«Тихий дом»
Старый седан Никиты пожирал километры проселочной дороги, словно стараясь убежать от надвигающихся следом сумерек. Внутри пахло остывшим кофе, купленным на одной из забегаловок по пути, дорожной пылью и тревогой. Ритмичный стук двигателя – единственный устойчивый звук в этом "мире", за окнами которого уже начинал растекаться густой, сизый мрак. На пассажирском кресле Давид бесцельно листал что-то в планшете. Свет экрана выхватывал из темноты его уставшее, но заостренное лицо.
-Ну что, Никит, «Тихий дом»… - Давид оторвался от экрана, и его голос прозвучал слишком громко в маленьком пространстве салона. - Давай пройдемся еще раз. Что я понял? Легенда гласит, что старик-отшельник, который его построил, ненавидел любой шум. Он не просто свихнулся, а нашел способ его... поглощать. Пропадали собаки, забредшие на участок. Потом – люди. Исчезали бесследно, не успев даже крикнуть.
Никита молча крутил руль. Пальцы странно обеспокоенно сжимали обшивку чуть крепче, чем следовало. Он смотрел на дорогу, но видел не ее, а всплывающие в памяти образы: искаженные ухмылки в темноте, фигуры, тающие в воздухе, чувство ледяного пальца, проводящего по спине.
-Идеальное местечко для пикника, - продолжал Давид, с явной не толикой, а целым вагоном сарказма, пытаясь сорвать нервную усмешку. - Тишина, уединение... Как думаешь, наш старый друг оценит? Мимик обожает такие аномалии. Тишина – лучший фон для его... Представлений.
Имя, произнесенное вслух, повисло в воздухе тяжелым, осязаемым облаком. Оно было как старый шрам, который ноет к непогоде. Не монстр из сказки, а навязчивый, опасный "поклонник", чье внимание из леденящего душу любопытства давно переросло во что-то более личное и угрожающее.
-Хватит, - резко оборвал его Никита. Его собственный голос прозвучал хрипло. - Не надо о нем.
С негромким вздохом он инстинктивно потянулся к шее, пробегаясь пальцами по темному кожаному шнурку, спускаясь к холодному металлу медного медальона, что весел на груди. Грубый, самодельный амулет, найденный в развалинах старой церкви. Его последняя "панацея". Никита ловил себя на том, что трогал его все чаще, будто это якорь, удерживающий его в реальности, когда пространство вокруг начинало плыть.
Давид вздохнул, отложив планшет.
-Ладно, ладно. Просто... Будь настороже. После прошлого раза... - Он не стал договаривать. После прошлого раза многое изменилось. Их бесшабашные похождения кончились, когда Мимик перестал просто пугать их и начал преследовать. Целенаправленно. С необъяснимой, пугающей заинтересованностью именно в Никите.
Берг недовольно фыркнул. Настроение и так было плохим из-за сегодняшнего невезения парней, из-за которого, к слову, они едут на место не как было запланировано, к полудню, а лишь сейчас, когда небеса уже темнеют, а при упоминания любителя масок оно, это настроение, и вовсе в геометрической прогрессии пробивало дно.
Вскоре впереди, в конце аллеи из полумертвых берез, показались ворота. Кривые, ржавые, они стояли распахнутыми, словно чья-то невидимая рука давно ждала гостей. Никита заглушил двигатель недалеко перед ними, и тишина, настоящая, глубокая, неприятно обволокла, как одеяло.
Мифоискатели вышли из машины. Воздух был холодным, неподвижным. Ни птиц, ни ветра, ни стрекота насекомых. Абсолютная, мертвая тишина, нарушаемая лишь хрустом гравия под их ботинками да шелеста травы с кронами произрастающих плотной стеной дубрав.
«Тихий дом» возвышался перед ними, темным силуэтом, едва ли видимым на фоне лишь на пару оттенков более светлого неба. Он не был похож на стандартную заброшку: ни разбитых стекол, ни графити или иных повреждений, нанесенных людьми. Строение выглядело неестественно целым, несколько даже стерильным, будто его только что вымыли и покинули, лишь зеленое покрывало плюща да мха некоторых местах говорило о какой-никак заброшенности, но даже так при незнании можно было решить, что хозяева специально вырастили их для так популяризовавшейся недавно "эстетики". И сам дом выглядел вполне себе безобидно, лишь жуткие окна были черными, бездонными, словно не отражали свет, а поглощали его.
