Храни тепло

Тишина в библиотеке после слов Аро стала гулкой, как перед ударом грома. Пыль, взметнувшаяся от упавшей книги, все еще висела в воздухе, застывшая в лучах тусклого света. Маркус стоял, замерший, как изваяние, обращенное в камень взглядом Горгоны. Его лицо было лишено всякого выражения – пустая, мертвенно-бледная маска. Только глаза. О, Боже, его глаза. Вечное спокойствие растрескалось, обнажив бездну такой первобытной боли, такой невыразимой ярости, что по спине у меня пробежали мурашки. Это был взгляд человека, у которого вырвали душу и показали ему, что она была всего лишь обманом.

—Ты...– голос Маркуса сорвался, хриплый, чуждый, как скрежет камней под прессом. —Ты... убил ее?!

Слова не были вопросом. Они были констатацией ужаса, вырвавшегося из глубин ада, который внезапно открылся под его ногами. Века подавленного горя, сомнений, тоски – все это сконцентрировалось в этих двух словах, налитых свинцом ненависти и отчаяния.

Аро не отводил взгляда. Его обычная маска холодного величия треснула, обнажив нечто иное – не раскаяние, нет,а скорбь. Глубокую, древнюю, как сами стены замка, скорбь. И в ней – усталость.

—Да,– ответил он тихо, но так, что это "да" прозвучало громче любого крика. Оно эхом отозвалось в каменных сводах. —Я убил свою сестру Дидим.

Взрыв. Не физический, но от этого не менее разрушительный. Маркус двинулся с вампирской скоростью, которая даже в ярости сохраняла страшную, хищную грацию. Он не кричал. Он рычал. Низкий, животный звук, вырвавшийся из глубины его существа. Стол, массивный дубовый, взлетел в воздух, как щепка, и с грохотом обрушился на стеллажи. Книги, древние фолианты, посыпались градом, страницы, как раненые птицы, трепыхались в воздухе. Он не целился в Аро. Он крушил мир вокруг себя, потому что мир этот был построен на лжи, на крови его любви.

—ТВАРЬ!– наконец вырвалось слово, обжигающее ядом. Маркус схватил тяжелый бронзовый подсвечник и швырнул его в стену. Металл вмялся в камень с оглушительным звоном, свечи разлетелись, погасли. Полумрак сгустился. —БРАТ?! ТЫ НАЗЫВАЛ МЕНЯ БРАТОМ, КОГДА У ТЕБЯ НА РУКАХ БЫЛА ЕЕ КРОВЬ?!

Я прижалась к стеллажу, стараясь стать невидимой, слиться с тенями. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Страх был ледяным, парализующим. Но сквозь него пробивалось нечто иное – острое, болезненное сочувствие к Маркусу. И... странное, предательское понимание Аро. Он стоял посреди разрушения, которое сеял Маркус, не пытаясь защититься, не отступая. Его алые глаза были прикованы к брату, и в них читалась не просто скорбь, а признание. Признание своей вины, своей жестокости, своей вечной пустоты.

—Она уводила тебя. – голос Аро прозвучал резко, пробиваясь сквозь грохот падающих книг и рычание Маркуса. В нем не было оправдания. Была констатация его извращенной, безумной логики. —Она забирала часть меня! Ту часть, что связывала меня с тем временем, когда мы были не просто правителями! Когда мы были... целыми, живыми!. – Он сделал шаг вперед, к безумствующему Маркусу, и его голос сорвался на шепот, полный отчаяния, которого я никогда не слышала: —Ты не понимаешь? Без тебя... я только Тень. Пустота в короне! Она делала тебя слабым, Маркус! Она делала тебя смертным в душе, обнажая слабость!.

Маркус замер посреди хаоса, обернувшись к Аро. Его грудь вздымалась, клыки обнажились в жуткой гримасе ярости и боли. В его руке был обломок дубовой ножки стола, заостренный, как копье. Взгляд его метнулся к Аро, к его незащищенной груди. Я задохнулась. Сейчас! Сейчас он его убьет! Так должно было случиться. Так должно было быть!

