Я так некрасив

Говорят, жили в этих краях кукольных дел
мастера, которых святая инквизиция
отправляла на костёр как колдунов...
Корнелиус Крух
«О вещах удивительных»

Маленький. Такой маленький. Хрупкий, как тростинка, безвольно сидел он на полу, прислонившись спиной к стене, и бездумно глядел перед собою. Он был так жалок и беззащитен, что любой, кому повезло в жизни больше, невольно позволил бы себе насмехаться над ним, любой бы ударил его, вымещая накопившуюся злобу на весь мир. Но он оставался удивительно спокойным, словно смирился со своей судьбой, и в глазах его была жизнь. Хотя люди не замечали. Они вообще мало что замечают.

Меня зовут Лирион, или Лиро — по-эльфийски это означает «тот, кто поёт». Мой Отец был странным человеком — кто же даёт такое имя в этом мире? Никто не слышит моего голоса. Никто не оборачивается, когда я зову. Когда я молю о помощи, никто не приходит. Отец — слышал, но тоже не приходил мне на помощь.

Дверь распахнулась, и в комнату вбежали две девчонки, громко смеясь. Болтовня о своём, о девчачьем, о смешном. Они даже не взглянули на него, занятые выбором книг на полке. Потом одна из них его заметила — та, что была в доме гостьей. Удивление. Оскорбления, смех, уже не весёлый, а злорадный, предположения о его имени. Он казался странным, и никто из девочек не горел желанием к нему прикасаться.

— Моя новая игрушка. Не знаю, где этого уродца откопали родители.

— Фу, какой... живой! Даже глаза блестят. А это вообще он или она?

— Хм, по одежде — он. А так — вообще неизвестно что. Нечто. Я обозвала его Поэтом. Такой романтичный.

— Может, его раздеть?

— С ума сошла? Трогать его не хочу.

Я хочу молчать. Потому что мой голос ничего не изменит, никто его не услышит. Они не узнают моего имени — ведь я не стану говорить. Пусть думают, что хотят, судят, придумывают имена и объяснения. Я хочу молчать. А ещё — я хочу одиночества.

И снова хлопнула дверь. Лирион остался один и горько вздохнул. Это библиотека — а он так любил книги! Никто никогда не позволял ему их читать, ведь он был никем. Маленькое ничтожество со внешностью романтичного поэта. Длинноволосый, слабый, с мягкими чертами лица, всегда молчаливый — такого хочется подчинить.

Он поднялся и сладко потянул затёкшие руки и ноги. Пошёл вдоль книжной полки, читая названия на корешках. Что-то он уже украдкой читал, что-то ему читать не хотелось — названия казались отпугивающими. Наконец, взобравшись на полку, он не без труда вытянул сверху небольшой сборник поэзии и, усевшись на полу, стал читать.

Все поэты пишут о любви. О счастливой или несчастной — не важно, важно само это чувство. И даже смерть — последствие любви. И красота — её причина. Красота. Разве это так важно?

Меня швыряют на пол и грубо таскают в огромных сумках, ко мне не хотят прикасаться — они испытывают отвращение, даже не узнав меня до конца. Они не хотят иметь со мной дела, ведь я так некрасив...

Быстрые шаги за дверью, поворот ручки — и Лирион замер, чуть отстранившись от книги.

— Опять эта девчонка со своими куклами!

Крепкая рука хозяйки дома обхватила Лириона за талию, заставляя его вновь вздрогнуть — о, это чувство потери опоры! — и она поволокла его по коридору. В зале она швырнула Лиро в кресло, не слишком любезно. Потревоженный кот зашипел и пулей улетел из комнаты.

— Илли, может, перестанешь расшвыривать свои игрушки?

— Хорошо, мам! — раздался голос с верхнего этажа.

О нет, о нет... кто-нибудь на меня сядет! В кресле лежать так опасно! А может, всё к лучшему? Кому я нужен? Легче умереть.

***

...Животные, однако, более чутки к потустороннему.
Бывало, кот или собака спасали хозяев от злых духов,
от пожара или разбойников...
Корнелиус Крух
«О вещах удивительных»

— О, что это валяется? Твоя кукла, Илли?

— Ты сам мне её привёз, пап.

— Ага, точно... Какая милашка.

Здоровенный, толстый мужчина заметил Лириона прежде, чем свалился в кресло, и тут бы ему обрадоваться, что его не раздавили. Но мужчина сгрёб его одной рукой в охапку и усадил к себе на колено, любопытно разглядывая, щупая, словно пытаясь проверить тельце на прочность, разминая его шершавыми пальцами. Лиро вздрагивал и уворачивался, наивно надеясь, что это может его спасти.

— Пап, это, вроде, мальчик.

— Да ты шутишь! Делать куклу-мальчика таким нежненьким? Сейчас проверим.

Мужчина грубо усмехнулся, раздвинув пальцем коленки Лиро и намереваясь потрогать его. Краска залила его щёки, он зажмурил глаза и дрожал... но мужчина, конечно, не заметил.

— Фу, действительно! Ну и дрянь!

Его швырнули на пол с размаху, будто одно прикосновение к нему могло заразить уродством. Боль и обида ворвались в его тело и разум, глухие рыдания раздирали горло. Я дрянь, я просто дрянь... И вдруг — две когтистые лапы на его груди. Лиро ахнул, глаза его распахнулись в удивлении — вот она, смерть. Кот замер, и когти отпустили, лишь мягкие подушечки лапок прижимали его к полу.

Снова слёзы — от облегчения. Кот слышал, он понял, внимательно и задумчиво обнюхал, и шершаво лизнул в щёку, в ткань жилетки, которую только что проткнул кончиками когтей. Лиро протянул ушибленную об пол руку, гладя огромную усатую морду. Кот утащил его подальше в угол и завалился спать, закрыв его своим телом от неспокойного мира гостиной.

Когда пришла ночь, Кот пригласил его к себе в домик. Тишина заполнила мир, но больше не давила одиночеством. Уютные тёплые лапы обнимали Лиро, даря покой. Не хотелось засыпать. Пусть бы этот миг длился вечно: дыхание огромного ручного зверя совсем рядом, его сердцебиение, его тепло. Лиро зарылся носом в шелковистую глубокую шерсть, пахнувшую чем-то уютным, засыпая.

Он заметил меня. Он меня видит... неужели, друг? У меня есть свой друг здесь, я останусь с ним, или убегу — тоже с ним. Я так давно не спал...

На рассвете Кот накормил его своим кормом, и был так горд собой, так распушил усы! Лиро благодарил без слов — ему хотелось молчать. Он ни за что не смог бы растолстеть — не было аппетита, никогда, хотя обычно куклы едят, пока живы. Его же тело странно само искало смерти. Как умирают куклы? Его мучил этот вопрос. Что станется с его оболочкой, когда душа покинет её?

— Мяу?

Прости... мне больше не хочется...

— Мияу!

Нет.

Нужно было убежать. Нужно было покинуть этот опасный дом, пока его совсем не измочалили. Умирать — так хотя бы без боли и ненависти.

— Эй, вот ты где! Паршивец!

Снова чья-то рука тащит его, и бросает в стену. Снова оскорбления. Будто он сам — в понимании девочки — мог ходить. Он ведь никто, за что она его ненавидит?

— Ты маленькая дрянная игрушка! Хм, может, отрезать тебе твои длинные патлы? Ты станешь чуть больше похож на парня, Поэтишка!

За что, за что? Мне ведь так больно, а я боли никому не причинял. Оторви мне голову, я не хочу больше...

— У меня плохое настроение, слышишь, кукла? Девчонка. Ха! Сделать из тебя девчонку, что ли?

Неласковые руки сорвали резинку с его волос, расправляя длинные волнистые локоны. Такой хрупкий, такой прекрасный... Илли задумалась, поджав губы. Видимо, это была зависть, которая, впрочем, лишь придала ей сил вновь оскорблять Поэта, теребя его пряди и больно сжимая плечи. В конце концов, он был никчемным. Просто игрушка. Ему не полагалось чувствовать боли, сопротивляться и плакать. Он должен был лишь терпеть, взирая на мир невозмутимыми стеклянными глазами.

— Я знаю, я заткну тебя подальше, в какую-нибудь полку, где тебя никто не найдёт. Тебя откопают там после нашей смерти, ты будешь побитым молью и выцветшим, ха-ха! Тебя вышвырнут на свалку или сделают реквизитом для ужастика!

Лиро пытался сопротивляться, и горькие слёзы часто капали на пол, но всё, конечно, было безрезультатным. Открылась выдвижная полка старого шкафа, и его запихнули туда, тщательно утрамбовав между мотками пряжи, старыми носками и сломанными игрушками. Полка задвинулась на место, и в его мире стало невыносимо темно и тихо.

Теперь его голоса никто услышит, кричи он изо всех сил. Никто не придёт на помощь, и личинки моли, тихонько жующие себе шерсть в мотках, постепенно переключатся на его длинные волосы и одежду, а потом — от безысходности — и на его искусственную плоть. Лирион зашевелился, пытаясь улечься поудобнее. Широко распахнутые глаза смотрели туда, где вместо дна следующего ящика должно было быть небо. И слёзы катились по его нежным гладким щекам.

Он не станет кричать, и молча встретит свою судьбу. По крайней мере, это не будет унизительно. Никто больше не будет швырять его в стену. Этот мир его ненавидит, значит, дело в нём самом. Лиро недостаточно хорош.

Я умру. Я только надеюсь, что не буду сильно мучиться... Отец однажды сказал, что душа куклы зависит от её тела. Куклу можно убить, убив её тело. Душа исчезнет, испарится, а оболочка останется, та же, что прежде. Только она не будет уже думать, говорить, не сможет шевелиться. Видал я таких мёртвых кукол — пустые игрушки с пустыми глазами. Это так страшно, что лучше забыть.

Полка резко выдвинулась, впустив глоток свежего воздуха и немного света. Лиро успел на секунду обрадоваться — и сник: Илли всего лишь швырнула его пожитки рядом с ним. И снова наступила темнота и глухая тишина.

Мои вещи... почему они до сих не раскрыли сумку? Может, они не видят, что её можно открыть, как не видят, что я живой? Им нет разницы, что за кукла у них в руках. Они не замечают, когда мы двигаемся, не слышат нашего голоса.

Но ведь Отец меня замечал! Хоть он и был человеком, он кормил меня и позволял гулять по дому, вот только... Когда я впервые открыл глаза, он произнёс (никогда не забуду его выражения лица при этом), «Да уж, придётся тебе остаться, никто тебя не купит. Живи себе, да помалкивай, Лирион, ладно?» Он был расстроен, я не оправдал его ожиданий. Отец создавал очень красивых кукол — и мужчин, и женщин. Какие чувства владели им, когда он творил меня, ума не приложу. Наверное, я был просто ошибкой, плодом плохого настроения. Ведь я так некрасив...

— Илли, ты порвала книгу?

— Какую ещё книгу?

— Ту, что мы принесли вместе с куклой непонятного пола.

— Я не рвала! Нужно мне это старьё!

— Вот послушай: «Говорят, жили в этих краях кукольных дел мастера, которых святая инквизиция отправляла на костёр как колдунов...» — и полстраницы оторвано. Наверное, там ещё иллюстрация была, они тут на каждой странице. Не ты вырвала?

— Нет, я же сказала!

— Ладно... а где, кстати, кукла? Давно его не видела.

— Я убрала Поэта подальше, чего людей зря смущать. Где вы вообще его откопали?

— Папе дали в качестве взятки, сказали, редкая кукла...

Им не хотелось к ежедневному списку проблем добавлять ещё одну, имя которой — Поэт. Они забыли о нём на несколько дней, а Кот, истерически мяукая, искал Лиро везде. Зверь недоумевал, почему бы кукле просто не позвать на помощь, не подать голос. На своё обоняние Кот не надеялся никогда, привыкнув искать добычу глазами, а ни в одном самом потайном уголке куклы не было.

Паршивая девчонка не могла выбросить Лиро, думалось Коту. Она была настолько жадной, что любые сломанные вещи хранила годами. Эх, почему же он испугался и спрятался, когда она отобрала у него Лириона? Так он хоть знал бы, в каком углу искать. Шли дни, Кот старательно и последовательно осматривал все закутки, принюхивался и прислушивался. Но Лиро словно сквозь землю провалился.

— Дочь, где кукла?

— Какая кукла?

— Да Поэт твой!

— Валяется в старом шкафу, а зачем тебе?

— Мявк! — Кот подскочил как ошпаренный, напугав хозяйку и её дочь. Пришлось сделать вид, что у него зачесалось ухо, и снова прикинуться дремлющим.

— Да случайно вышла на кукольных дел мастера, он сказал, что хочет его купить. Завтра придёт.

Сердце Кота забилось чаще. Нужно срочно освободить Лиро! Кто знает, каким окажется этот мастер кукол?