-Жуть какая-то, - прошептал Давид, и его шепот был поглощен окружающей их тишиной так быстро, что казался лишь собственной фантазией.
Никита не ответил. Он смотрел на дом, и холодный ком страха и неприятного предчувствия медленно разворачивался у него в животе. Это была не просто очередная "аномалия". Это была ловушка. Так кричала интуиция. Но слишком часто она это кричала… Разноглазый неприятно поморщился, прогоняя наваждение прочь.
Пальцы снова нашли медальон. Холодный металл. Пустая надежда. Они сделали шаг вперед, на территорию дома, и тишина сомкнулась за их спинами, отсекая их от остального мира. Игра началась.
Дверь подалась неожиданно легко, без привычного для заброшенных зданий скрипа. Она отворилась бесшумно, словно ее смазали совсем недавно, впуская их в густую, почти осязаемую темноту. Воздух внутри был спертым и холодным, пахнущим пылью, тлением и чем-то еще – сладковатым и металлическим, как запах старых монет.
Парни негромко щелкнули фонариками, и два луча света, точно сабли, рассекли густую тьму, застывшую в прихожей. Они, стоя на крыльце, вытянули шеи, заглядывая внутрь. Лучи света, обычно уверенные и резкие, здесь казались вязким и беспомощным. Они выхватывали из мрака обшарпанные стены с осыпавшимися обоями и огромное количество самых разномастных предметов интерьера, покрытых плотным слоем пыли. Картинка разительно отличалась от того, как дом предстал снаружи. Но странность была в деталях. Везде – хаос и запустение, но при этом... порядок. Книги на полках стояли ровно, мебель была расставлена, а не разбросана, вызывая чувство, будто хозяева вышли всего на минуту. Да и так, не было привычного мусора в виде бутылок, коробок или оберток из-под чего-либо подобного, лишь некоторые вещи были сброшены на пол, создавая в полумраке ощущение легкой захламленности.
-Ну, "Поглотитель Звуков"... Проверим, - пробормотал Роменский, негромко хмыкнув, и шагнул внутрь. Никита за ним.
И тут они это почувствовали.
Звук их шагов умер, не успев родиться.
Никита обернулся, его ботинок при этом движении по привычке громко шаркнул по половице – и не издал ни единого звука. Абсолютная, физически давящая тишина поглотила все вокруг, точно вакуум.
Давид опустил взгляд, выискивая что-то на полу. И нашел. Взгляд уперся в небольшую металлическую конструкцию, полностью открытую, хранящую на себе обувь. Не шибко-то и долго думая, шатен намеренно сильно ткнул носком ботинка в эту самую конструкцию. Она дернулась, покачнулась, едва не опрокинувшись, отъехав ближним краем на сантиметр-два, оставляя на полу борозды.
И при этом не издала ни звука.
Давид обернулся к Никите, и даже через привычные солнцезащитные очки Берг видел его широко распахнутые глаза. Бледные губы зашевелились, но до Никиты не донеслось ни звука. Но он видел, как Давид шепчет что-то, после – повторяет громче, как его губы двигаются, как лицо чуть морщится, а бровь выгибается. А до ушей не долетает ни намека на звук. Только нарастающий гул собственной крови в висках.
Они переглянулись, и все стало ясно без слов. Давид выгнул бровь, чуть кивнул: «Все в порядке?». Никита кивнул, сглотнув комок тревоги, сжавший горло. Общаться пришлось жестами и мимикой, точно глухонемым в кошмарном спектакле.
Они двинулись дальше по коридору. Никита чувствовал себя каким-то призраком, а в голову зачем-то из глубин памяти приходила информация о том, что люди, проторявшие конечность, иногда чувствуют ее фантомно. Берг будто потерял себя – идя по темным коридорам, он чувствовал напряжение в теле, отдачу при каждом шаге, но отсутствие какого-либо звука вводило его в состояние неправильности ситуации, заставляло на краешке сознания позволить мысль, что сам он – фантом.
Фонари выхватывали летающую пыль, и даже она, казалось, падала беззвучно. Никита раздраженно мотнул головой:
«Конечно она падает бесшумно, это же пыль!»
Эта тишина была хуже любого шума – она звенела в ушах, наполняла голову учащенным стуком собственного сердца, который оглушающе отдавался в висках.
Коридор кончился какой-то комнатой, которую оба парня в мыслях обозвали гостиной и продолжался по другую сторону комнаты аж в двух экземплярах: левом, представляющий собой закуток в пять метров с пятью или шестью дверьми в какие-то помещения, и правом – полноценным коридором, уходящим куда-то вдаль.