Но... ничего не произошло. Рука Маркуса, сжимавшая обломок, дрожала не от слабости, а от невыносимого напряжения. Ненависть пылала в его глазах адским пламенем, но что-то сдерживало его. Что-то древнее, глубже крови, глубее любви, глубже ненависти.

—Часть тебя...– прохрипел Маркус, и его голос был разбитым, как разбиты были книги вокруг. —Ты... часть меня. Проклятая, отравленная, ненавистная... но часть.– Обломок дерева выпал из его ослабевших пальцев, глухо стукнув о каменный пол. —Убить тебя все равно что отрубить себе руку. Обезуметь от боли. Но остаться калекой. Навеки.

Отчаяние, которое прозвучало в его словах, было страшнее любой ярости. Это было признание вечного плена. Плена в клане, в замке, в самой своей сущности, неразрывно связанной с убийцей его любви. Он не мог уйти и не мог убить. Был обречен носить эту рану, ненависть и эту ужасающую связь – вечно.

Слезы – нечеловеческие, кровавые – выступили на его глазах и потекли по мертвенно-бледным щекам, оставляя алые дорожки. Он не выл, не рыдал. Просто стоял, сгорбившись, раздавленный грузом невозможной правды и невозможного выбора. Его вечность внезапно стала тюрьмой без выхода.

Аро наблюдал. Его собственная боль и скорбь, казалось, углубились, отражая отчаяние Маркуса. В его алом взгляде не было триумфа, а только потерянность. Как будто он только что осознал истинную цену своего поступка – не власть, которую он сохранил, а ту бездну, которую вырыл между собой и единственным существом, которое хоть как-то связывало его с чем-то, отдаленно напоминающим человечность.

—Я знал, что ты не уйдешь, – прошептал Аро, его голос был хриплым, лишенным привычной силы. — И знал, что не убьешь. Потому что ты... последний, кто помнит. Кто помнит меня до короны и этого замка. –Он сделал шаг назад, его фигура, обычно такая властная, вдруг показалась невероятно усталой, почти поникшей. —Эта ненависть... она теперь твоя часть, как и моя вина. Мы обречены носить это вместе.

Он повернулся, его черный плащ колыхнулся, как крыло ворона. Он не посмотрел на меня, просто вышел из библиотеки, растворившись в темноте коридора, оставив за собой гробовую тишину, нарушаемую лишь тихим, прерывистым дыханием Маркуса и моим собственным бешеным сердцебиением.

Маркус все еще стоял, сгорбленный, лицо скрыто в тени. Кровавые слезы капали на пыльный камень пола, сливаясь с чернильными пятнами от разбитых флаконов. Его плечи слегка вздрагивали. Века сдержанности и подавленной боли рухнули, оставив передо мной не могущественного Вольтури, а сломленного титана, раздавленного грузом вечной потери и вечного предательства.

Я не знала, что делать. Уйти? Остаться? Произнести слова утешения, которые были бы смешной дерзостью перед лицом такой катастрофы? Я замерла, прижатая к стеллажу, чувствуя, как холод камня проникает сквозь ткань платья. Страх все еще сжимал горло, но его горечь теперь смешивалась с чем-то другим.
С тем, что я только что увидела. Не оправдания, никогда. Но понимание. Понимание его чудовищного одиночества, его страха потерять последнюю связь с чем-то настоящим (пусть и искаженной связью с Маркусом), его осознание собственной пустоты, которую не могла заполнить никакая власть. Его скорбь была настоящей. Его признание – страшным, но искренним. В этом безумии была какая-то извращенная честность.

И в глубине души, к моему ужасу и смятению, шевельнулось что-то теплое и острое. Не оправдание, но жалость. И что-то еще, более опасное, искра. Маленькая, дрожащая искра того странного притяжения, той темной связи, что тянула меня к нему с самого начала, вопреки разуму. Видеть его таким – уязвимым, потерянным, несущим свой собственный адский груз – было невыносимо... и завораживающе. Это было как смотреть на раненого льва – смертельно опасно, но в его боли была ужасающая красота и сила.