Кот опрометью побежал в кладовку на втором этаже, где стоял шкаф, надеясь, что хозяева не будут торопиться с освобождением куклы до следующего дня.

Лиро заставил себя поверить, что ему всё равно, что он просто позволит себе умереть, смирится со своей судьбой, как тогда, когда убили Отца, и он остался на долгие годы один в заброшенном доме. Но на самом деле ему не было всё равно. Он отчаянно сражался. Кое-как достав из своей сумки расчёску (места между мотками ниток было мало, пришлось делать это лёжа), он причесался, заплёл волосы в тугую косу, чтобы моль больше не пыталась забраться в них. Он стряхивал с себя паучков и каких-то мелких жучков, не позволяя кусать себя. Он хотел жить. Я живой.

Теперь уже нюх помог Коту — он без труда нашёл место, где был его друг. Открыть дверцу шкафа оказалось легко, а вот выдвинуть ящик — проблема для кота. Он звал Лиро, пытаясь объяснить ему по-кошачьи, что его ждёт. Лиро слушал и молчал. Поддерживать в себе жизнь и бороться за нее изо всех сил — не одно и то же, тем более он не знал, что для него теперь страшнее — остаться здесь или дождаться кукольного мастера. Кот, тем не менее, чувствовал, что Лиро нужно бежать, и пытался открыть полку. Увы, силы его лапок было недостаточно, чтобы выдвинуть её хоть чуть-чуть. Мурча проклятия себя под нос, Кот обошёл шкаф и обнюхал ящик сзади. Может, он упрётся в стену и вытолкнет его?

Кот старался изо всех сил, но ящик сдвинулся лишь на сантиметр.

Он так старается меня освободить! Видимо, он действительно волнуется за меня. Что может меня ждать? Какой-то мастер кукол... зачем я ему сдался? Как он узнал обо мне?

Неважно. Я должен выбраться отсюда хотя бы ради Кота, но как помочь ему? Что же делать?

Писк?..

Громкий противный писк. Кот обернулся и зашипел, скаля острые клыки. Крыса и не подумала отступить, отлично понимая, что Кот сам в беде.

Ему в голову пришла идея — ведь Крыса может запросто прогрызть дырку в тонкой фанере полки. Тем более что небольшая дырочка возле угла уже есть!

Они переговаривались на своём языке, и Лиро с трудом понимал суть разговора. Его пугала перспектива иметь дело с грызуном — они страшные враги кукол, так учил Отец. Наконец, послышался скрежет и хруст — крыса грызла стенку ящика, пытаясь сделать дыру достаточной для Лиро.

— Ммррмя, мяу, миу!

Я знаю, Котик, я не боюсь. Почти не боюсь, просто сердце колотится...

Лирион карабкался между завалов старья, боясь, что просто не сможет пробраться к выходу. Наконец, он почувствовал дуновение воздуха, чуть более свежего, чем внутри шкафа. Острые зубы Крысы скрежетали теперь прямо перед ним, хоть он и не видел их в кромешной тьме.

Снова писк. Лиро попытался пролезть в дырку, но не смог. Ещё чуть-чуть... нужно сделать её шире.

Эти минуты растянулись в вечность, заполненную надеждой, затхлым запахом шкафа, треском разгрызаемой фанеры и тихим ободряющим мяуканьем Кота. Наконец, Крыса пискнула, и Лиро понял, что теперь уже точно сможет выбраться. Ощупав края дыры, он первым делом вытолкал наружу свою сумку, потом осторожно пролез в отверстие сам. Свободен!

Воздух!.. А мне ведь не казалось, что там было душно. Ко всему привыкаешь, наверное.

Дрожа от страха и превозмогая отвращение, он подошёл к спасительнице-крысе и погладил её тёплый лоб. Вблизи она, как ни странно, уже не казалась такой ужасной —напротив, её короткая шёрстка была гладкой и приятной на ощупь, а вибриссы оказались очень мягкими. Понюхав руку Лиро и что-то пропищав, Крыса поспешила по своим делам.

— Ммммррр, мя-мявк! — вкрадчиво проговорил Кот.

Я знаю, знаю, милый.Я обязательно уйду... Но нужно дождаться ночи.

— Мяк!!!

Кот пригласил его идти за собой в полумраке чулана.

Мне не нравится эта затея. Мне совсем не нравится эта затея! Днём они меня заметят и сцапают, да ещё и Коту из-за меня влетит. Мы не должны этого делать, это опасно...

Вдруг они оказались у хилой старой лестницы, приставленной к стене. Верх лестницы упирался в приоткрытый люк на чердак. Так Кот хочет просто его спрятать? Кот вопросительно посмотрел на застывшего Лиро и стал ловко взбираться по лестнице.

Лиро был больше обычных кукол из магазина, и расстояние между неотесанными деревянными ступеньками не было для него непреодолимой преградой, но ближе к цели он понял, что тоже может выбиться из сил от тяжёлого труда. Чуть дыша, он присел на деревяшку и взглядом спросил у Кота, что дальше. Тот, недовольно проворчав что-то, упёрся лапками в люк, приподнимая его. В образованную щель Лирион смог пролезть без труда и, затащив туда свою сумку, он придержал дверцу для Кота.

Чердак был ужасен: мрак, пыль, паутина, перья несчастных птиц, которые не смогли вылететь отсюда. Звуки дома оказались далеко внизу, заглушённые полом чердака. И кот, и кукла молчали, разглядывая помещение, словно с опаской, словно боялись нарушить его старинную тишину.

— Мяк!

Голос Кота прозвучал так неожиданно, что Лиро подпрыгнул, схватившись за сердце. Кот не был тактичен, тем более романтичен, поэтому он решил поторопить своего друга. Он направился к небольшому мутному от пыли окошку и попытался его открыть.

Окошко откидывалось, и Лиро поморщился от мысли, что может быть прихлопнут рамой или соскользнёт вниз, упав с огромной высоты. Однако Кот уверенно указал ему на нижнюю часть проёма. Снаружи, по нижнему краю окна шёл небольшой декоративный подоконник, на котором вполне мог бы уместиться Лиро. Но что дальше?

Кот, словно прочитав мысли, указал на большую яблоню.

Я не смогу! Это сумасшествие... я ведь не умею летать!

Большая усатая морда ткнулась в его плечо. Зверь не собирался заставлять его прыгать, он хотел отнести его на спине.

Вдруг, они увидят? Меня поймают вместе с Котом... И всё будет впустую!

Но Кот уже лёг рядом, как сфинкс, ободряюще мяукнув. Тяжело вздохнув, Лиро взобрался на его широкую спину, затащил на неё же свою сумку и нащупал на шее Кота ошейник. Крепко сжал сумку одной рукой, ошейник другой, прижался к пушистой спине всем телом.

Когда Кот ступил на подоконник, Лиро понял, что до смерти боится высоты, и зажмурил глаза. Толчок, душераздирающее ощущение полёта и снова толчок, который чуть не выбил из него весь дух. Открыв глаза, Лирион обнаружил, что они всё ещё высоко над землёй, но зато уже на дереве. Кот не позволил ему слезть, только внимательно прислушался и огляделся, а потом стал ловко и легко перепрыгивать с ветки на ветку, местами обдирая кору своими острыми когтями, всё ниже и ниже, пока перед ними не оказался отвесный ствол дерева. Лиро снова закрыл глаза, готовясь к прыжку, и прыжок последовал, и теперь уже Кот стряхнул с себя ношу, прямо в густую траву.

Мы на земле? Сейчас нас увидят!

Но ничего не случилось, Кот стоял близко к нему, закрывая его от посторонних глаз, если только бы им захотелось сейчас посмотреть сюда. Лирион приподнялся и тоже осмотрелся.

— Миу! Мя-мяк! Мур!

Кот смотрел на небольшую калитку в живой изгороди, объясняя, что нужно до неё быстро добежать и никогда не возвращаться. Никогда. Прятаться от людей днём и путешествовать ночью. Избегать любых встреч.

Спасибо, спасибо, милый Котик! А как же ты?

— Муурр-мяу-мяу, мивк!

Конечно... он останется здесь, ведь это его дом. Его здесь любят, кормят, с ним играют, многое позволяют — он хороший кот и настоящий любимец. Им придётся расстаться. Один, снова совсем один, ведь он никогда сюда не вернётся. Никогда, даже если другого выбора не будет, Лирион не ступит на порог этого дома.

Лирион обнял тёплую шею кота, морщась от щекочущих его усов, прижался к нему так сильно, как только мог. Любимый зверь, лучший друг. Тот, кто спас его.

Кот подтолкнул его в сторону калитки, и Лиро бросился без оглядки, проскочил в щёлку между калиткой и косяком и побежал вдоль живой изгороди что было сил, закинув сумку на плечо.

Свободен, свободен!

***

Мастера своего дела будто бы чутьё имеют
на то, что им интересно: не успеет что-то
такое объявиться, они первые
узнают и придут, хотя
никто им этого не говорил...
Корнелиус Крух
«О вещах удивительных»

Мелкая галька, усыпавшая дорожку от ворот к дому, недовольно захрустела под мягкими шагами мужчины. Он был похож на того, кто привык тихо ходить и много думать — внимательный взгляд и осторожные движения, невзрачная одежда бродяги, тем не менее, очень опрятная. Коренастый и длинноволосый, с отросшей щетиной, загорелым лицом, с большой сумкой через плечо, мужчина сошёл бы за серийного убийцу, если бы не красивые, умные глаза и мягкие черты лица, по описанию которых вряд ли можно было составить фоторобот.

Он позвонил в дверь и ему открыли. Его взгляд почему-то метнулся к потолку, словно он мог видеть сквозь него и что-то там, наверху, его заинтересовало.

— Доброе утро, я Браголон.

— Очень приятно! Проходите-проходите... нет, и не думайте разуваться! Хотите чаю? Сюда!

Пока хозяйка хлопотала, накрывая на стол, он снова бросал внимательные взгляды на потолок. Едва слышные прикосновения лапок к полу заставили его обернуться, выдавая его безупречный слух. Кот остановился в метре от мужчины и стал приглядываться к нему, чуть склонив голову на бок.

Браголон что-то отвечал хозяйке, которая просто не могла молчать, когда в доме был молодой мужчина, и не отводил взгляда — они с Котом явно друг друга понимали. Наконец, зверь одним прыжком оказался на колене мужчины и замурчал, устраиваясь поудобнее. Мастер кукол прикрыл глаза, как будто медитировал, пока его руки блуждали по шелковистой шерсти, ощущая вибрацию тёплого тела. Хозяйка дома замерла.

— Вы любите кошек?

Чему же она так удивилась? Разве любить кошек — это странно?

— Я люблю всё хорошее. А ваш кот — особенный.

Губы Браголона растянулись в слабой улыбке, будто отвыкли от этого простого движения. Оказалось, девочка, которая спрятала куклу неизвестно где, ещё спит, ведь у неё каникулы, и нужно было дождаться, пока она встанет и покажет, куда задевала эту треклятую игрушку, с которой столько хлопот.

— А как вы узнали о Поэте?

— Простите?

— Так Илли назвала куклу.

— А... мир тесен, знаете ли.

Кукольник поморщился: ему не было приятно лгать, но и говорить правду он не хотел — так это выглядело.

— Что вы нашли в этом куске пластмассы?

— Простите?— Браголон поднял брови, будто искренне не понимая, но в то же время заранее осуждающе сверкнув глазами.

— В кукле.

— Не знаю, я его даже ещё не встречал.

Мужчина снова слабо улыбнулся, и от хозяйки не ускользнул тот факт, что он говорил о кукле как о живом человеке. Тем не менее, он принялся объяснять, что кукла не уникальная, но достаточно редкая и интересная для него как для мастера, что в изготовлении была использована особенная техника, которой он хотел бы научиться...

И тогда в комнату влетела Илли. Мяукнул Кот на коленях мастера, неожиданно замолчала женщина. Девочка встретилась с тяжёлым испытующим взглядом серых глаз и испугалась до смерти. Казалось, Браголон пришёл не за Поэтом, а за ней. Именно такими дядями пугали родители нерадивых девочек.

— Илли, принеси своего Поэта, пожалуйста!

Удаляясь, девчонка глаз не сводила с Браголона, боясь подвоха.

Ожидание затянулось, чай в чашке был давно выпит. Кот ждал чего-то, затаив дыхание и прислушиваясь. Браголон тоже прислушивался, и вновь вопросительно смотрел на потолок, чуть кривя губы в улыбке. Видел ли он Илли, которая стояла, прижавшись лбом к шкафу и пыталась осмыслить произошедшее? Возможно. И он терпеливо ждал, пока она сама явится с покаянием.

— Мама. Куклы там нет.

— Как это — нет?

— Я точно помню, что положила его в тот ящик, а теперь там пусто!

— Может, ты переложила его и не помнишь? Илли!

— Нет, я посмотрела и в других полках! Его нигде нет! Он пропал!