Давид показал на себя, затем на левый "коридор". Никита немного нехотя кивнул, указав направо. Каждый жест был уж больно гиперболизированным, почти клоунским в этой зловещей тишине.
Разделиться было безумием, но стоять на месте – еще большим. Они и так значительно сильно выбивались из графика, пусть даже этот график был лишь формальной прихотью Роменского. Зато так, разделившись, они смогут быстро все осмотреть. Впрочем, насколько этот "осмотр" будет полезным – не подумал ни один из них.
Никита двинулся вглубь дома, медленно шествуя по коридору. Его фонарь выхватывал из мрака портреты на стенах – лица людей с закрашенными черной краской глазами. Он чувствовал на себе чей-то взгляд, тяжелый и пристальный. Время от времени ему казалось, что в конце коридора мелькает тень, слышится чуждый шум – не звук, а его эхо, отголосок чего-то, что должно было быть чем-то.
Именно в этой звенящей пустоте Никита и увидел это.
В дальнем конце коридора, за пределами уверенного пятна света его фонаря, стояла спиной к нему фигура. Худощавая, чуть ниже самого Берга, в такой же темной куртке, накинутой на длинную белую футболку, как у Роменского.
«Не понял… Давид? Как он...» - мелькнуло у Никиты, и он на секунду на всякий случай обернулся, мысленно прикидывая, могла ли одна из комнат иметь выход куда-то сюда. В теории – могла.
Никита напрягся, оборачиваясь обратно, желая не окликнул его, но горло сжал спазм, лишь причиняя боль. разноглазый сделал шаг вперед, и в этот момент фигура медленно, с неестественной плавностью повернулась.
Это был Давид. Или кто-то ужасно похожий на него. Вроде знакомая улыбка была неестественно хищной и жуткой. Глаза, едва усматриваемые в таком полумраке, смотрели странно насмешливо. "Давид" поднял руку и поманил Никиту пальцем, медленно, игриво.
Никита застыл, парализованный внезапно накатившей волной ужаса. Они уже не раз сталкивались с духами или даже демонами, способными принимать различные облики, однако каждый раз это пугало до усрачки, а сейчас, из-за совсем недавнего разговора Никита думал лишь об одном существе, умеющем мимикрировать.
И в этот самый момент чья-то настоящая, теплая рука легла ему на плечо сзади.
Никита вздрогнул, чуть вскрикнув. В воздухе не произошло ни колебания, ни чего-то подобного – вскрик не был слышимым, но горло рвануло неприятной саднящей болью. Он рванулся, обернулся – и увидел бледное, испуганное лицо его Давида, что взирал на Берга с немым вопросом. Никита тут же перевел взгляд обратно в конец коридора, направляя сие действо лучом фонарика. Однако там никого не было.
Давид смотрел на него с тревогой в глазах: «Что там?». Никита просто трясущейся рукой указал вперед, на пустоту, и, поджав губы, покачал головой. Сердце бешено колотилось в груди. Это был не просто призрак. Это был уже хорошо знакомый почерк.
Он схватил Давида за рукав и резко кивнул в ту сторону, откуда они пришли: «Уходим. Немедленно». И они двинулись обратно. И теперь едва ощутимое периферией сознания ощущение слежки обострилось до того, что разноглазый чувствовал каждым нервом, что за ними наблюдают.
Они шли спешно, освещая фонарями каждый угол, каждую трещину, точно в ожидании вновь увидеть силуэт. И тогда луч фонаря выхватил на стене, обитой шелком, свежий след. Будто кто-то провел по нему острым гвоздем, содрав обои и верхний слой штукатурки. Давид, чей фонарь на это и наткнулся, дернул Никиту за собой, приближаясь к знаку, пропущенному в той самой комнате, небрежно мысленно обозванной гостиной.
Царапины образовывали надпись. С грубым, угловатым контуром крупные буквы тянулись по стене. Это было тяжело пропустить, как же они не усмотрели?
«Питомцы должны быть послушными, Берг».
Никита почувствовал, как кровь отливает от лица. Это была не просто случайная надпись. Это был какой-то бред. Бред. Бред.
Когда он поднял взгляд на Давида, то увидел в его глазах не просто страх, а тяжелое, невысказанное понимание. Лицо Роменского тоже было бледным и напряженным. Он не спрашивал ничего, мысленно сложив как "2+2" эту надпись и испуг Никиты тремя минутами ранее.
