Глава 20: Пепел на языке

Он не спал. Он существовал в состоянии, близком к небытию, где время текло как густой мед, а боль была далеким, чужим сигналом. Рассвет пришел бледный и безрадостный, вползая в разбитое окно и освещая пыль, поднятую его приходом. Он лежал на спине, глядя, как солнечный луч высвечивает паутину в углу потолка. Обыденность, вернувшаяся после апокалипсиса, казалась кощунственной.

Шепота не было. Голоса не было. Была только пустота. Глухая, звонкая пустота, в которой эхом отдавались последние слова его собственного «нет», брошенного в лицо вселенной. Он поднял руку перед лицом. Та же кожа, те же шрамы, те же линии на ладони. Но ощущение было таким, будто он смотрит на руку трупа. Своего собственного.

С трудом он заставил себя сесть. Каждое движение было механическим, лишенным намерения. Он сделал глоток воды из фляжки. Вода была безвкусной. Он достал последний бутерброд Мэйбл. Хлеб был черствым, ветчина — безвкусной. Он жевал и глотал, потому что тело требовало топлива, а не потому, что он испытывал голод.

Он осмотрел свои раны. Воспаление, казалось, спало. Антибиотики и его собственная, иссякшая воля к жизни сделали свое дело. Он был жив. Физически. Эта мысль не вызывала ни радости, ни облегчения. Это был просто факт, как тот, что за окном шел дождь.

Он должен был двигаться. Сидеть здесь и ждать, пока голод, жажда или что похуже не сведут счеты, было глупо. Но куда? У него не было цели. Его миссия, его одержимость, его ярость — все это сгорело в тот момент, когда он бросил вызов богу. Остался лишь пепел.

Он вышел из домика. Лес был тихим, но уже не зловеще безмолвным. Где-то вдали каркала ворона. Шелестели листья под лапкой какого-то зверька. Мир возвращался к своему обычному состоянию, будто гигантская опухоль, давившая на него, была вырезана.

Он пошел наугад, не забирая ничего, кроме револьвера Мэйбл и обсидианового кинжала. Пистолет Роя он оставил в домике. Он больше не хотел носить с собой смерть.

Через несколько часов он вышел на дорогу. Та самая, что вела в Крик-Фоллс. Он остановился, глядя на асфальт, уходящий в сторону города. Он представлял, что там творится. Паника. Страх. Трупы. Вопросы, на которые не будет ответов. И он, Дэвид Батт, будет главным подозреваемым, свидетелем, проклятием. Возможно, они даже решат, что он и есть причина всего.

Мысль о том, чтобы снова увидеть эти лица, полные ужаса и обвинения, вызвала в нем нечто похожее на тошноту. Слабое, призрачное чувство. Первая трещина в ледяной пустоте.

Он развернулся и пошел в противоположную сторону. Прочь от Крик-Фоллс. Прочь от своего прошлого.

Он шел весь день. Он не останавливался, не отдыхал. Он просто шел, как автомат, позволяя ногам нести его вперед. Пейзаж менялся. Лес редел, сменяясь холмистыми полями. Он прошел мимо заброшенной фермы, мимо одинокого почтового ящика на развилке, мимо стада коров, лениво жующих жвачку и смотрящих на него пустыми глазами.

К вечеру он достиг шоссе. Машины проносились мимо, их водители даже не подозревали, что всего в паре десятков миль от них мир едва не закончился. Он стоял на обочине, глядя на поток огней. Каждая из этих машин была капсулой, уносящей людей в их обычные жизни, к их обычным заботам. У него не было ни того, ни другого.

Он поймал попутку. Грузовик с рефрижератором. Водитель, дородный мужчина в ковбойской шляпе, был болтлив.

— Куда путь держим, приятель? — спросил он, оглядывая его потрепанную, грязную одежду.

— Неважно, — хрипло ответил Дэвид. — Чем дальше, тем лучше.

— Понял, — ковбой хитро подмигнул, явно решив, что имеет дело с беглым преступником. — Бывает. До Оклахома-Сити довезу. Дальше сам.

Оклахома-Сити. Его старый дом. Место, откуда он сбежал от призраков, чтобы найти настоящих.

Он кивнул и отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Он смотрел на мелькающие огни, на темный силуэт страны за окном. Внутри него ничего не было. Ни планов, ни надежд. Лишь тяжесть пережитого, осевшая на дно души, как шлак.

Он думал о Моррисоне. О старике, который предпочел смерть в одиночестве, но по своим правилам. Он думал о Картере, с его жалкими амбициями и пулей в голове. Об Элоизе, чье знание и тщеславие привели ее к ужасному концу. И о себе. О том, кем он был. Детективом. Искателем правды. Но какая правда могла быть у того, что он видел? Какая логика могла объяснить древнее зло, спящее под землей, и шепот в крови?

Правда была в том, что не на все вопросы есть ответы. И не все войны можно выиграть. Иногда единственная победа — это выжить. И остаться человеком. Хотя бы отчасти.

Он дотронулся до обсидианового кинжала, спрятанного под курткой. Камень был холодным. Его свет погас. Теперь это был просто кусок полированного камня. Артефакт законченной войны.

Грузовик мчался вперед, увозя его от кошмара. Но Дэвид знал — кошмар всегда будет с ним. Не как Шепот или Голос, а как тишина, что осталась после них. Как шрам на душе, который никогда не заживет.

Он закрыл глаза, но не чтобы уснуть. Чтобы просто перестать видеть. Впереди была жизнь. Другая. Та, что начнется после всего этого. Он не знал, какой она будет. И ему было все равно.

Главное было позади. Позади остался дом с шепчущими стенами, болота с блуждающими огнями, город, приносящий жертвы, и бог, которого он оскорбил. Остался Дэвид Батт, частный детектив. И остался Дэвид Батт, сын Элинор, кровь смотрителей. И остался Дэвид Батт, человек, сказавший «нет».

Он был пуст. Но он был свободен. Свободен от долга. Свободен от прошлого. Свободен даже от самого себя.

И в этой свободе, холодной и безрадостной, как космос, было его будущее. Каким бы оно ни было