— Но не мог же он сам уйти, в самом деле!

Мама подскочила из-за стола и быстрыми шагами направилась в сторону гостиной — туда, где, по её мнению, просто обязана была находиться кукла. Илли последовала за ней, заметно волнуясь. Кот мягко соскочил с колена мастера, и тогда тот тоже встал, неспешно направляясь к гостиной.

— Мя!

Их взгляды встретились. Кот смотрел на него торжественно и с изрядной долей самолюбования, распушив длинный хвост. «Спасибо», — прошептали почти беззвучно губы Браголона, а затем он добавил чуть громче, потому как крики хозяйки заглушили бы даже громкую речь: «В какую сторону он пошёл?» Кот остался неподвижным, не отрывая вкрадчивого взгляда от лица Браголона. Мастер нахмурился, и Кот поднял бровь, глядя на него, как на редкого тупицу.

Конечно, как же он сразу не заметил! Кончик хвоста Кота показывал ему направление. В знак благодарности Браголон поклонился, а потом громко и чётко произнёс:

— Прошу вас, не утруждайтесь! Его здесь нет.

— Кого?

Хозяйка никак не могла отойти от приступа ярости, она тяжело дышала и раскраснелась.

— Поэта, или как вы его называете. Его нет в этом доме, я чувствую.

Воцарилась тишина.

— Спасибо, что пригласили меня, и спасибо за чай. Теперь мне нужно идти.

— Но не мог же он сам уйти, в конце концов!— всплеснула руками женщина.

— Ему помогли,— без тени улыбки кивнул Браголон.

— Что ж... если мы найдём его, снова позовём вас.

«Да уж, такой он дурак, чтобы сюда вернуться...»

***

Долгий бег по высокой — в пояс ему — траве и мощёным мостовым, постоянное ожидание погони, попытки стать незаметным, спрятаться от человеческих глаз — всё это быстро отняло последние силы. Лиро упал под кустом возле каменной ограды, задыхаясь, и тихо заплакал. Был уже вечер, он не нашёл ночлега, он не покинул города, он совсем один и не знает, что делать дальше. А что, если его увидит кто-то из предыдущих владельцев? Что, если кто-то ещё купится на его ж одиночество и унесёт его домой?

Что дальше? Меня найдут, это точно. Куда дальше? Я так устал, так устал, что уже всё равно. Хочется спать...

Но я же собирался идти только по ночам. Вот и ночь! Всего пара часов, и темнота надёжно скроет меня, я смогу найти убежище, а потом, снова ночью, пойду дальше. Вставай. Вставай!

Но он не мог подняться, столько было пережито за этот день, столько ещё предстояло пережить.

Вставай. Если меня найдут, этот кошмар начнётся заново. Снова меня будут обижать. Может, мне изменить своё лицо? Замазать гримом. Если я так некрасив, пусть я буду ещё ужаснее. Хотя бы никто не будет считать меня девушкой.

В его сумке нашлись две малюсенькие баночки с краской, с которыми он играл когда-то у своего Отца. Белая и чёрная. Идеально, чтобы нарисовать на своём лице подобие черепа. Чтобы стать похожим на дьявола больше, чем на мужчину. Чтобы добавить ещё пару трещин, будто его лицо вот-вот растрескается и разобьётся на куски.

Он переоделся в чёрное — узкие брюки, рубашка и длинный сюртук с воротником под горло, удобные ботинки. Если бы только люди знали, что прячется в его маленькой с виду сумке!

Теперь я не похож на поэта, теперь я Дьявол-Во-Плоти. Да будет так.

И он отправился дальше под покровом тьмы, скрытый не только ею, но и страшным гримом на лице, словно в скорлупе, словно никто не мог теперь ему навредить. Кому может понадобиться кукла, способная напугать детей до смерти? Кому нужна некрасивая кукла? Люди способны привязываться только к тому, что радует глаз, только красивых они способны любить, а Лиро был так некрасив. Так некрасив.

Кованая ограда одного из частных домиков блеснула в лучах луны слишком призывно. Лирион заглянул в небольшой садик, держась за прутья. Там было так мило! Плодовые деревья, кусты смородины, благоухающие клумбы, окружившие уютный кирпичный дом. В саду была беседка белого цвета, и Лиро блаженно подумал, что сможет в ней переночевать. Решение было принято.

Он с лёгкостью проскочил между прутьев ограды и, сорвав с куста пару веточек красной смородины, вприпрыжку побежал к беседке. Пол её был приподнят над землёй, и места под ним вполне хватило бы для Лиро, чтобы лежать или сидеть. Забравшись далеко, под самый центр беседки, он сел поудобнее и принялся жевать смородину. Оказывается, для счастья действительно нужно совсем немного: чтобы рядом не было тех, кто желает тебе зла, быть сытым и иметь возможность отдохнуть. И чтобы никто не видел твоего, такого некрасивого, лица.

Он прилёг на теплую после дневной жары землю и не заметил, как провалился в глубокий сон.

***

Высокий непрерывный лай и голоса людей где-то вдалеке. Лирион с трудом открыл глаза, не сразу поняв, где находится. Свернувшись калачиком на бледной от недостатка солнца, влажной траве, он безмятежно спал, но пробуждение заставило почувствовать себя неуютно — было сыро и прохладно. Судя по яркому свету снаружи, видному в щель между землёй и полом беседки, было позднее утро. Лиро присел, протирая глаза (краска даже не размазалась — может, она навсегда теперь на его лице?).

Может, мне остаться здесь? Когда похолодает, я найду способ спрятаться в доме... Что это? Собака?

Мелкие шуршащие по траве шаги, сопровождаемые частым дыханием, потом маленькая собачья мордочка, старательно просовывающаяся в убежище Лиро. Ахнув, тот стал отползать дальше, к другому краю беседки, где пёс не смог бы его достать. Собака громко залаяла, понимая, что игрушка убегает от неё. Но зато сумка Лиро оказалась близко, и, поддев её когтистой лапой, пёс вытянул её наружу. Громкое счастливое повизгивание, и вот уже удаляющиеся шаги возвестили, что пёс убегает.

О нет! Моя сумка!

Лирион вылез из-под беседки и, оглядываясь по сторонам, побежал за собакой. Наконец, спрятался в низкорослом кустарнике, обрамлявшем небольшую площадку, и пошёл вдоль него, стараясь разглядеть, что сталось с его вещами.

— Дай-ка сюда... Что это? Смотри, Эби!

— Что? Откуда это?

— Пикки принёс.

— Это кукольная сумка? Вау! Я такую хотела!

Женщина была очень рослой и со вкусом одетой, Лиро загляделся на её светлые черты. А потом перевёл взгляд на девочку, и ещё ниже, на землю, где лежали, во всей своей наготе и беспомощности... куклы и другие игрушки. Сломанные, разорванные, мёртвые.

Забыв обо всякой осторожности, Лирион ахнул, накрывая рот руками и попятился — скорее бежать отсюда, скорее! Сумка — небольшая плата за его жизнь.

Он натолкнулся на что-то и полетел на землю, наделав невероятное количество шума — это был мячик Пикки, в сердцевину которого был встроен колокольчик. Следующий момент стал для него кошмаром — словно в замедленной съёмке он видел, как женщина повернула голову и опустила взгляд. Теперь уже поздно. Теперь бежать уже нельзя.

Он смотрел на неё широко распахнутыми глазами, и сердце его сжималось от ужаса и отчаяния. Красивая длинная ладонь протянулась к нему, и Лиро зажмурился, ожидая боли, которой не последовало. Женщина держала его в руках очень бережно, словно боялась сломать, и разглядывала с искренним интересом.

Пожалуйста, отпустите меня, прошу вас... Не отдавайте меня своей дочери!

— Какой страшный, надо же!

Она проговорила это как-то отстраненно, без тени отвращения к нему, развернулась и двинулась в сторону полянки.

Пожалуйста, не надо...

— Эби, это не твоё?

— А? Ого, что это за уродец?

Девочка алчно протянула руку, в глазах её загорелась такая невероятная агрессия, неукротимое животное желание уничтожать, что Лиро снова зажмурился, и снова — тёплые руки женщины подняли его так высоко, что девочка не смогла дотянуться.

— Ну мама!

— Это кукла Лилии, верно?

— Лили не играет в куклы, она же взрослая! Ну мама!

— Нет, она как раз могла купить себе такую куклу, она ведь увлекается готикой, или как это у них называется. Так что мы дождёмся её, может, это её игрушка. И та сумка — тоже, наверное, его.

— Мама, ну пожалуйста!..

Женщина посмотрела на дочь строго, и этот взгляд был неожиданно суров, даже Лиро усомнился в том, насколько она на самом деле добра.

— Я всё сказала. Мы дождёмся Лилии.

Отобрав у девочки также сумку, женщина отнесла Лиро в дом, где веяло в этот жаркий час приятной прохладой. Усадив его в комод на стеклянную полку между хрустальных бокалов, она тихо проговорила:

— Сиди тут тихо, а то она тебя найдёт.

И ушла.

Она видит меня? Понимает, что я живой? Этого быть не может. Или я просто кажусь ей живым? Просто кажусь... И я ей не нравлюсь, иначе она оставила бы меня здесь, а не грозилась кому-то отдать, какой-то ещё девушке, которая вдруг решит меня разорвать на куски так же, как эта девчонка рвёт своих кукол. За что они меня все так не любят? Конечно, не любят, ведь я так некрасив...

Но долгое время ничего не происходило, только приглушённое стеклом тиканье часов напоминало, что жизнь вокруг ещё не совсем замерла. Лиро боялся пошевелиться, потому что его окружали хрустальные бокалы, даже сидел он на стекле — это были изящные для изящной посуды. Одно неловкое движение — и что-нибудь зазвенит, или (о ужас!) разобьётся, выдавая его. Сколько ещё ждать? Сколько ещё времени его судьба будет идти к нему? Он снова заплакал.

Мне не везёт, мне так не везёт! Со мной что-то не в порядке. Меня никто не любит, даже эта судьба, или как её там ещё назвать. Может, мне всё-таки стоит умереть? Тогда всем будет легче?

От крупных слезинок уже намок его сюртук, когда в комнату вошли. Вздрогнув, Лирион стал искать глазами кого-то взрослого, но нет. Это была та самая малышка Эби, которая ничего в этом мире не любила. Ещё хорошо, что весь её мир пока был мирком её дома и сада вокруг — только здесь страдали от её прихотей и недовольства.

За что мне такое наказание?..

Конечно, она пробралась сюда тайком от матери, не в силах просчитать свои действия на шаг вперёд. Ведь всё равно женщина узнает, кто забрал куклу, и тогда Эби влетит. Высунув язык от усердия, девочка встала на цыпочки и стала осторожно, бесшумно открывать стеклянную дверцу. Её ручонка тянулась к Лиро, старательно огибая бокалы — только бы не задеть ни одного! Если разобьётся что-нибудь, мама узнает, что она что-то натворила. Узнает. Возможно, ещё до того, как она успеет сделать Лиро больно.

Он понял, что нужно делать.

Давай. Она не видит меня. Она не заметит. Давай.

Упершись в стекло полки руками, он выгнулся, изо всех сил пиная ближайший высокий фужер. Основание ножки скользнуло по стеклу... ещё чуть-чуть... бокал опрокинулся по пути к неумолимому полу, к вящему ужасу девочки. Ещё секунда, и — дзынь!

Ещё секунда — и Эби словно испарилась, даже не закрыв дверцу комода. Вскоре на пороге комнаты появилась леди и понимающе улыбнулась.

— Всё-таки она тебя нашла, и даже попыталась украсть! Какой ты притягательный, однако!

Она сбегала за веником, молча смела осколки хрусталя в совок и закрыла дверцу, улыбнувшись Лиро.

— Лилия скоро придёт, не бойся. Тебя никто не обидит, — произнесла она, уже стоя в дверях.

Почему она говорит со мной? Будто я человек. Я читал, что куклу может сделать человеком настоящий мастер... Значит, я тоже — как человек. Могу им стать. Только где найти мастера? Мой отец этого не умел, я спрашивал, а ведь он был одним из лучших мастеров.

***

— Лилия, ты у нас не теряла, случайно, куклу?

— Куклу?! Не...

— Тсс!

Женщина перешла на шёпот:

— Мы нашли утром куклу в саду, такой готичный мальчик-дьяволёнок с черепом вместо лица. Эби сразу решила его заграбастать себе, но... я её знаю, игрушка и дня не протянет. А мне жалко его. В нём что-то есть. Не могла бы ты забрать?

— Э... Конечно, мадам. Это моя кукла, — потом девушка добавила чуть тише: — Он красивый, говорите?

— Как сказать... давай лучше покажу.