Они оба знали, чьих это рук дело. И оба понимали, что эта охота – не случайная. Вполне себе намеренная.
Мимик был здесь. И он уже начал свою игру.
Тягостная тишина дома стала их своеобразной "реальностью". Она давила на барабанные перепонки, заставляя слышать собственный кровоток – гулкий, тревожный, точно предвестник беды. После надписи Давид, все то и дело пытавшийся как-нибудь состроить забавную морду да поднять настроение партнеру, окончательно перестал шутить. Его немая бравада растворилась в беззвучном мраке, сменившись бледной, сосредоточенной серьезностью, так не свойственной улыбчивому личику.
Парни замерли перед стеной. Не той, с надписью, а той, где, вообще-то, изначально была дверь. Сейчас ровная стена с рядом таким же, ничем не отличающихся от иных обшарпанных временем обоев, намекала, что абсолютно все вокруг – личная шизофрения, и вообще, выйти, как бы нельзя.
Роменский нахмурился, чуть отодвигая край и без того чуть отклеившихся обоев, обращая взгляд на стену за ними. Крепкий старый кирпич, явно никто не замуровал их тут за те пятнадцать минуть, что мифоискатели бродили здесь.
Никита, все еще чувствуя на себе незримое, колючее внимание Мимика, отчаянно замотал головой. Дернул друга за рукав и показал вновь в сторону коридоров и "гостиной". Кивнул головой в сторону, покрутил пальцем: «Нужно обойти дом и попытаться найти другой выход». Роменский кивнул, и они вновь пошли туда, стараясь не смотреть на треклятую стену
Этот дом, эта тишина, навязчивое ощущение, что их ведут – все это сводило Берга с ума. Им нужно было действовать, двигаться, а не прятаться в углу, размышляя, куда пропал вход. Было такое уже, и не раз. Но почему же тогда они оба столь растеряны?
***
Минул первый этаж, осмотр коево не принес абсолютно никаких результатов. Окон словно никогда и не было, вход обратно не появился, а коридоры шли друг за другом, вырисовывая уверенный круг, тянущийся по периметру всего дома.
Второй этаж, по крайней мере при входе с лестницы, был коридором – вправо и влево. И, как были уверены оба мифоискателя, тоже в конце замыкался кругом.
Давид сжал кулаки, уже чуть раздраженно смотря на друга. А причиной злости шатена стало еще одно предложение разделиться. Его лицо исказила гримаса возмущения и протеста. Мог бы он говорить, с радостью бы напомнил, чем это кончилось с час назад. Но Упертый Берг нахмурился, впившись взглядом разноцветных глаз. Давид оскалился, тяжело вздохнул – Никита был уверен, что сейчас из-за "купола тишины" не услышал громкий, неприлично тяжелый и мучительный стон искренне задолбавшегося человека – и сдался. Кивнул. Показал на часы на правом запястье и поднял руку с растопыренными пятью пальцами. Пять минут, и они оба встречаются здесь же.
Они разошлись.
Никита направился в правый коридор, ощущая, как холодная пустота вгрызается ему в спину. С каждым беззвучным шагом стены, казалось, сжимались. Обои с каким-то старинным узором начали медленно шевелиться, точно кожа гигантского зверя. Пол под ногами на мгновение стал мягким, податливым, будто парень ступал по спящему телу. Пространство начинало течь, подчиняясь чужой воле. Берг пошатнулся, прислоняясь плечом к стене, надеясь, что внезапно накатившее головокружение совсем скоро пройдет. Однако стена под плечом дернулась, точно водная гладь, и пошла рябью. Не исчезла, и на том спасибо.
Разноглазый, сморщившись, отпрянул от нее, спешно отряхивая плечо от невидимой грязи. Не хватало ему еще живых стен…
Парень вновь направился вперед, минул несколько запертых дверей и заглянул в единственную открытую. Скользнул по ней взглядом, мазнул лучом фонаря и, заприметив в другом конце помещения дверь, направился к ней. И в итоге вышел... В эту же комнату, которую только что покинул. Та же расшатанная, на божьем слове держащаяся люстра, тот же портрет сурового старика на стене, единственного с не закрашенными глазами. Паника, холодная и острая, кольнула его под ребра. Берг медленно сделал несколько шагов назад, и вышел опять в эту комнату. Медленно развернулся, по идее, смотря на дверь в коридор. Спешно вышел из нее… В эту комнату… Замер, в ужасе рассматривая комнату. Единственное отличие – теперь портрет старика был повернут к стене.
