозь которую явно еще недавно было видно кость, уродливые пятна свежих рваных шрамов, исказившие все лицо от лба до шеи с одной стороны, и в середине – нечто черное, просто жуткая дыра, раньше бывшая прекрасным серо-голубым глазом, который, как Моуд уже прекрасно успела понять, выглядит эффектнее и сапфиров, и угрожающего оскала... Что ж, больше не будет.
Моуд и раньше видела раны, полученные в бою или нанесенные исподтишка, и не думала о них как о чем-то страшном. Но она никогда и представить не могла, что проиграет кому-то так, что потеряет свою красоту. Не просто красоту – из зеркала на нее смотрело нечто, что было хуже ее самого страшного ночного кошмара, вроде тех, что любят пробираться под двери перед рассветом.
Запричитала младшая из целительниц-сиделок, тоже прибежавшая на звуки. Слуги, жавшиеся к дверям и побоявшиеся встать между наследницей Блаунтов и ее братом, испуганно перешептывались и уже звали кого-то из ответственных взрослых, но Моуд было плевать.
– Убирайтесь! Вон, все пошли вон! – заорала она и с трудом узнала свой голос. Может, это был даже и не ее голос, а этого уродливого существа, укравшего ее лицо?..
Она упала на колени и принялась лихорадочно шарить по полу, пытаясь найти осколок поострее, который не рассыпется у нее под пальцами. Слезы застилали глаза – нет, глаз! – и Моуд не видела почти ничего, а руки тряслись так, что она не удержала бы и кинжал. Как на зло, стеклянная крошка только резала пальцы в кровь, и все никак не удавалось ухватить хоть что-нибудь, чтобы это все, этот жуткий сон, кошмар наяву пропал, а безобразный образ перед ее взглядом наконец погас.
Тут Оллин наконец отмер, не иначе как каким-то чудом, потому что его сердце колотилось как бешеное, а в животе что-то сжалось и медленно, болезненно тянуло от ужаса все сильнее с каждой секундой.
– Моуд! Мо, нет, подожди!
Он бросился к ней, по пути налетев на поваленный журнальный столик и даже не почувствовав боли. Служанка где-то за их спинами взвизгнула, в коридоре захныкала Кетра, и Тристан, ни на секунду не замолкая и не переставая что-то твердить ей почти в панике, с силой захлопнул дверь с той стороны, должно быть, ногой.
До этого Кетру совсем не было слышно, и последнее, что Оллин успел заметить – то, как она обмякла у Тристана на руках, будто безвольная, сломанная кукла. Плохо, но тут, в спальне, было хуже.
– Мо!..
– Свали! – рявкнула она, набрав побольше воздуха между завываниями, и все равно получилось жалко и странно.
Оллин рухнул на колени рядом с сестрой, не обращая внимание на стекло, на ее протесты и на то, что его сердце, кажется, вот-вот пробьет грудную клетку насквозь и куском мяса вывалится из груди.
– Не надо, не трогай! – вскрикнул он, едва Моуд на ощупь потянулась к его остроконечной звездочке-брошке. Этого бы хватило, чтобы воткнуть себе в шею, если рука не дрогнет. Это бы хватило, чтобы этот кошмар закончился. Оллин поймал ее ладони в свои и принялся стряхивать с них мелкое стекло, прилипшее на кровь, с удивлением обнаружив, что она почти не сопротивляется. – Мо, принцесса, сестрица, Мо...
Вроде бы осколки были острыми, но это и оказалось меньшим, что заботило его в тот момент.
Сквозь рыдания послышалась грязная ругань, которую четырнадцатилетняя леди и вовсе не должна была знать, а она продолжала кричать, и в ее криках проклятия мешались с оскорблениями, и ярость – со страхом.