Лиро слышал их голоса довольно отчётливо — дом не был очень большим, и стены не были слишком толстыми, а его слух оказался острее, чем у многих людей. Наконец, дверь отворилась, и в комнату вместе с хозяйкой вошла молодая особа лет семнадцати. Лиро передёрнуло — девушка была вся в чёрном, даже помада — и та была чёрной. Смоляные волосы с синими прядями, серёжки в брови и губе. Крест на шее и кружевные перчатки.

— Красавчик! — протянула она, постукивая длинным ногтем по стеклу, за которым сидел Лиро. — А он мне нравится, мадам! Так уж и быть, возьму его с собой, будет моим готическим талисманом. Дьяволёнок. Хоть на жертвоприношение сгодится... шучу-шучу!

И снова его затолкали в сумку рядом с книгами и косметичкой, и ещё кучей всякой всячины. Девушка, которая была няней Эби (и это было весьма странно), ходила очень быстро, при этом любила размахивать сумкой. Лиро постоянно бился головой о какую-то книгу, то рука, то нога затекали под весом очередного предмета, оказавшегося на них. Скорее бы это прекратилось!

Она назвала меня красавчиком с таким ядом в голосе, и бросила в сумку. Ей меня не жалко, совсем не жалко... Вдруг, она решит принести меня в жертву на самом деле?

Он содрогнулся от одной только мысли об этом. Ещё страшнее становилось оттого, что она могла совершать жертвоприношение не одна. Её друзья будут смотреть, как она разденет его и будет резать, а ему будет больно, он будет умирать на глазах стольких людей! Он почему-то этого очень стеснялся.

Наконец — ощущение полёта. Лиро только успел обхватить голову руками и сжаться в комочек, когда брошенная Лилией сумка тяжело приземлилась на твёрдую поверхность, смяв его между дном и книгами. Сверху на него свалилось нечто тяжелое, должно быть, какой-то камень — он не видел в темноте. Наступил покой, только голоса девушки и каких-то парней снаружи возвестили, что Лили встретила друзей.

Прошло ещё какое-то время, прежде чем они тронулись — и стук колёс. Они находились в поезде или в электричке. Что ж, одно стало ясно: Лирион покидал город, как он и хотел. Радуйся, теперь можно радоваться, судьба улыбнулась тебе. Но Лиро не хотелось улыбаться, потому что везли его в неизвестном направлении и неизвестно кто. Хотя, известно, кто — по его телу вновь пробежала дрожь — эти ребята-готы, все в чёрном и совершающие жертвоприношения.

Я должен сбежать. До того, как мы достигнем пункта назначения. Это значит — прыгать из поезда на ходу? Ни за что! Но я должен сбежать. Лучше так, чем от её рук.

— Пошли курить.

— Ай, так скоро? Подожди хоть минут десять, подальше от города.

Молодой человек что-то ещё проворчал, но они остались сидеть. Все десять минут Лиро лихорадочно соображал, как выбраться из сумки, ведь это был его единственный шанс. Как выбраться и где спрятаться — ответа на эти вопросы у него не было.

Наконец, защёлка на сумке открылась, рука Лилии пошарила внутри, невзначай коснувшись Лиро, нащупала сигареты и зажигалку, и убралась. К его облегчению, не закрыв защёлку. Сейчас или никогда.

Лиро осторожно встал, взялся за край сумки, отгибая его, и выглянул в щёлку между ним и клапаном. Странного вида полная готка сидела на сидении напротив него, увлечённая чтением журнала. Она должна была следить за сумкой, видимо, — но как бы ни так! Лиро дотянулся до своей сумки, перекинул её через плечо и стал медленно пригибать край сумки Лилии книзу, чтобы суметь перебраться через него. К счастью, сумка была тряпичной, а верхний клапан надёжно скрывал его от глаз девушки напротив.

Осторожно, медленно... Он перекинул через край одну ногу, вторую, выскользнул из-под клапана. Готка всё ещё не видела ничего, кроме своего журнала. Осталось спрыгнуть с деревянной полки (он действительно находился в электричке) на пол и раствориться в окружающих звуках и предметах. Он соскользнул с гладкого закруглённого края сиденья на пол, мягко приземлившись. В его сумке что-то брякнуло, и он сорвался с места, ныряя под сиденье. Оглянулся.

Девушка подняла глаза, вопросительно глядя на сумку Лили. Нахмурилась и огляделась по сторонам, а потом, видимо, решив, что ей показалось, снова уткнулась в чтение.

Надо уходить. Здесь столько людей, меня могут заметить! Хотя они ничего не замечают, пока их носом в это не ткнёшь. А того, что они зовут сверхъестественным, они и подавно не видят. Надо попробовать, надо бежать.

И он побежал, между чемоданов и ног, между каких-то корзин, ведёрок и удочек и колёсиков детских колясок. Вот и дверь в тамбур — он сам не сможет выйти, только с кем-то, но тогда он окажется в маленьком замкнутом пространстве с человеком. Не важно, важно только одно — выбраться из вагона, подальше от Лилии и её друзей.

По проходу к двери в тамбур приближался человек, толкавший перед собой чемодан на небольшой тележке. Всего один прыжок... он сможет, он сделает его.

Всего один прыжок — сумка, соскользнув с плеча, оттянула руку, потому что второй он держался за перекладинку на тележке, умоляя себя потерпеть, собраться с силами и не разжимать пальцев. Дверь раздвинулась, они оказались в тамбуре. Там, весело щебеча, стояла Лилия с друзьями и докуривала сигарету. Лиро зажмурился, словно надеясь, что она его не заметит, пока он её не видит. Тележка не остановилась, открылась, судя по звуку, следующая дверь. Лиро осмелился открыть глаза — переход между вагонами!

Недолго думая, он прыгнул, чудом избежав массивного ботинка владельца тележки. Нужно только придумать, как выбраться отсюда.

Он осмотрелся: это был новый поезд, и все переходы были герметично закрыты. Его огорчению не было конца. Он стоял, такой беспомощный, такой одинокий, повесив голову. Может, хоть щёлочка? Ему будет достаточно! Хоть одно отверстие в неумолимо прочной резиновой сцепке. И оно нашлось. Судьба услышала его, она дала ему шанс в виде небольшой дырки в нижней части сцепки. Оттуда путь был только на рельсы.

Лиро знал, что ветром его может затянуть под колёса поезда, но ему было нечего терять, и он отважно прыгнул к самой дыре. Его обдало ветром, он до боли сжал лямку сумки.

Давай, ты можешь. Прошу. Давай, всего один прыжок.

Он протиснулся сквозь чёрную резину, задержал дыхание и прыгнул.

Удар о шпалу и порыв ветра. Он изо всех сил вцепился в пропитанное маслом дерево, стараясь не сорваться. Мощные удары воздуха в лицо выбивали слёзы из глаз, он захлёбывался своим дыханием, но — держался.

Когда он уже думал, что вот-вот сорвётся, всё прекратилось. Лиро обессилено распластался на шпале, пытаясь отдышаться. Не самое безопасное место для отдыха — он это понимал, а сил подняться не было. Ещё чуть-чуть...

Он встал и на пошатывающихся ногах добрёл до рельсы, перекинул через неё свою сумку и перелез сам. Насыпь из серого блестящего в лучах заходящего солнца гравия была высокой, и оттуда открывался хороший вид на окрестности. До самого горизонта не было видно человеческого жилья, только луга, перелески, небольшая речка, серебристой полоской убегавшая вдаль. Только каменный мостик через реку напоминал, что здесь тоже когда-то была цивилизация.

Набрав в грудь воздуха, Лиро прыгнул с насыпи и покатился вниз по гравию, инстинкта хватало лишь на то, чтобы защищать лицо руками от неумолимых жестоких камней. Когда быстрое падение прекратилось, он сел, тяжело дыша, и стал себя ощупывать. Пара ссадин на лице, растрепавшаяся коса, грязный и местами порванный сюртук. Надо бы привести себя в порядок, думалось ему, и не хотелось этого делать, не хотелось вообще ничего. Но ведь теперь он один, никого рядом, он наконец свободен. Свободен...

Что дальше? Теперь никто меня не обидит, я один в целом мире, я могу делать, что хочу. И я больше ничего не хочу. Зачем мне такая свобода? Я один, совсем один. Мне некуда идти.Ну пожалуйста, за что мне это?

Он плакал так горько, будто хотел выплакать всё, что в нём было, все отчаянные слёзы за свою несчастную жизнь. Лиро не знал, что его угнетало больше всего — одиночество, или отсутствие цели, или отсутствие дома, где можно было просто сидеть на столе, скрестив ноги, и читать книги, позволив кому-то другому о себе заботиться. Он просто плакал.

Я буду идти. Идти в никуда, и тогда однажды куда-нибудь приду. Я буду просто идти. Я должен идти.

Он встал и поплёлся на восток, в сторону темнеющего неба, наступая на свою длинную в закатном солнце тень, продираясь сквозь высокую, выше него, траву. Стрекотание кузнечиков и звон мошки окутывали его разум, путались с собственными мыслями, не давая думать, мешая сосредоточиться и выбирать дорогу. Лиро шагал как заведённый, может быть, по кругу. Он так устал, так хотел лечь и больше не вставать — и шёл, всё так же шёл, пока не наступила глубокая ночь, и не запели ещё яростнее кузнечики, и не выпала обильная холодная роса, на которой Лирион начал поскальзываться.

Он остановился и понял, что уже долгое время, должно быть, идёт с закрытыми глазами. Чутьё или провидение привело его на берег речки, почти к самому мостику.

Лиро вздрогнул, поняв, что его влекло, помимо его воли, на берег: он, словно мотылёк, летел на свет. За густой зарослью ольхи и камышей, спускавшихся к самой воде, горел костёр, призывно сияя теплым оранжевым светом в прохладной ночи. Осторожно приблизившись, он стал пробираться сквозь ольховник. Любопытство, подстёгнутое смертельной усталостью, взяло верх, и он выглянул. Свет костра ослепил его на секунду, а когда глаза привыкли, он разглядел на полянке мужчину — крепкого, диковатого с виду, больше всего похожего на беглого убийцу.

Взгляд блестящих в отсветах огня глаз мужчины был прикован к Лиро.

— Вот и ты, наконец. Давненько тебя жду.

Улыбка его выразительных губ показалась Лириону уж слишком довольной.

***

Странники — особый народ. Не имея дома,
кочуют они по земле, напитываясь её силою...
...Странников много было в этих краях,
однако же считались они колдунами за то,
что, сказывают, могли жить вечно,
переселяя свою душу в другое тело.
Посему сгинули они в кострах инквизиции.
Корнелиус Крух
«О вещах удивительных»

Я странник.

Моё имя по-эльфийски означает «неожиданный» — Браголон.

Я странник, один из немногих уцелевших, переживших костры инквизиции и лютые эпидемии чумы, охотников за диковинками и природные катаклизмы. Да, мне очень много лет — странники бессмертны.

Про нас ходило много легенд и поверий, много чуши о самом себе я наслушался за свой долгий век. Говорили, что странники будто бы переселяются в другие тела, чтобы жить вечно — сколько невинных людей эти суеверные убили кольями в сердце! Верили, будто странники, как ведьмы, воруют детей и напускают мор на деревни. Ловили моих друзей и казнили. Неужто что-то изменилось за века? Нет, люди остались прежними. Стоит им увидеть кого-то необычного, отличного от них, они осуждают, не задумываясь. Если ты иной, тебе место на костре...

Особенно живуча вера в то, что у странников нет домов и что они вынуждены бродить по свету, напитываясь энергией земли-матушки. Есть у нас дома, и всегда были. Мы даже очень к ним привязаны. Но нам приходилось (и сейчас приходится) много путешествовать: кто-то был травником и собирал редкие растения, кто-то — лекарем в поисках новых лекарств и методов лечения, кто-то занимался раскопками, кто-то собирал редкие сказания. В ту пору было мало постоялых дворов, по крайней мере там, где мы были вынуждены скитаться, вот и появились слухи, что странники не могут находиться в домах.

Теперь всё изменилось. Те, кто выжил, всё так же путешествуют, только уже на дорогих авто, поездами, самолётами. Но мы всё так же любим землю, этого у нас не отнять. Природа даёт нам силы жить вечно.

Испокон веков мы умели врачевать — друг друга и обычных людей. Если же заболевали сами, то никто, кроме странника, не мог нас излечить — так мы и вымирали постепенно, потому что завести детей страннику очень трудно. Среди нас мало женщин, и многие из нас с годами становятся бесплодными.

Я тешил свой отцовский инстинкт тем, что по призванию был кукольником. Делать кукол может всякий, но быть именно мастером — это даётся от рождения. Мастера умеют творить живых кукол, с душой и бьющимся сердцем, самых настоящих и притягательных, самых красивых и долговечных. Только мастер способен вдохнуть в куклу жизнь, и только мастер способен видеть, что кукла живая, слышать её голос, замечать движения, когда другим она кажется неподвижным куском фарфора.