Сердце, болезненно сжавшись, зашлось безумным ритмом.
«Ловушка...» - Сердце ухнуло куда-то вниз.
И тогда, точно не хватало этого безумия, сквозь звенящую тишину, словно сквозь толщу воды, до него донесся звук. Единственный долгожданный звук, но столь пугающий, что Никита и не сразу понял, что что-т ос этим звуком не так. Не настоящий, рожденный прямо у него в голове, – искаженный, полный паники крик Давида:
-Никита! Он здесь!
Голос был настолько правдоподобным, что Берг почувствовал, как подкашиваются ноги. Бросился на звук в ближайшую дверь и, хвала Вышнему, наконец-таки оказался в коридоре. Побежал назад, к месту их разлуки. Коридор был пуст, ни одной из тех четырех запертых дверей, но разноглазый этого и не заметил. Никита метнулся в ту сторону, куда, как он думал, пошел Давид, и уже на первом разветвлении коридора его луч фонаря выхватил на полу знакомый предмет. Фонарь Давида, стоящий стеклом вниз, из-за чего даже включенным не испускал и малейшего лучика света, практически незаметный. Рядом на пыльном полу были следы – будто кого-то волокли.
Никита поднял фонарь, рука его тряслась. По телу пробежала волна неподдельного ужаса. В этот момент крик раздался снова. Тот же голос, те же слова, но теперь – из абсолютно противоположного конца дома, откуда он только что прибежал сам.
-Никита!
Мимик. Он пародировал голос друга, разрывая Никиту на части, заставляя метаться, точно загнанного зверя. Ярость, горькая и беспомощная, подступила к горлу. Он был марионеткой, и кто-то невидимый дергал за нитки, искренним удовольствием следя за происходящим.
Раньше он себя так не вел. Наблюдал, пакостил, открыто издевался. Но никогда его издевки не были столь серьезны и изощрены.
А тем временем Давид, движущийся по левому крылу, чувствовал себя относительно... спокойно. Слишком спокойно. Он не видел двойников, стены вокруг него не "дышали". Лишь тишина, давящая, но пассивная. Он шагнул в просторный кабинет, уставленный книжными шкафами с пустыми, запыленными полками. И тут почувствовал… Не злобу, не насмешку, а просто... присутствие. Холодное, отстраненное.
Вздрогнув, спешно обернулся. В дверном проеме, не пересекая его, стояла высокая, бледная и хорошо знакомая фигура. Тот самый парень с темными волосами и привычной маской, коя на сей раз была чуть приподнята, открывая обзор на бледные сухие губы. Мимик. Он не смотрел на Давида с ненавистью или интересом. Его взгляд был пустым, как у сторожа, наблюдающего за незначительным объектом. Он просто стоял и смотрел, словно отмечая его местоположение. Затем его взгляд скользнул куда-то за спину Давида, вглубь дома, туда, где, примерно, был Никита. И в этих глазах на мгновение вспыхнула та самая, знакомая по прошлым встречам, хищная, собственническая заинтересованность.
Прежде чем Давид успел среагировать, фигура растворилась, не оставив и следа. Не нападая, не пугая. Просто наблюдая. К нему Мимик относился не как к жертве, а как к незначительной помехе. Или как к приманке.
Раздраженный мифоискатель, внимательно вглядываясь разноцветными очами во тьму, медленно плелся обратно в "свое крыло" от того самого "разветвления", и для этого ему надо было пройти лестницу, ставшей для них точкой отсчета. Вот только там, не доходя, Берг замер. В центре и так не шибко широкого прохода, под светом с какого-то перепугу горящей люминесцентной лампы, стоял он сам. Его собственная, идеальная копия. Та же кофта, те же джинсы, то же перекошенное от ужаса лицо. Но глаза... Глаза были чужими – неприлично насмешливыми, не соответствующими выражению на лице.
Двойник смотрел на Никиту внимательно, а затем медленно, с театральной паузой, поднес указательный палец к своим губам. Жест был однозначным и понятным без каких-либо проблем.
И Никита застыл, не в силах пошевелиться.
Двойник спустил руку ниже, длинным пальцем медленно стуча по груди. Разноглазый интуинтивно повторил сие действо, натыкаясь рукой на… Ни на что. Ни кожаного шнурка, ни медного медальона на шее не было.