—Селена... – хриплый шепот Маркуса заставил меня вздрогнуть. Он поднял голову его лицо было искажено мукой, но взгляд, упавший на меня, был острым, пронизывающим. Кровавые слезы застыли на щеках. — Ты... знала или догадывалась. И пришла сюда искать подтверждение? – В его голосе не было обвинения. Была лишь усталая горечь и вопрос.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Страх вернулся, холодный и липкий. Что он сделает теперь? Сотрет ли свидетеля его позора и боли?

Но Маркус лишь усмехнулся – звук, похожий на скрежет разбитого стекла.
—Глупая... смертная глупышка. Зачем тебе эта правда? Она убивает и калечит изнутри, из той пустоты внутри, которая находится у каждого где то там. – Он провел рукой по лицу, смазывая кровавые дорожки. —Убирайся. Пока я... пока я не вспомнил, что ты тоже здесь. И что он смотрит на тебя, как когда-то я смотрел на нее. Как на что-то живое и солнечное.

Его слова обожгли меня. "Как на что-то живое". И этот взгляд Аро да, я видела его. Видела сегодня, когда он говорил о пустоте. Видела раньше – в те редкие моменты, когда маска спадала. В этом была моя опасность и моя гибель. И в этом же  дрожала та самая опасная искра.

Я не стала ждать повторения. Оттолкнувшись от стеллажа, я побежала к двери, спотыкаясь о разбросанные книги, не оглядываясь на сгорбленную фигуру среди руин его прошлого и вечной муки. Сердце бешено колотилось, смешивая страх перед Маркусом, леденящую жалость к нему и ту странную, запретную дрожь, которую вызвали во мне последние слова о взгляде Аро.

Добежав до своей комнаты, я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь перевести дыхание. Темнота, тишина, знакомые очертания мебели. Но ничего не было прежним. Правда о Дидим висела в воздухе тяжелым, ядовитым туманом. Боль Маркуса эхом отдавалась в моей собственной груди. А образ Аро – его скорбь и роковое признание, пустота и тот опасный намек Маркуса – жгли сознание.

Я подошла к окну, распахнула его. Ночной воздух, холодный и влажный после дождя, ударил в лицо. Где-то там, в лабиринте замка, был Маркус, разбитый на тысячу осколков ненависти и братской связи. Где-то был Аро, правитель пустоты, несущий свое вечное наказание. А здесь была я, смертная, в чью жизнь ворвалась их древняя, кровавая драма. И в самое сердце этой бури, сквозь страх и ужас, пробивался первый, робкий и страшный росток того, что могло быть только безумием или судьбой. Чувства к вампиру, убившему из любви... к власти, к братству, к страху потерять последний отсвет жизни в вечной тьме.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Мир перевернулся. И я уже не знала, где верх, где низ. Где безопасность, а где – бездна, в которую меня неудержимо тянуло темными глазами и древней, отравленной скорбью.

Образы проносились в голове с безумной скоростью: Маркус, сгорбленный, с кровавыми слезами на лице, среди руин книг и своей разбитой вечности. Его слова: «Ты часть меня. Проклятая, отравленная, ненавистная, но часть». И Аро. Аро, стоящий в дверях библиотеки с лицом, на котором впервые не было маски правителя, а лишь древняя, изможденная скорбь. Его признание: «Я убил Дидим».

Я сбросила туфли, платье упало на пол бесформенной тканью. Физическая усталость навалилась как свинцовый плащ, но разум лихорадочно работал. Переодевшись в ночную рубашку, я упала на кровать, уткнувшись лицом в прохладную наволочку, пытаясь заглушить хаос мыслей. Холод камня стен,правды и вечности, в которой они были пойманы – все это пробирало до костей. Я дрожала, обхватив себя руками, но согреться не получалось, внутри был лед.