Мастеров кукол тоже считали колдунами и варили в котлах. Никто не имеет права творить жизнь, кроме Господа, вещали с трибун глашатаи инквизиции, и обрекали очередного кукольника на муки похуже тех, что уготованы в аду. Они верили, что мы воруем души живых и заключаем их в кукол. Слышали о куклах вуду? Вот где корни этого суеверия.

Я до сих пор создаю кукол. Теперь уже не всегда живых и уникальных, но всегда — очень красивых. Я продаю их и имею с этого немалые деньги — и много свободного времени, которое я трачу на путешествия в поисках вдохновения и редких кукол, которых собираю в небольшую коллекцию. Увы, там пока только мёртвые куклы.

И вот недавно, в одном уютном городке, я услышал новость о чём-то совершенно уникальном, новость, которой я ждал так давно и никак не ожидал — ведь прошло уже столько лет! Двое полицейских обсуждали, как их коллеги участвовали в описании имущества давно разрушенного дома, который находился за тридевять земель. Чутье сказало мне, что это был дом старика Гракка — одного из замечательных мастеров. Много лет назад его убили по приказу церкви (конечно, всё было покрыто тайной, ведь в двадцатом веке инквизиции официально уже нет).

Я знал Гракка лично, хотя и очень поверхностно — лишь один раз разговаривал с ним по телефону по какому-то неотложному делу, да один раз обменялись письмами. Он не был очень приятен в общении — такой высокомерный, надменный, ворчливый, пусть и с золотыми руками. Впоследствии мне не хотелось с ним общаться, а потом я не мог себе этого позволить — мой голос ведь не старился, в отличие от его. Всего лишь человек.

Мне очень запомнился один момент в том разговоре. Гракк, пока я говорил, неожиданно крикнул куда-то в пустоту:

— Эй, ты! Отойди от книги, она дорогая! Слышал?

— Что-то случилось? — я почувствовал неладное.

— Да одна кукла больно своенравная.

— Продайте её, — я рассмеялся.

— Его никто не купит, — совершенно серьёзно ответил мастер. — Не вышел он у меня: не то мальчик, не то девочка — не разберёшь. Уродец, в общем. В недобрый час я за него взялся.

И тут, в шумной кафешке я слышу разговор, в котором звучит фраза:

— Он говорил, там, помимо хлама, они нашли коробку с куклой. Странная такая кукла, большая, не то мальчик, не то девочка, и самое интересное — вообще не покрыта пылью! За столько лет-то! Представляешь?

Я замер, превратившись в слух. Живая кукла в мёртвом доме и при мёртвом мастере. Разочарование: полицейский не знал, куда девалась кукла, в какой музей её отдали. Знал только, что зачем-то к разорённому дому ездил один из городских чиновников. Он не оставил куклу себе, мелькнула у меня мысль. Всё, что можно хорошо продать, чиновник постарается продать. Или подарить. Дать взятку.

Теперь уже чутьё меня не подводило: я точно знал, что кукла в городе, чувствовал его присутствие. Оставалось найти его. Найти тот самый дом, где его держат пленником. Я прогуливался по небольшому магазину, который тут считался торговым центром, и слушал голоса людей и окружающие звуки. У странников развито чутьё, особенно на то, что их интересует.

— Давай купим, Илли будет в восторге! — приятный мужской голос долетел до моего сознания.

— С ума сошёл? Нельзя дарить ей слишком много подарков. Кукла, ты забыл?

Я всё понял. Смотрел на них исподтишка, стараясь запомнить черты и понять как можно больше. Они оба были очень хорошо одеты. Судья с супругой, узнал я чуть позже у продавца. Видные фигуры в городе.

В маленьких городах многое делается намного проще, чем в мегаполисах. Выяснить номер домашнего телефона судьи мне не удалось, но зато парикмахерша его жены охотно дала мне номер её мобильного. Итак, я договорился о встрече.

В доме меня встретили вполне дружелюбно, но куклу с порога не отдали, что меня насторожило. Странное чувство влекло меня наверх, на второй этаж, я чувствовал там его присутствие, правда, какое-то неотчётливое, размытое, будто от куклы остался лишь след. Его здесь не любили, он далеко не по своей воле попал в кладовку (по крайней мере, мне казалось, что это была кладовка).

И тогда появился Кот, просвечивая меня насквозь жёлто-зелёными глазами, спрашивая, «Так это ты пришёл за моим другом?» «Хм, а ты не так уж плох!» — позволил себе подумать Кот, когда я чесал ему за ухом. Потом он угрожающе завибрировал, когда на пороге кухни объявилась девочка. Девочка обижала Поэта, иначе откуда у неё испуг в глазах? Бедный ребёнок, у которого нет другой возможности самоутвердиться!..

Ожидание затягивалось. Я чувствовал, видел сквозь потолок, что Илли не может найти куклу. Конечно, ведь её там нет. Кот помог ему сбежать, спасаясь от неизвестности.

Я остался в доме ещё ненадолго, наслаждаясь перепалкой мамы и дочери. Поблагодарил Кота за спасённого Поэта и выяснил, в какую сторону он направился.

***

Он не мог уйти далеко, я запросто его догоню. Ведь он всего лишь кукла, маленькая и слабая, перепуганная до смерти и перебегающая от укрытия до укрытия. Я его скоро настигну.

Всего лишь кукла... Мои ноги помимо моей воли замедлили шаг.

Всего лишь кукла. Что я собираюсь с ним делать? Отправить в свою бесценную коллекцию радовать глаз? Ведь он живой, первый живой экспонат среди многих давно мёртвых кукол. И я поставлю его на полку, гордясь собой?

Ведь он сбежал.

Куклы, подаренные или приобретённые, никогда не сбегают от своих хозяев — так уж они устроены, и они подчиняются этому порядку, им пропитана их плоть и кровь. А он сбежал.

Конечно, его мастер мёртв, и его практически насильно забрали из родного дома, где он был так счастлив, пусть он и жил там годами один непонятным мне образом, проводя холодные ночи в старой коробке. Но у него появились хозяева, пусть и не самые лучшие, он не мог от них сбежать. А он сбежал.

Большинство моих живых кукол очень красивы, но, как это часто бывает в мире, не блещут особым умом. Они улыбаются, едят, бегают, танцуют, поют, отвечают на простые вопросы... На вопрос, «Не хочешь ли ты сбежать от хозяина-садиста?» большинство из них, лучезарно улыбаясь, ответят, «Зачем?» А потом, много лет спустя, попадут в частную коллекцию уже мёртвыми.

Но Поэт не таков. Его мастер мёртв, а он жив.

Он сбежал. Значит, он хотел на волю, у него есть цель в жизни.

Мне отчётливо вспомнился разговор с кукольником Гракком. «Отойди от книги», сказал он. Кукла пыталась читать книгу? Я считал такое невозможным — до сих пор.

Что я скажу ему, когда найду? «Пойдём со мной, ты будешь жемчужиной моей коллекции», так, что ли?

Он откажется, ибо он любит свободу и может быть свободен, ему не нужна моя золотая клетка.

Конечно, я могу силой затолкать его в сумку — он всего лишь кукла — и заковать в кандалы, посадив за стекло под замок.

Но он уже сбегал, и от меня сбежит. Что тогда? Убить его?

Я вздрогнул, останавливаясь у кованой ограды, за которой на лужайке женщина и девочка играли с песочного цвета чихуахуа. Я не смогу. Не смогу посягнуть на его свободу. Он хотел сам выбирать свой путь — что ж...

— Удачи тебе, незнакомый Поэт.

Я бросил последний взгляд на белую беседку в глубине сада, где, я был уверен, прятался Поэт, и пошёл своей дорогой.

***

Каменный мостик был по-настоящему древним — это и привлекло меня в нём. Такие места вдали от людей, места, где природа активно побеждала ростки цивилизации, всегда меня вдохновляли, и, вернувшись домой из подобных поездок даже с пустыми руками, я принимался за работу. Куклы выходили замечательными.

Я насобирал хворосту ещё до темноты, набрал воды в роднике неподалёку от моста, и отправился ловить раков. Любой физический труд, даже не очень тяжёлый, вводит меня в своеобразный транс, мысли текут лениво, но становятся чище, я наслаждаюсь этим состоянием. Журчание воды, её приятная прохлада на руках, плеск... Вот уже несколько раков шевелят клешнями в небольшом походном котелке. Где-то сейчас Поэт? Может, он устал, в беде, совсем один. Погиб.

Вскоре два костра уже радостно потрескивали, на одном из них варились раки, на второй я прилаживал тушиться мясо с овощами. Раньше, пару сотен лет назад, ещё приходилось охотиться самому, чтобы раздобыть всё для обеда, теперь же всё решали деньги и ассортимент в магазинах ближайшего города. Только раков я всё ещё предпочитал ловить самостоятельно — охотничий инстинкт, ничего не скажешь!

Я увидел его. Маленькая хрупкая фигурка вынырнула из зарослей ольхи в круг света, жмурясь. В потрёпанном сюртуке, со страшно размалёванным лицом в з ссадинах — такой жалкий, что хотелось презрительно хмыкнуть.

— Вот и ты, наконец. Давненько тебя жду, — сказал я, улыбаясь, вместо этого. — Я уж думал, не придёшь совсем. Иди сюда, не бойся.

Судьбу не обманешь. Всё равно она сделает, как считает нужным, — поэтому он здесь, далеко от цивилизации, в холодной дикой ночи. Поэтому он сейчас со мной.

— Иди сюда, маленький, я ничего плохого тебе не сделаю.

Он неуверенно двинулся в мою сторону, диковатый, перепуганный до смерти. Его блестящие голубые глаза, выделяющиеся на лице с толстым слоем грима, неотрывно следили за мной. Да уж, нелегко с ним придётся. Я осторожно протянул ему правую руку ладонью вверх, стараясь не делать резких движений.

— Я Браголон, мастер кукол. Можно просто — Браго.

Хрупкое существо смерило и меня, и мою руку взглядом затравленного зверька, готового в любой момент зашипеть и броситься — от страха, конечно, потому что ни капли смелости или жестокости в нём не было. Потом он опустил взгляд, и на его лице появилась гримаса боли, такого невыразимого страдания, что мне захотелось взять его на руки и убаюкать.

— Послушай, — мягко проговорил я, убрав руку и чуть склоняясь к нему, — всё хорошо. Ты со мной в безопасности. Что с тобой случилось? Не ранен?

Он молчал, не поднимая на меня глаз, с тем же застывшим выражением на лице.

— Я знаю, кто были твои хозяева, — они жутко неприятные люди. Я был у них сегодня утром и, поверь, очень рад, что ты от них сбежал. Кот мне про тебя рассказывал.

Я улыбнулся, а он вдруг поднял на меня взгляд, полный изумления и страха. Я был в отчаянии.

Тот самый! Тот самый мастер, который искал меня? Всё-таки, нашёл. Вернее, я его нашёл. Это судьба, наверное. А что, если он тоже хочет меня похитить? Не важно. Я так устал, так устал...

Махнув на него рукой (не хочет — как хочет), я принялся мешать жаркое в глубокой сковородке. Мягкий звук удара о землю заставил меня оглянуться. Малыш стоял на коленях, уронив сумку и спрятав лицо в руках. Всё его тело сотрясала дрожь — от слабости.

— Эй,— тихо позвал я, осторожно касаясь указательным пальцем его головы, поглаживая его. В растрёпанных, всё ещё заплетённых в косу волосах запутались травинки и семена растений. Волосы же были самыми настоящими, гладкими, как шёлк.

— Не бойся, маленький... ты очень устал,— я провёл пальцем по его худенькой спинке. — Хочешь принять ванну? Я это мигом устрою.

Он едва заметно утвердительно кивнул и остался сидеть в той же позе, пока я доставал видавшую виды пластиковую миску и грел в металлическом чайнике воду. Затем я откопал в недрах своей сумки кусок клеёнки, служивший мне обычно скатертью, и постелил его на землю. Поставил миску на клеёнку и тронул куклу за плечо.

— Всё готово.

Он пошатываясь побрёл к миске, захватив свою сумку. Я поставил рядом мыльницу с огромным (для него) куском мыла и на всякий случай предупредил:

— Подсматривать не буду.

Мне был слышен плеск воды, и я потихоньку улыбался. Скоро я смогу посмотреть на его настоящее лицо, и на его чистые волосы, разберусь, красив ли он, на самом деле.

— Полить чистой водой?

Я оглянулся на него, не ожидая ответа. Поэт сидел в своей импровизированной ванне спиной ко мне, я видел только его голову и длинные тёмные волосы, спадавшие на плечи влажной волной. Он кивнул, и я потянулся за чайником. Поэт встал, всё так же спиной ко мне, чуть сутулясь. Струи горячей воды упали на его голову, плечи, стекли по стройному бледному телу с немного слишком широкими бёдрами, заставив вздрогнуть. Он очень стеснялся меня, я думаю, он чувствовал мой взгляд, как и я чувствую его присутствие.