Берг дернулся, опуская глаза, сжимая в руке ткань кофты, чуть оттягивая ее, чтобы взглянуть на футболку, проходится рукой по всей шее. "Спасения" нет. Никита сжимает зубы, чуть раздраженно поднимая глаза вновь. Однако лампа несколько раз мигнула, то освещая, то погружая во тьму точную копию мифоискателя, расплывшуюся в безумной ухмылке, а потом с громким щелчком вырубилась, заставляя двухцветного дернуться. Первый настоящий звук в этом месте резко исчез, а Берг только сейчас понял, что люминесцентная лампа, до того освещавшая двойника, негромко гудела.
Теперь он вновь погрузился в вакуум.
Никита остался один в безмолвном коридоре, с бешено стучащим сердцем и леденящей душу уверенностью: медальон, их последний символ очень даже сомнительной, но защиты, был утерян. Игра закончилась. Начиналась охота.
***
Прошло некоторое время, но Давид не пришел. Слепота, порожденная яростью и страхом, привела Никиту в огромный, пустой зал, выглядевший несколько роскошно, но совершенно не воспринимающийся как часть этого дома. Его дыхание было беззвучным, но грудная клетка болезненно вздымалась, легкие горели. Он метался по этому проклятому второму этажу, как зверь в клетке, и каждая комната, каждый поворот возвращали его сюда, в этот чертов зал. Он потерял и амулет, и друга. Осталась только всепоглощающая, унизительная уверенность, что за каждым его шагом наблюдают.
И тогда он наконец увидел Давида.
Его друг стоял у дальней стены, спиной к нему, абсолютно неподвижный, упорно смотрящий куда-то в сторону, в пол. Он выглядел странно, точно замеревший от страха в попытке не привлечь к себе внимание. Что-то в его позе было не так.
-Дав-..! - Никита попытался крикнуть, но из горла не вырвалось ни звука, лишь губы шевельнулись.
Поморщившись, рванул вперед, вытягивая руку, желая схватит друга за локоть и хорошенько встряхнуть. А лучше и пару раз по лбу дать за то, что сам установил "через пять минут", и сам же не пришел. И в этот момент "Давид" медленно, с виденной сегодняшней ночью механической плавностью, повернулся.
Спокойствие, граничащее со скукой выглядело чуждо на лице шатена. Глаза из-за приспущенных солнечных очков смотрели на Никиту не с узнаванием, а с холодным, аналитическим интересом, как энтомолог смотрит на редкое насекомое. И этот взгляд был ему очень даже хорошо знаком.
"Давид" поднял руку в изящном, почти небрежном жесте. И тут же пространство вокруг Никиты сжалось: стены зала поползли навстречу друг другу, паркет изогнулся волной, пытаясь сбить его с ног. Это было не грубое нападение, а демонстрация силы. Легкое движение бровей – и тяжелая люстра над их головами бесшумно раскачалась, словно маятник, отсчитывающий последние секунды его сопротивления.
Никита стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как его ярость бьется о каменную стену бессилия.
И тогда голос прозвучал у него в голове. Это был голос Давида, но лишенный всякой теплоты, насмешливый и металлический.
«Перестань метаться, Берг. Это утомительно. Ты как испуганный кролик, который лишь оттягивает неизбежное».
"Давид" сделал шаг вперед. Походка была слишком плавной, слишком идеальной, чтобы быть человеческой. Или по крайней мере явно не-Роменская
«Твой друг... цел. Пока что. Он для меня – фон. Инструмент. Слуга, если угодно. А ты... - Голос в голове Никиты смягчился, приобретя отвратительную, собственническую нежность. - Ты – главный экспонат в моей коллекции. Самый упрямый. Самый яркий».
Никита сжал челюсти, ощущая, как напрягается тело. Желание броситься на него было велико, вот только ноги будто приросли к полу. Разноглазый мог только смотреть, как его лучшего друга "оскверняют", используя его облик как марионетку.
«Твой кхм… "щит"... - "Давид" усмехнулся уголками губ - точь-в-точь как настоящий, но вышло это жутко и неестественно, а может так казалось лишь из-за осознания того, что перед ним подделка, а не Давид. - Милая безделушка. Она тебя не спасла бы. Ничто не спасет».
"Давид" руку на высоту глаз. Мез пальцев тонкой змеей струился темный кожаный шнурок, а сам медальон медленно покачивался ниже, точно маятник. Медальон Никиты. Он на глазах зашелся паром, плавясь и в трех крупных каплях опадая на пол без единого звука.