Как можно любить убийцу? Как можно жалеть тирана? Как можно чувствовать это странное, предательское тяготение к тому, кто способен на такую холодную, расчетливую жестокость? Ради чего? Ради сохранения власти? Ради удержания брата, которого он обрек на вечные муки? И в то же время... его боль и внутренняя пустота. Признание в том, что он – лишь тень без Маркуса, без этой извращенной, кровавой связи. Он был чудовищем, но чудовищем, осознающим свою чудовищность и несущим за нее страшную плату – вечное одиночество в толпе подданных, вечную пустоту за фасадом всемогущества.

«Он смотрит на тебя, как когда-то смотрел я на нее. Как на что-то живое». Слова Маркуса эхом отдавались в тишине. Что он имел в виду? Признание какой-то моей силы, которой я сама не осознавала? Или предупреждение о том, что я – лишь следующий свет, который Аро может погасить, если почувствует угрозу?

Мысли путались, накатывая волнами – страх, жалость, отвращение, и сквозь них – та самая опасная, теплая дрожь. Воспоминание о его взгляде в библиотеке, лишенным привычной холодной оценки, наполненном только болью и странной, немой просьбой, обращенной в пустоту. Воспоминание о том, как он признался, что не может читать меня и как прикосновение ко мне рождает в нем что-то человеческое?

Я ворочалась, простыни путались вокруг ног, не давая тепла, сон был невозможен. Мир, который я знала, рухнул сегодня ночью, и барахтаясь в обломках, пытаюсь понять, где теперь точка опоры.

Вдруг – не звук, не скрип, а присутствие. Воздух в комнате сгустился, наполнившись знакомым запахом – озона и лаванды и теперь еще – холодной, глубокой печалью. Я замерла, сердце бешено заколотилось, готовое вырваться из груди. Не слышала, как открылась дверь, не слышала шагов. Но он был здесь.

Я не повернулась и не дышала. Притворилась спящей, надеясь, что это призрак моего перевозбужденного сознания, но затем – давление на матрас. Легкое, но неоспоримое, холодок вечности, подступивший сзади и руки. Его руки.

Они обвили меня сзади, нежно, почти робко, но с подспудной силой, не оставляющей сомнений – сопротивляться бесполезно. Одна рука легла на талию, другая – на грудь, чуть ниже ключиц, ладонь распласталась над бьющимся как птица сердцем. Холод его кожи просочился сквозь тонкую ткань ночной рубашки, заставив меня вздрогнуть. Он притянул меня к себе, мое тело прижалось к его твердому, холодному торсу. Подбородок уперся мне в макушку, дыхание – ледяное, ровное – коснулось волос.

Я не шевелилась,не могла. Страх сковал меня, смешиваясь с чем-то невероятно острым, почти болезненным. Он молчал и просто держал. Его объятие не было похотью, не было требованием. Оно было нуждой. Голодной, отчаянной нуждой утопить свою вековую мерзлоту в чужом тепле.

—Ты не спишь, – его голос прозвучал прямо над ухом, тихий, хрипловатый, лишенный привычной гладкости и силы. В нем не было вопроса, а знание и усталость. Бесконечная усталость. —Ты дрожишь. От холода? Или от меня?.

Я не ответила. Слова застряли в горле комком. Я чувствовала каждую линию его тела, прижатого к моей спине, холод его бедер через ткань, мертвенную неподвижность его груди, где не билось сердце. И его боль, она витала в воздухе, осязаемая, как запах лаванды, боль от содеянного, от увиденного отчаяния Маркуса, от собственной пустоты.

—Я видел его боль, – прошептал он, и его губы чуть коснулись моих волос. Мурашки пробежали по спине. —Ты видела? Это... цена. Вечная цена.– Его рука на моей груди слегка сжалась, как будто он пытался удержать мое бешено колотящееся сердце, поймать его ритм, его жизнь. —Он ненавидит меня. И будет ненавидеть всегда. И это... правильно.

Он замолчал. Тишина снова наполнила комнату, но теперь она была другой – тяжелой, насыщенной невысказанной. Я чувствовала его дыхание на своей шее и неподвижность, которая была не спокойствием, а предельным напряжением сдержанной бури.