Я накинул ему на узкие плечи полотенце для рук, в котором он смог почти полностью завернуться, и стал разбираться с его одеждой. И сюртуку, и брюкам очень досталось: они не только были в пыли и грязи, но и местами порваны.

— Сейчас я постираю твою одежду, а ты пока посиди у костра, обсохни. Да, не сходи с клеёнки, ладно? Не бойся, с тобой ничего не случится, я мигом.

Он думает, что я чего-то боюсь. А я боюсь его. Его и других людей. Больше мне, на самом деле, ничего не угрожает...

Заставил меня вымыться, как будто собирается меня съесть. Смотрит на меня так, будто прожечь насквозь хочет. Он такой же, как другие. Сейчас он ещё посмотрит на моё лицо без грима — и всё начнётся заново. Насмешки и издёвки — ведь я так некрасив...

Когда я вернулся, на ходу растряхивая его влажную одежду, он сидел, всё ещё завернувшись в полотенце и спрятав лицо в руках. Когда сюртук, брюки и рубашка были разложены у костра, я снял свой королевский ужин и поставил его остывать, подбросил ещё хворосту в огонь. Веточки затрещали, вспыхивая, и мой гость от неожиданности поднял голову, щурясь на языки пламени.

— Будем есть, что ли?

Он обернулся, и я впервые посмотрел на его лицо, такое чистое, светлое, с нежными немного женственными чертами. «Не вышел он у меня: не то мальчик, не то девочка — не разберёшь», вспомнились слова Гракка. Поэт не напоминал мне девочку, скорее, невинного ребёнка с кристально чистыми голубыми глазами, взирающими на мир с искренним интересом. И уж точно, он не был уродцем. Округлый маленький подбородок, брови домиком над миндалевидными глазами, аккуратный носик, изящные губы приятного цвета, искусно отточенные щёки и скулы на круглом личике — и во всём этом юношеская мягкость, которую черты не утратили за долгие годы жизни куклы. Кожа его была болезненно-бледной, отдавала синевой просвечивающих сосудов, и я не знал, было это результатом измождения или задумкой кукольника.

Я невольно улыбнулся, залюбовавшись им — даже несколько глубоких царапин не портили его черт. Лицо поэта вновь исказилось горечью и досадой, и он отвернулся от меня, зарывшись в полотенце по глаза.

— Эй, — я присел на колени, наклоняясь к нему. Он только сильнее сжался в комок. — Прости, что так пристально смотрел. Без грима тебе лучше... По-моему, ты очень милый.

Он молчал и он не верил мне, я знал это наверняка. Конечно, когда все вокруг тыкают на тебя пальцем и кричат, что ты — чучело, трудно переосмыслить этот опыт и разглядеть в себе прелестное создание.

Милый? Что же он такое говорит? Я — милый? Нет, он просто врёт мне. У него свои цели, которые мне не дано понять, по крайней мере — пока. Ему что-то от меня нужно, вот и всё. Ведь не может весь мир ошибаться!..

— Что ж, может, поедим, наконец, м-м?

Я отчаялся добиться от него ответа (а вообще он говорить умеет, интересно?) и приготовился весь поздний вечер вещать в одиночку.

— Итак... я положу тебе жаркое в крышечку от соуса, почти как тарелка! А вилка для кукол у меня по случайному стечению обстоятельств есть. Кстати, у тебя есть запасная одежда? Я собираюсь подлатать твои вещи, пока мы будем болтать.

Он молча выслушал меня и подполз к своей сумке, достал из неё белую рубашку, жилетку и брюки, стал переодеваться, скрываясь за полотенцем. Вскоре он уже уплетал за обе щеки предложенное мной блюдо. Я усмехнулся — он так напоминал ребёнка, нагулявшегося, голодного — и злого оттого, что его заставляют кушать! И при этом с жадностью поглощающего всё подряд.

— Проголодался? Бедный мой... Я ведь даже не знаю твоего имени. Как-то мастер Гракк упомянул тебя, но имени не назвал. Как тебя зовут?

Естественно, он промолчал, но упоминание Гракка заставило его крепче сжать вилку в изящной ручке.

— Что ж... Пусть ты будешь Поэтом тогда, ладно? Знаю-знаю, так тебя назвала эта противная девчонка, но что делать? Послушай... Я хотел предложить тебе кое-что. Конечно, ты можешь отказаться... Я хотел предложить тебе продолжить путешествие со мной. Я собираюсь посетить несколько городов по делам и просто, из любопытства, и для развлечения. Со мной тебе будет намного удобнее — я ведь знаю, что ты живой, буду заботиться о тебе.

Поэт отставил почти пустую тарелку и принял из моих рук небольшой пластиковый стаканчик с чаем, который был для него слишком велик, стараясь не смотреть мне в глаза.

— Можно, раскрою тебе секрет, который знают единицы?

Он бросил на меня колкий взгляд своих красивых глаз, и я решился.

— Я странник, малыш. Бессмертный, одинокий, по-своему больной. Реликт.

Его брови метнулись вверх — значит, он знает, кто такие странники. Показалось ли мне, что он стал чувствовать себя увереннее после этого признания? Не знаю.

— Я не человек, я не буду с тобой жестоким. Мы можем вместе путешествовать, а потом, если захочешь, я отвезу тебя к себе домой — да, у странников есть дома, причём очень уютные. Хочешь пойти со мной?

Он смотрел на огонь, задумчиво потирая висок. Интересно, мастер создал его без голоса или мальчик просто упрямится? Я взялся за работу, старательно латая дырки на его одежде, пока он расчёсывал длинные волнистые волосы гребнем, который он достал из своей, видимо, бездонной сумки.

Я редко заполучал свободные уши в полное распоряжение, хотя был по природе своей очень болтлив. И сегодня я позволил себе выговориться за долгие дни одиночества. Останавливаясь только чтобы перевести дух, я напевал ему сказки про всё подряд — про свои путешествия, своих кукол, свой дом, про последние мировые новости и локальные сплетни мелких городишек...

В какой-то момент оказалось, что он не слушает меня, а сладко спит, свернувшись калачиком и положив руки лодочкой под голову. Он был таким милым во сне, таким умиротворённым. Тяжело вздохнув и потянувшись, я сложил его вещи рядом с сумкой, подбросил ещё хвороста в оба костра, поправил своё ложе из того же хвороста и стал устраиваться на ночь. Без колебаний я осторожно поднял куклу, стараясь не разбудить, и уложил к себе на грудь.

Поэт чуть пошевелился, устраиваясь удобнее, и снова его дыхание стало размеренным.

— Спокойной ночи, Поэт, — шепнул я, прижимая его к себе рукой и закрывая глаза. Скоро начнётся новый день, у нас будет столько возможностей...

***

Вещие сны — выдумка, суеверие.
Сны — лишь то, что помнит душа,
то, что было раньше и больше
уж не повторится...
Корнелиус Крух
«О вещах удивительных»

Сильный, с размаху, удар сбил Лиро с ног, он упал на лакированную поверхность стола и проехал по ней с десяток сантиметров, инстинктивно закрывая голову руками в ожидании нового удара.

— Я же просил: не трогать мои книги! Просил? Тогда как ты смеешь даже приближаться к ним?!

Отец протянул руку, отчего Лиро задрожал мелкой дрожью, и пальцами схватил его за волосы, собранные в хвост. Чувствительно дёрнул, заставив Лиро скулить от боли.

— Тебе мало того, что ты, ничтожество, такой невероятно уродливый? Мало того, что ты непонятного пола? Хочешь ещё и выделываться, идя наперекор моей воле?!

Мастер дал ему ощутимую затрещину, и он ударился головой о стол, но сразу сел, обернувшись, жалобно посмотрел в глаза человеку.

— Я не могу тебя продать, но я отдам тебя другому мастеру, — злорадно рассмеялся Отец. — Тому, кто собирает подобный тебе мусор на запчасти и делает новых кукол. Что ты на это скажешь?

Лиро прижал руки ко рту и отчаянно замотал головой. Его глаза блестели от слёз, умоляюще глядя на Отца. На лице мужчины застыло выражение ненависти, большой, всепоглощающей, бесконечной. Он резко развернулся и направился к тумбе, на которой стоял телефон. В этот момент Лиро понял, что он не шутит, и бросился за ним, спрыгнул с края стола на стул, оттуда — на пол, догнал своего господина и вцепился в ткань его брюк в безумной попытке удержать его.

Глаза его, полные слёз, просили, умоляли, обещали, руки всё крепче сжимали плотную ткань...

Рука человека схватила его, резко поднимая в воздух и чувствительно сжимая.

— Тогда — ты отправишься в свою коробку и сделаешь вид, что тебя не существует. И немедленно!!!

Мастер размахнулся и швырнул его через всю комнату, Лиро зажмурился в ожидании мощного удара о стену...

И дёрнулся, чуть не закричав от ужаса. Он лежал на чём-то тёплом — на груди Браголона, которая мягко вздымалась под ним при каждом вдохе. Рука Браго — тоже тёплая и нежная — надёжно накрыла его, не дав подскочить, когда его разбудил кошмарный сон.

Кошмар этот не был сном. Это было кошмарное воспоминание из прошлого, теперь настолько ожившее в памяти, что Лиро снова дрожал, снова морщился от приснившейся ему боли.

Это всего лишь сон. Ведь такого не было на самом деле, правда? Этот кошмар — только игры моего разума, ничего такого в реальности не было...

Он крепче прижался к сильной грудной клетке, на которой лежал. Врать самому себе — величайший блеф, который, однако, иногда спасает рассудок. Можно растоптать свою память и надеяться, что однажды она не растопчет тебя в отместку. Но — в этом не стоит сомневаться — она попытается это сделать. И сейчас она пыталась растоптать Лириона.

Даже его Отец его ненавидел, ненавидел созданное им нечто, будто это он был виноват во всех проблемах в мире. Даже в глазах Отца он был всего лишь уродцем, ничтожеством, дрянью, к которой и прикасаться неприятно.

Но это неправда, неправда!.. Мой Отец был хорошим человеком, он никому ничего плохого не сделал. Он создавал чудесных кукол, и мне у него хорошо жилось. Ведь правда?..

Но память невозможно просто стереть, она никогда не сдаётся слишком легко. Сколько не вырывай воспоминания, стоит остаться одному корешку — и они прорастают вновь.

Я так некрасив... Когда он создавал меня, он это понимал, он хотел, чтобы я страдал, хотел, чтобы среди его других, прекрасных кукол был кто-то, кто бы контрастировал с ними. Он хотел, чтобы в его доме был кто-то, на кого он мог бы кричать. Я его так ненавидел! Он меня — тоже, но у него были другие. У меня не было никого, поэтому — я любил...

А потом его не стало. Всех кукол разобрали, распродали. Меня никто не заметил. И я остался дома, у меня были книги, куча свободного времени — и никого... никого... Совсем один, даже боль покинула меня.

Браго чуть пошевелился во сне, рука его крепче сжала Лиро. Тот уже беззвучно рыдал, не в силах сдерживаться. Если даже его мастер его ненавидел, то чего ожидать от незнакомого ему странника Браголона? Вдруг, он действительно воспользуется его телом как материалом для других кукол? Лиро уже принял решение — бежать, и бежать как можно скорее. Пока Браго не проснулся.

Браголон казался надёжным, каждое его действие заставляло чувствовать себя с ним в безопасности, но разве мог Лиро довериться ему? Нет. Прочь. Прочь!

Он стал тихонько выбираться из-под тёплой руки, стараясь не разбудить мастера. Наконец, пальцы Браго легли на грудь, а Лиро, набрав воздуха и задержав дыхание, соскользнул на землю. Зашуршала примятая трава, и Браго пошевелился, но не проснулся. Лиро на цыпочках дошёл до своей сумки, сложил в неё одежду, заботливо починенную Браголоном накануне. Собрал волосы в хвост и ушёл, захватив с собой небольшой кусочек хлеба. Ушёл навстречу встающему солнцу. Ушёл с надеждой, что уходит навсегда, и лишь странное щемящее чувство в груди не давало ему покоя, подсказывая, что он совершает ошибку.

Он слышал, как Браго звал его около часа спустя. Он закрыл глаза от неожиданной боли в груди, от комка в горле, который застрял там, ещё когда он бросал на Браго прощальный взгляд. И продолжил идти. Какая теперь разница.

***

Я проснулся от странного ощущения пустоты — Лиро не было со мной. Сразу стало чудовищно понятно: он ушёл, а не просто слез с меня, чтобы умыться и пройтись по окрестностям. Его нет и больше он не вернётся никогда. Так трудно, почти невозможно превратиться из раба в свободного человека, тем более — за один вечер. Тем более — если ты кукла. Всего лишь кукла.