«Тебе не нужна защита от меня. Ты принадлежишь мне с той самой ночи у старого моста. Помнишь, как ты смотрел на меня? Не с отвращением. С интересом. Я это видел».
"Давид" подошел вплотную, замерев в жалких сантиметрах от чужого лица. Никита чувствовал исходящий от него холод, словно от открытой дверцы морозильника или полки в продуктовых рядах. Сейчас он мог разглядеть каждую черточку лица друга, искаженную чужой волей.
Моргнул, и перед ним предстал уже не «Давид», а истинный облик существа. Он выше и чуть крупнее Берга, а маска сдвинута, позволяя увидеть бледные, искаженные в усмешке губы.
«Не сопротивляйся,» - голос в голове стал тише, интимнее, почти ласковым, и от этого было еще противнее. – «Так будет проще. И тебе. И ему».
Существо медленно, почти с нежностью, протянуло руку, чтобы коснуться щеки Никиты. Это был жест, полный грубого, извращенного права собственности. Грубые длинные пальцы к концам обесцвечивались, переходя в темный цвет.
И в этот миг настоящий Давид, бледный, с липким от холодного пота лицом, вывалился из темноты соседнего коридора. Он увидел сцену, от которой заметно растерялся: Мимик стоит вплотную к Никите, склонившись, протянув руку к лицо, желая коснуться. Ужас на лице Роменского был столь искренним и животным, что Никита на мгновение даже вырвался из паралича.
-Эй, ты! - Голос парня был тихим, но он был, разносяс эхом не от стен помещения, но от стен сознания, звуча прямо в голове. - Отстань от н-..! - Возмутился Давид, бросаясь вперед.
Мимик даже не обернулся. Он лишь вздохнул с преувеличенной досадой, словно его отвлекли от важного дела. Легкий взмах руки – и пространство вокруг Роменского согнулось, завернулось, как лист бумаги, и бесшумно унесло его прочь, вглубь дома, в очередную комнату-ловушку. Не причиняя вреда. Просто убирая с дороги.
Затем он снова повернулся к Никите. Его лицо снова стало бесстрастным.
«Надоело. Шумный. Но преданный. Ценю это в нем. Но сейчас...» - Он снова протянул руку. – «Сейчас наше время. Только наше».
И на этот раз его ледяные пальцы коснулись виска Никиты. Боль была не физической. Это было чувство вторжения, подавления воли, пожирания личности. Это было хуже любого удара. Это было будто клеймление самой души.
Ледяное прикосновение парализовало волю, но не саму мысль. Это была не боль, а нечто худшее – ощущение, как невидимые щупальца впиваются в самое ядро его «я», пытаясь переписать, стереть, забрать себе. Никита сжал челюсть, видя как существо второй рукой чуть сдвигает маску в бок сильнее, позволяя увидеть темный глаз, в котором плясали холодные искры удовлетворения. Он явно наслаждался этим моментом контроля.
Ярость, отчаяние, унижение – все это, кипевшее в Никите, вдруг не взорвалось, а резко сжалось в крошечную точку. Точку принятия. Он не мог победить силой – прекрасно это понимал. Не мог убежать – осознание больно било. Но он мог отказаться играть по этим правилам.
Вместо того чтобы вырываться, Никита заставил себя расслабить, насколько мог, напряженные мышцы. Дрожь в руках стихла. Он медленно поднял голову и встретился взглядом с тем, кто носил эту чертову маску. В его собственных глазах не было ни страха, ни ненависти. Только усталая, ледяная пустота и странная, почти научная отстраненность. Он смотрел на Мимика не как на монстра, а как на сложное, но предсказуемое существо.
-Перестань, - губы дрогнули не в крике, а в спокойным, твердым приказе, брошенным четко и уверенно. Горло саднило даже от столь короткого приказа, однако Никита нашел ту нить, за которую можно держаться, чтобы говорить вслух.
Лицо Мимика на мгновение дрогнуло, вытянувшись в удивлении. Этого существо явно не ожидало. Его игра требовала отпора, страха, борьбы. А не... бойкота, лишенного всякого страха.