—Ты светишься, – сказал он вдруг, и в его голосе прозвучало что-то похожее на изумление, смешанное с той самой голодной нуждой. —Сквозь страх и прожитый ужас. Сквозь лед этой ночи. Тепло и жизнь исходит от тебя... как от костра в степи.– Его пальцы на моей талии слегка сжали ткань. — Я... замерз, Селена. Замерз настолько, что кости ломит. Настолько, что пустота внутри кричит.

Его признание было обнаженным, лишенным всякой защиты. Маска холодного владыки Вольтури треснула здесь, в темноте моей комнаты, на кровати, осколки упали бесшумно. Передо мной был не всемогущий вампир, а существо, измученное вечным холодом и тяжестью собственных грехов. Существо, которое искало тепла, как утопающий – воздуха.

—Дай мне... немного, – прошептал он, и в его голосе прозвучала мольба, не приказ или требование, а мольба. —Дай немного этого света хоть искру чтобы вспомнить. Чтобы не сойти с ума окончательно от этой тьмы и этого холода, который преследует меня уже несколько веков и от которого я не могу скрыться или сбежать.

Он не просил прощения,потому что знал это невозможно. Аро просил тепла и забвения, пусть на мгновение, прикоснуться к жизни, которую он давно потерял и которую сам же уничтожал в других.

И тогда случилось нечто необъяснимое, безумное. Предательское по отношению к Маркусу, к Дидим, к самой себе. Страх отступил не потому, что исчез, а потому, что его вытеснило что-то большее. Жалость или понимание, или та самая опасная искра, которую Маркус увидел раньше меня? Моя рука, лежавшая поверх его руки на моей талии, медленно, почти против моей воли, сдвинулась. Не чтобы оттолкнутьа чтобы найти пальцы. Я нащупала его длинные, изящные, холодные пальцы. Они были напряжены, как струны. Осторожно, с бесконечной медленностью, проскользнула своими пальцами между его и сжала.

Его рука дрогнула, мощная фигура застыла на мгновение, как будто пораженная током. Он не ожидал этого.

—Селена... – мое имя на его устах прозвучало как стон, как выдох, полный невероятного облегчения и новой, еще более страшной тоски. Он переплел свои пальцы с моими крепче, почти болезненно, как будто боялся, что я вырвусь. Холодная ладонь прижалась к моей горячей, контраст был шокирующим, мучительным и невероятно интимным.

—Не отпускай, – прошептал он, и его губы прижались к моему виску. Нет это не поцелуй, а соприкосновение и признание зависимости. —Не сейчас. Дай... согреться.

Он притянул меня еще ближе, тело, холодное как мрамор, начало медленно впитывать мое тепло. Дыхание стало глубже, ровнее, а напряжение, сковывавшее его, понемногу начало таять, как лед под первыми лучами солнца. Он не просил прощения за Дидим,не оправдывался, а просто был рядом. Сломленный тиран, нашедший минутную передышку в тепле живой души. В моей душе.

И я лежала, прижатая к нему, пальцы крепко переплетены с его ледяными пальцами. Чувствовала его холод, проникающий в меня, и свое тепло, утекающее в него, чувствовала его боль, огромную, древнюю, как сам мир и свою собственную смятенную, зарождающуюся... что? Не любовь еще нет, но что-то, что было сильнее страха и разума. Что-то, что связывало меня с этим монстром невидимой, опасной нитью, что заставляло держать его руку и слушать  ровное, теперь почти спокойное дыхание у себя над ухом.

В этой темной комнате, в объятиях убийцы, среди обломков моего прежнего мира, я вдруг поняла, что перешла черту, необратимо. Дала ему то, в чем он нуждался – не прощение, а прибежище и в этом прибежище, в этой тишине после бури, рождалось нечто новое, страшное. Первый, робкий росток той силы, что могла либо погубить меня окончательно, либо... стать моим единственным спасением в этом замке вечной тьмы и вечной скорби. И пока его холод постепенно отступал под натиском моего тепла, а его пальцы держали мои с отчаянной силой заблудившегося, я смотрела в темноту и знала – пути назад нет.