Я сидел некоторое время на куче хвороста, ища взглядом возле потухших костров и всё ещё расстеленной клеёнки неизвестно что, а потом собрался с духом и звал Лиро. Я поднялся на древний мостик, чтобы меня было лучше слышно. Он не отвечал, и разглядеть его в высокой траве было невозможно.

Оставалось лишь позавтракать варёными раками, собрать свои пожитки и отправляться в путь в следующий город, на этот раз крупный, туристический. А по дороге туда заехать на небольшую ярмарку кукол в другом, менее известном городке. Может, удастся продать нескольких своих кукол, которые томились в этот момент у меня в сумке? Накормив и их, я засыпал остатки костров и раскидал хворост. Мысленно пожелал Лиро удачи и пошёл куда глаза глядят. Какая теперь разница.

***

Лирион не спешил, весь мир и всё время были у его ног. Он брёл по лугам, периодически спускаясь к берегу реки, подолгу валялся в траве, слушая кузнечиков и звенящих на разные голоса птиц. То, что он читал про странников, раньше удивляло его — разве может земля дарить какие-то там силы и покой? Теперь он знал наверняка, что это так. Он чувствовал себя живым и по-настоящему отдохнувшим, несмотря на то, что почти всё время шёл, а ночевал на пучках сухой травы под открытым небом.

Только эта боль в сердце при мыслях о Браго, разом отнимавшая все силы, всё жгла его изнутри. Почему же так больно? Это была случайная встреча, всего-то. Но мастер был первым, кто не называл его уродцем, первым, кто заботился о нём.

Хорошо, погода его пока радовала. Не было большой жары, но зато не было и ветра с дождём. Правда, через пару дней он понял, что от постоянного нахождения под солнцем его лицо весьма и весьма страдает, а голова перегревается, ведь волосы его были почти чёрными и шляпы он не носил.

Тогда он снова решил прибегнуть к краске, на этот раз сделав фарфорово-белым не только лицо, но и волосы. Полчаса работы расчёской — и его вьющиеся локоны стали сверкающе-белыми, превратив его в подобие статуи, бесчувственного гипсового изваяния.

Им так важно видеть окружающих красивыми, привлекательными, идеальными. Они привыкли влюбляться в сомнительные идеалы, так пусть я буду тем, у кого просто нет лица. Оно не уродливо, но и не красиво, это лицо греческой статуи, пусть и без тех идеальных пропорций. Кому нужна такая кукла? Наверное, нужна — кто поймет этих людей? И стоит мне снова оказаться поблизости от них, меня схватят. Всё начнётся заново.

На третий день он начал понимать, что не может вечно идти по полю. Он скучал, к тому же, хлеб Браголона у него кончился, а вечно есть засохшую землянику и зёрна редко попадающихся колосков пшеницы его не привлекало. Возможно, ему удастся пробраться поближе к людям, в какую-нибудь деревушку, в уютный домик, где его не будут замечать, и он будет вести свой скрытный ночной образ жизни, никого не беспокоя, будто особый вид домового.

***

Много есть способов открыть сокрытое,
тайны природы и человека.
Такими сеансами, истинно говорю,
не гнушаются и священники.
Корнелиус Крух
«О вещах удивительных»

Какое странное пробуждение... идти? Куда я должен идти? Взять сумку... как же болит голова... Со мной ведь такого не бывает. Идти. Я очень устал. Очень.

Падаю, встаю, и вновь иду. Жёсткая трава, всё новые ссадины. Иду. Уже близко, уже скоро. Только бы перестала болеть голова. Только бы перестали с такой силой отдаваться в ушах все звуки. Только бы остановиться и наконец отдохнуть. Только бы перестал звучать странный непонятный голос, который влечёт меня в никуда. Я иду в никуда. И наконец проваливаюсь.

— Помните, послушник, я вам говорил, что любые потусторонние силы выявляемы? Сейчас я вам это докажу.

— Святой отец, а не нарушаем ли мы заповедей?

— Да полно вам! Богу нет до нас дела, кроме того, разве мы не совершаем богоугодное дело, разыскивая сверхъестественное и предавая огню?

— Но в то же время, мы сами ищем встречи с нечистью...

Святой отец поднял руку, приказывая замолчать, и продолжил раскладывать по сторонам начерченной на земле пентаграммы странные предметы. Они сидели на краю большого пшеничного поля, достаточно далеко от ближайшей деревни прихода, чтобы кто-то из местных жителей случайно прошёл мимо и помешал им. Было раннее утро, на примятой траве ещё сияла в лучах холодного солнца роса. Разложив в центре звезды небольшой костёр и посыпав его каким-то металлического цвета порошком, священник аккуратно поджёг тонкие веточки. Они тут же вспыхнули, яркое пламя с голубым оттенком взвилось столбом искр.

Слова, произносимые святым отцом, не были словами молитвы. Эта латынь даже звучала не успокаивающе, но зловеще, тревожила до глубины души. Он читал из старой книги в чёрной обложке, словно погрузившись в транс.

Шли часы, он всё читал, пламя вспыхивало в такт его словам. Послушник устал, всё тело затекло от долгого сидения, уже не радовали ни голоса птиц, ни потрескивающий огонь, ни давно вставшее солнце. Прерывать священника он не решался — уж слишком устрашающим выглядело это таинство.

И вдруг спокойствие их сеанса было нарушено. Послушник заметил это первым — из пшеницы вышла кукла, довольно большая и красивая, необычная, ибо его лицо и волосы были белоснежными. Он был одет во всё чёрное, не по погоде, и на его плече висела походная сумка. Кукла, как завороженная, смотрела на огонь в центре пентаграммы и шла на него.

Священник тоже увидел куклу, но продолжал монотонно читать свои заклинания. Чего же он добивается? Сверкающе-белое существо приблизилось к гудящему теперь пламени и протянуло руку, её лизнули языки огня.

Неожиданная эмоция завладела сознанием послушника, он не мог позволить ему навредить себе. Он мгновенно выбросил руку и схватил куклу, не давая ступить навстречу гибели. Кукла обмякла, словно теряя сознание, сумка соскользнула с её плеча. Послушнику показалось, что глаза на белом лице закрылись, он моргнул — нет, глаза были открыты, как обычно.

— Что ты сделал?!— грозно проговорил священник, захлопывая книгу, и огонь, вспыхнув, тут же погас, оставляя за собой лишь чёрный круг выжженной земли.

— Святой отец, простите меня, я вдруг почувствовал, что мы совершаем грех, убивая это создание. Мы не должны...

Послушник покорно и несколько виновато склонил голову, кукла всё ещё была в его руке.

— Слышал я рассказы о куклах, которые имеют душу... Их делали раньше редкие мастера. И их за это сжигали на кострах, вместе с куклами.

Священник задумчиво протянул руку и взял в неё куклу. Ангельски красивое лицо, замазанное белой краской, местами в царапинах, смотрело на него стеклянными голубыми глазами, в которых словно потух блеск. В белых волосах запутались травинки и семена, кое-где даже паутина. Сюртук и брюки выглядели потрёпанными, на них красовалась пара дыр. Руки куклы были изранены, словно о стебли травы, которую раздвигали по пути сюда.

— Кстати, о кукольниках... У меня есть один знакомый. Отнесу-ка я куклу к нему, может, он что-то сможет о ней рассказать. Ты не против?

Послушник покачал головой, задумчиво глядя на пентаграмму у своих ног.

***

Более, чем ведьм и прочей нечисти,
бояться следует ненавидящих.
Ещё более — равнодушных,
истинно вам говорю.
Корнелиус Крух
«О вещах удивительных»

— Святой отец?

— Здравствуй, Крис. Конечно, я к тебе по делу. Закажем что-нибудь выпить?

Женщина кивнула. Её внешность была удивительно непримечательной — обычное невыразительное лицо, без единого отличительного признака. Кроме одного: постоянное, сросшееся с ней на клеточном уровне недовольство перекашивало её черты, видимо, в любых ситуациях. На лбу и у искривившихся губ даже образовались морщинки. Её было лет сорок, и казалось, что она уже видит свою кончину от старости, что, однако, никоим образом не мешало ей ненавидеть всех и вся.

Осушив свой бокал, священник достал из сумки куклу — страшно помятого и потрепанного мальчика с ангельски нежным, почти женским лицом, выкрашенным белой краской. Видимо, его пару дней носили в сумке, затолкав в неё не самым удобным для него образом: одежда совсем измялась, местами швы распустились, тут и там висели нитки, волосы выглядели, как ком пакли, руки казались безжизненными, если такое можно сказать о неживом предмете. Священник стал рассказывать о кукле, и лишь тогда женщина напротив проявила к ней минимальный интерес.

— Шёл, говорите? Хм...

Она взяла куклу в руки, повертела, подёргала за волосы, перебрала крошечные пальчики, сжимая их довольно сильно.

— С чего вы взяли, что это мальчик?

— Не знаю, Крис, как-то пришло в голову.

— Святой отец... Так уж и быть. Вы догадались — это живая кукла, самая настоящая, но он умирает. Ему очень нужна помощь, которую я — увы! — оказывать не собираюсь.

— Ты не заберёшь его?

— Я этого не говорила.

На её губах расцвела улыбка, которой испугался бы любой здравомыслящий человек.

Совершив сделку, святой отец покинул шумное кафе и отправился по другим делам. Засунув руку в чемоданчик за чётками, он вдруг нащупал нечто. «Ах, чёрт, сумка этой проклятой куклы! Забыл отдать!» Недолго думая, он подарил сумку одной из девочек на детской площадке и пошёл своей дорогой.

***

Сильная боль пронзила левую ладонь Лиро, рывком поднимая его из небытия. Над ним стояла женщина, суровая и некрасивая, с холодными пустыми глазами.

— Проснулся?

Её голос был искажён недовольством. Наконец, она выдернула портняжную иголку из руки Лиро, и тот хныкнул от боли.

Где я, где я? Что со мной было? Кто она такая? За что? За что?..

Он лежал на столе обнажённым, хуже того, он был привязан к нему за запястья и лодыжки — видимо, в столешницу были вмонтированы петли. Женщина с интересом проводила по его телу кончиком иголки, словно коснуться его пальцем было выше её сил.

— Действительно, мальчик. Хм... А твой мастер очень хорошо постарался, отличная работа. Но ты сбежал от него, верно?

Лириону не хотелось с ней разговаривать, отчаянно не хотелось. Его приучили молчать, и поэтому он молча огляделся вокруг, вдруг снова чуть не закричав: на столе были разложены инструменты, назначения которых он не знал и не горел желанием узнавать.

— Как тебя зовут?

В ответ на его глазах выступили жгучие слёзы.

— Хм, ты ещё и разговаривать не хочешь, уродец? Или не умеешь?

Кончик иглы ткнулся, чтобы раскрыть ему рот, и Лиро отчаянно дёрнулся, уворачиваясь.

— Строптивый, да? Ну что ж, посмотрим, кто кого. Хочешь пить?

Женщина улыбалась весьма неприятно, разглядывая запавшие глаза и спёкшиеся губы куклы. Лиро кивнул.

— Сейчас напьёшься.

Завязки на руках и ногах оказались развязаны, ещё мгновение — и его несут вниз головой, за ногу в неизвестном направлении. Лиро хотел было закричать, но не стал. Она не услышит моего голоса. В ванную, конечно в ванную!

Его нога вмиг освободилась, ощущение полёта — и он в воде, в слишком глубокой и слишком горячей. Налила целую ванну! От неожиданности он хлебнул немного, и пока он барахтался, потому что плавать не умел, женщина смеялась где-то высоко над ним. Когда он решил, что она просто даст ему утонуть, жестокая рука вытянула его на поверхность, и снова окунула с головой. После этого начался настоящий ад: во второй руке женщина держала намыленную губку и тёрла им Лиро беспощадно, не давая ему вздохнуть. Разумеется, она оттирала белую краску с его лица именно жёсткой стороной губки, царапая, раня его многострадальную кожу. Свежая рана на ладони горела огнём от воды и мыла, правая рука как будто была обожжена — Лирион не помнил, когда успел её обжечь.

Чтобы отмыть волосы Лиро, она вылила, судя по всему, полбанки шампуня ему на голову, не заботясь о том, что ему нечем дышать от пены.

— Будешь знать, как сбегать от мастера, будешь знать...

За что, за что? Почему я не могу просто умереть? Я хочу умереть. Прошу. Я хочу умереть. Зачем я ушёл от Браго? Он готов был полюбить меня. Теперь всё равно... только бы умереть... не мучиться больше...

***

Его бледное лицо и тело покрывали ссадины, не до конца высохшие волосы были спутаны, неровными прядями спадали на узкие плечи. На нём была изорванная белоснежная рубашка и чёрные брюки, тоже превращённые почти в лохмотья. Позой он напоминал Христа, но и креста не нашлось для этого никчемного, дешёвого создания: вместо этого он был просто подвешен за запястья на цепях в стеклянной кубической витрине. Его веки были смежены, черты — сведены страданием и отчаянием.