Оллин так потом и не понял, как заставил свой голос перестать дрожать и как смог тогда сделать то, что сделал. Но он обнял Моуд за плечи и привлек ее к себе, мягко и осторожно, впервые в жизни пытаясь быть непоколебимым, как отец, и храбрым, как сама Мо. А потом усилием воли вытолкнул весь воздух из легких, глубоко вдохнул снова, подождал несколько мгновений и заговорил, уже зная, что еще немного, и сам заплачет:
– Принцесса, милая, оставь это, оставь, пожалуйста, и послушай! Ты – невероятная, ты, – он сглотнул, собираясь с силами, – для меня нет и не будет никого прекраснее. Ты самая чудесная и великолепная из всех, кого я знаю, ярче самых ярких звезд, и ты прекрасна, – первые соленые капли побежали вниз по его щекам, но Оллин продолжал говорить, сжимая сестру в объятиях, – ты – это же... это же ты, Мо, самое лучшее, что есть в моей жизни!..
Ее силы были на исходе, и она просто уронила голову ему на плечо, свободным от шрамов краем лба прижимаясь к единственному, что осталось не испачканным в крови и липком страхе – так ей, по крайней мере, казалось через пелену слез.
– Между красотой всех вместе взятых рассветов над морем и тобой я выбрал бы тебя, и кто угодно бы выбрал, послушай, – Оллин вряд ли замечал, что слезы с его подбородка капают на макушку Моуд. – Давай поднимемся завтра на башню, посмотрим, какие созвездия уже показались из воды? Ты будешь любоваться звездами, я – тобой, и потом мы пойдем домой – пожалуйста, Мо, скажи, что пойдем?
По его рубашке размазалась чья-то кровь, а теперь они вдвоем заливали ее слезами. Моуд не могла говорить, только мелко дрожала у Оллина на плече, но, по крайней мере, в пальцах она вертела лишь кисточку от его одежды, бездумно и будто в полусне.
Дверь скрипнула, и вошли, должно быть, несколько слуг. Оллин даже не обернулся на шорох, а Моуд вряд ли вообще заметила, что кроме брата кто-то еще есть рядом. Она слышала, что он говорит, и с трудом понимала, о чем, но голос, мягкий и родной, постепенно погружал ее в сон. Кажется, это было что-то о звездах – о картинках, которые складываются на ночном небе, и какие-то глупые сказки, и туман, наползающий с моря ранними утрами... Ах, да, и о рассветах.
В голосе Олли она узнала улыбку, и не могла понять, почему, но ей так хотелось, чтобы он продолжал улыбаться – для нее. Это было так красиво, пусть она и не видела сейчас его лица.
Звякнул фарфор, запахло травами и медом. Через несколько мгновений Оллин поднес чашку с чем-то теплым к ее губам, до этого заботливо проверив температуру о ладонь. Дворецкий, лично пришедший с подносом, попытался было что-то сказать, но он отогнал его одним взмахом головы. С тем, было ли это вопиюще грубо, он разберется потом, все потом, кроме сестры.
На золотых розочках на пузатом боку чашки остался кровавый отпечаток мальчишеских пальцев, и Олли перехватил ее за ручку, чтобы нечаянно не выронить. Ручка тоже тут же окрасилась кровью.
– Так, принцесса, сделай-ка глоток? Пожалуйста, выпей немного, – он всхлипнул, но чашка даже не дрогнула, отказываясь исчезать до тех пор, пока Моуд не отпила.
По телу тут же стало разливаться ленивое тепло, будто бы соперничающее с болью. Неужели у нее еще осталось хоть что-нибудь, что не болит?..
– Какой душистый чай, Мо, только я не пойму, мята в нем или мелисса? – новое всхлипывание, и волосы ее уже стали мокрыми от того, что Оллин забывал вытирать льющиеся из глаз слезы. – Попробуй еще, и скажешь, хорошо?
Ей проще было сделать еще глоток, чем объяснить, что мяту и мелиссу не перепутала бы и четырехлетняя Кетра, а она сама плакала так долго, что уже не понимает разницу, и вообще, Олли вечно болтает глупости, это даже не странно, но...
Руки брата, так же испачканные уже непонятно чьей кровью, как и ее собственные, держали ее крепко-крепко, а едва скверное, гадкое чувство отступило на один только шаг, его место заняла вязкая, сумрачная полудрема. Моуд, кажется, зевнула, прежде чем по инерции отпить еще немного чая, и братишка что-то снова заговорил о звездах...
Так она и заснула, в испачканном изорванном платье, перед пустой рамой разбитого зеркала, убаюканная теплом и любовью, и спала принцесса Мо долго и без сновидений.