«Ты не хочешь «играть», ты хочешь марионетку, - вещал человек, вкладывая в каждую мысленную «фразу» всю свою презрительную усталость. Сначала он подумал, что говорит, по сути, сам с собой – монолог, как-никак, мысленный, однако по выгнувшейся брови понял, что даже мысли Мимик прекрасно слышит. - Сломленную и покорную. Как этот дом. Мертвую и беззвучную. Но тогда в чем интерес? В чем твоя награда? Ты получишь еще одну тряпичную куклу в свою коллекцию. Ни больше, ни меньше».
Берг сделал шаг вперед, периферией сознания отмечая, что от дыхания начал исходить пар. Он смотрит в упор, почти и не моргая.
«Ты преследовал нас месяцами. Ты вложил в это столько сил, столько... творчества. И все для того, чтобы в итоге получить еще один безмолвный экспонат? Это скучно, Мимик.»
Существо, отчитанное собственной, на минуточку, жертвой, замерло. Широкая, жуткая улыбка медленно сползла с его лица, сменившись непроницаемой маской. Он был похож на психопата – не понимающий до конца эмоций, копировал их бездумной, стараясь выглядеть естественно. В его пустых глазах что-то шевельнулось – не гнев, а скорее аналитический интерес, смешанный с досадой. Его вскрыли. Поняли. И указали на абсурдность его же плана.
«Ты хочешь, чтобы я боялся? Я боюсь. Хочешь, чтобы я бежал? Я не могу. Хочешь, чтобы я принадлежал тебе? - Никита мысленно усмехнулся, горько и вызывающе. - Тогда будь готов к тому, что я буду вечно кусать тебе руку. Я тебе не тихий раб, который смирится. Вечная война на истощение. Ты уверен, что это того стоит?»
Берг видел, как эти слова находят отклик. Мимик был сущностью, любившей игры, преследования, интеллектуальную охоту. Идея заполучить "вечно кусающуюся" проблему, а не послушную игрушку, видимо, не входила в его расчеты.
Молчание длилось вечность. Давление в виске ослабло. Холод отступил на шаг.
«Умно, - прозвучал наконец в голове Никиты тот же металлический голос, но теперь в нем слышалось холодное, почти уважительное раздражение. - Очень умно для испуганного зверька. Ты прав. Сломленная кукла мне не интересна. А то, что ты предлагаешь... утомительно».
Мимик отступил на шаг, внимательно осматривая стоящего перед ним парня, оценивая, что-то мысленно явно прикидывая.
«Хорошо. Я отпускаю. Не потому, что ты этого заслужил. А потому, что ты сделал скучный финал... интересным. Игра продолжается. Но в другой раз. И на моих условиях».
Он небрежно взмахнул рукой, и пространство позади Никиты с беззвучным для внешнего мира, но с прекрасно ощутимым хлопком разорвалось, образовав темный "разлом", идущий дымкой, чуть реже – беспокойной волной.
«Забери своего шумного друга. И запомни... - Голос Мимика стал тише, но от этого начал звучать лишь интимнее и опаснее. - Эта отсрочка – мой подарок. А подарки, Берг... рано или поздно требуют ответной благодарности».
Прежде чем Никита успел что-то мысленно ответить, сила, подобная ураганному ветру, грубо ударила в грудь и швырнула в портал. Он кубарем вылетел на холодный асфальт, больно ударившись о землю. Рядом с ним, тоже свалившийся из ниоткуда, лежал Давид, широко раскрыв глаза и с шумным хрипом ловя ртом воздух.
Портал захлопнулся. В «Тихом доме» снова воцарилось царствие безвучия. А парни готовы были кончиться в экстазе, слыша собственное дыхание, шелест травы и листвы, смотря на дом снаружи.
Давид первым пришел в себя. По телу прокатилась волна дрожи, впрочем, почти не помешавшая ему поднять на ноги.
-Никит! Что... Как... Он... - Голос, вернувшийся вместе с нормальным пространством, звучал хрипло и прерывисто.
Берг медленно поднялся. Он не смотрел на дом. Он смотрел на свое запястье. Там, где кость выступает более всего, красовался четкий, будто бы выжженный холодом, отпечаток – очертания пальцев, сжимавших это самое запястье. Не синяк, а нечто иное – белесый, мертвенный шрам на коже, который не болел, а лишь ледяным пятном напоминал о прикосновении.
Но этого прикосновения не было…
-Все, - коротко бросил Никита, заглушая вопрос друга. - Поехали.
Он повернулся и побрел к машине, не оглядываясь. Он знал, что это не победа. Это был новый договор. И цена за их свободу, которую ему только предстояло осознать, была куда страшнее, чем он мог предположить.