— А ты знал, что куклы умирают без любви? — шипела она, наклонившись к нему через раскрытую дверцу. — Хм... Поэтому сбежавшая кукла рано или поздно погибнет, оказавшись без тех, кто её любит, дорожит ею, думает о ней. Думаешь, твои хозяева ненавидели тебя? Ты ошибаешься, очень, очень сильно ошибаешься. Когда с тобой жестоко обращаются — это тоже вариант ласки, на свой манер. Хм, сбежал, да? Что ж, гибель тебя ещё ожидает, долгая и мучительная. Потому что ненависть тоже убивает кукол, настоящая ненависть. Ты даже не представляешь, как я умею ненавидеть. Это моё единственное развлечение здесь, с моими куклами. Я ненавижу, и эта ненависть убьёт тебя. Не голод и жажда, не раны — ненависть. Постепенно. Она тебя просто испепелит.

Стеклянная дверца захлопнулась, щёлкнул замок.

Браго, Браго! Господи, как больно! Я больше не хочу.

Браго... Как я мог сбежать? Зачем я это сделал? Мы были бы вместе сейчас, он бы обо мне заботился. Как больно — мои бедные руки, пусть бы их не было....

Куклы умирают без любви, сбежав от мастера — почему я всё ещё жив? Я там, где я есть!.. Я годы провёл в одиночестве! Почему я умираю только сейчас? Почему сейчас... Как больно!

...Разве меня любили когда-нибудь? Нет, меня ненавидели, как эта женщина... И сейчас — я расплачиваюсь за всю свою жизнь, это квинтэссенция ненависти ко мне, не иначе.Эта боль не может продолжаться вечно! Прошу... я хочу умереть...

Браго... Он-то меня любил? Не может быть, нет, невозможно. Он сейчас далеко, он со своими куклами, ему есть, кого любить. А разве может кто-то полюбить меня? Никто... никогда... Ведь я так некрасив.

День сменила ночь, и снова, и снова... Лиро почти не открывал глаз и уже не чувствовал боли, только темнота чудилась ему из-за смеженных век.

И тогда — его сердце пропустило удар. Вот она, моя смерть. Он открыл глаза ей навстречу, и увидел. Кожаная куртка, большая сумка через плечо. За двумя слоями стекла. На улице. Мимо.

Браго! Браго!

Нет. Я должен закричать. Я должен позвать его. Но она тоже услышит.

Мастер в глубине магазина, она разговаривает с клиентом.

— Пройдём в мой кабинет?

Лиро оборачивается, подглядывая, и жуткий страх потерять из виду спину Браголона льдом пронизывает его тело. Шаг. Ещё шаг. Захлопывается дверь кабинета за спиной клиента.

— Браго! Браго!

Высокий, даже детский голос, такой тихий и хриплый оттого, что его не использовали ещё ни разу.

Он не услышит.

Шаг, ещё шаг. Браго оборачивается, неуверенно возвращается.

Он слышал! Он видит меня! Браго... Он способен полюбить меня, и он меня чувствует.

Дверь магазина, тренькнув, распахнулась, и Браголон бросился к витрине, явно с трудом подавив желание упасть на колени. Положил руки на стекло. Ах, если бы оно растаяло!

— Как ты здесь оказался? — прошептал он.

— Не знаю, не помню, — пискнул Лиро. — Спаси меня, умоляю, спаси...

— Приглянулся?

Ледяной голос Кристины, провожавшей клиента, вырвал их из моментной идиллии.

— Да, очень! Весьма интересная инсталляция... Можно его купить?

Браголон не терял самообладания, он был из тех людей, кто в каждой ситуации мыслил строго логически, запрятав свои богатые эмоции глубоко в душу.

— Хм... К сожалению, он не продаётся, — надула губки мастер, изображая невинное создание. Браго понимающе кивнул.

— Значит, дело в цене. Так говорят, когда дело только в цене.

Глаза женщины загорелись нездоровым блеском. Деньги — её единственная, кроме садизма, радость в жизни.

— Пройдём в мой кабинет?

Они скрылись за дверью и долго что-то обсуждали. Сердце Лиро готово было выпрыгнуть от счастья — теперь Браго просто-напросто заплатит ей, купит его. Он снова будет свободен. Боль, вернувшаяся короткой вспышкой, когда он пришел в себя, растворилась в радости, надежде и благодарности.

— ...Завтра деньги будут, как я и сказал, — говорил Браго, сопровождаемый Крис по дороге к двери. — Пожалуйста, уберите куклу с солнца — это плохо влияет на его... кожу.

— Я сейчас же это сделаю, — кивнула женщина.

Завтра?.. Как же?.. Я снова останусь здесь? Ещё целая ночь!

Лирион умоляюще смотрел через стекло на своего спасителя.

— Я вернусь, — чуть поклонился Браголон Кристине, обращаясь к Лиро.

— Конечно, — проговорила Кристина одними губами ему вслед, ошеломлённая увиденным и прочувствованным. Она видела их взгляды, устремлённые друг на друга, чувствовала тот поток энергии, электрический разряд, который связывал их сквозь пространство и преграды. В её картине мира, где существовала лишь ненависть, не было даже понятия для того, что существовало между ними — мастером и куклой. Крис не понимала, что происходит.

Наверное, она забыла, что должна ненавидеть Лиро, потому что достала его из витрины без лишней жестокости. Вскоре он уже сидел, озираясь по сторонам, на прилавке в глубине помещения. Крис же со смаком курила, чего никогда себе не позволяла в магазине. Женщина о чём-то напряжённо размышляла, сощурив глаза.

О чём она думает? Вряд ли она замышляет что-то хорошее — она неспособна на это. Скорее всего, она решает, как не отдать меня Браго. Разве можно ненавидеть всё сущее до такой степени?

— Не радуйся, я не собираюсь тебя ему отдавать, — Крис выпустила облако дыма ему в лицо.— Я лучше тебя уничтожу, ублюдок, чем отдам тебя ему. Хм... Но если я оставлю тебя здесь, он с землёй сровняет это место. Что же делать? Хм... хотя, я уже придумала...

Женщина ушла в служебное помещение и вынесла оттуда кувшин воды и небольшой кукольный стаканчик.

— Пей, нужно привести тебя в товарный вид.

Лиро умоляюще посмотрел на неё.

Неужели, нельзя просто отдать меня ему?

Но воды он выпил — его давно мучила жажда.

***

Ожидание было мучительным, в особенности потому, что Лиро не хотел того, чего ему приходилось ждать. Он ждал своего покупателя, надеясь, что тот не появится. Снова зазвенел колокольчик на двери, и в магазин вошёл довольно молодой, но уже утомлённый жизнью мужчина.

— Здравствуйте, здравствуйте! Вам нужна кукла? Для ребёнка или для себя? Ах, в машину, для компании... Хм... Знаете, я делаю только управляемых марионеток, но есть у меня одна совершенно уникальная кукла. Вы только посмотрите на него — такой ангельски красивый мученик! Нет-нет, это мальчик, просто он вот такой, женственный... Возьмёте? Я недорого отдам!

Кристина щебетала, и от её слов становилось дурно. С каждой секундой его надежда на спасение таяла. Скоро он снова окажется в чужой власти, вдали от Браго. Он снова умирал. Кристина говорила о его красоте, но от этого становилось только хуже.

И Лириона купили.

Мужчина бережно уложил его между подушек над задним сиденьем своего автомобиля. Наверное, днём здесь невыносимо жарко от солнца, проникающего через заднее стекло, думалось Лириону. Сейчас же был уже вечер, и до следующего утра можно было не беспокоиться.

***

За дни моих скитаний Поэт часто посещал меня в мыслях и снах — такой прекрасный и печальный. Я не мог забыть его, хоть и понимал, что всё кончено. Где-то он был? Как ему удавалось заботиться о себе? Не обижал ли его кто-нибудь? Жив ли он вообще? Я чувствовал, что жив.

Ярмарка, казалось, проходила мимо меня. Не радовали ни проданные куклы, ни два новых уникальных экземпляра для моей коллекции, которых я купил на большую часть вырученных денег. Я думал о Поэте, боялся увидеть его мёртвым на одном из этих прилавков. Он всё-таки был слишком своенравным. При его создании что-то пошло не так, Гракк совершил ошибку — умышленно или случайно, мне неизвестно, но кукла получилась особенная. Стоит ему попасть в руки к настоящему мастеру, его на молекулы разберут, только бы узнать, в чём его уникальность.

Через несколько дней я добрался до туристического города и поселился в недорогом, но уютном отеле. В планах у меня было долгое и остервенелое купание в море, посещение пары музеев и поиск рынка сбыта последней куклы, ожидающей своей участи в моей сумке. Насколько я знал, в городе жили несколько коллекционеров, и ещё здесь было достаточно магазинов игрушек. Может быть, Джеральдина кому-нибудь глянется?

Проведя большую часть дня на море, я отправился прогуляться по городу. Я собирался посетить пару магазинов и купить себе что-нибудь из одежды, чтобы более соответствовать другим отдыхающим. Небольшая мощёная улочка изящным изгибом уходила налево, уводя меня за собой, когда вдруг, тихо и высоко...

— Браго! Браго!

Я думал, мне показалось. Мне не был знаком этот голос, который звал меня откуда-то издалека. И всё же, сделав пару неуверенных шагов, я оглянулся. «Марионетки Кристины» — небольшой магазин, оформленный в стиле hi-tech — стоял как раз там, где улочка начинала свой поворот. Я пошёл в его сторону, и за тонированным стеклом, в стеклянной витрине в центре небольшого зала увидел его — свою пропажу.

Я практически вбежал в магазин и бросился к витрине. Подвешенный на цепях за руки, одинокий, покинутый, израненный, полумёртвый, такой красивый, несмотря на угасающую жизнь... но в его глазах засиял огонь, лишь только я оказался рядом.

— Как ты здесь оказался? — прошептал я, практически прильнув к витрине. Увесистый замок не позволил бы мне его спасти, не разбив стекла.

— Не знаю, не помню, — пролепетал Поэт. — Спаси меня, умоляю, спаси...

Блестящие глаза смотрели на меня покорно, умоляюще. В моих ушах ещё звенел его голос.Он всё-таки умел говорить! По-детски высокий, этот голос в то же время не переставал быть голосом молодого мужчины — таким же красивым, как и он сам.

— Приглянулся?

Даже в этом кратком вопросе содержалась угроза. Я выпрямился, в упор глядя на женщину, стоящую возле витрины. Зазвенел колокольчик над дверью, возвещая, что единственный, кроме меня, посетитель ушёл. Видимо, это и была Кристина — мастер кукол и редкая стерва, если судить по её выражению лица. Марионетки — весьма неплохая ниша для самореализации. Мало создавать кукол, надо делать так, чтобы ими можно было управлять, дёргая за ниточки. Что ж, я решил играть по её правилам.

— Да, очень! Весьма интересная инсталляция... Можно его купить?

И она попросила денег. Изящно, но много. По её меркам, слишком много. А я знал, что без труда достану такую сумму — нужно только продать старинную фарфоровую куклу, которую я приготовил для своей коллекции, одному из городских коллекционеров. Главное, чтобы до завтра Крис ничего не сделала моему Поэту.

Мы ударили по рукам, и я бросил кукле «Я вернусь» перед тем, как покинуть унылое заведение.

Остаток дня я потратил на поиск коллекционера, и не зря: он купил куклу, чуть в буквальном смысле не оторвав её у меня с руками. Я выручил за неё даже больше, чем ожидал, и на часть денег купил себе, наконец-то, комплект одежды на случай лета.

***

Рано утром я встал, принял душ и нарядился в льняной костюм. Под расстёгнутой рубашкой у меня была ослепительно белая майка, в тон изящным туфлям. Небольшая светлая сумка, в которую я всё-таки зачем-то положил Джеральдину и всё прочее, связанное с куклами, шнурок с найденной на море ракушкой на шее. Разглядывая себя в зеркале, я почему-то подумал, что стараюсь специально для своего Поэта.

В магазине его не было. Я понял это ещё на подходе, издалека. Всё же зашёл, чтобы услышать оправдания Кристины, и если она его убила...

— Куклы здесь больше нет, — будничным тоном заявила она, не глядя мне в глаза.

— Это я понимаю. Где он?

— Нашёлся покупатель, который предложил больше.

— Мы же договаривались.

Я начинал медленно свирепеть, холодная ярость во мне поднималась из глубины, готовая вылиться наружу и пронзить эту ненавистную женщину. Она наклонилась через стол и посмотрела мне в глаза холодно и беспощадно, вкрадчиво проговорив:

— И что из этого?

Я отодвинулся, чтобы покинуть пределы её холода и злобы, и, не отрывая взгляда от её глаз, стал пятиться к выходу. Кое-что ещё, кроме ярости, расцветало во мне, кое-что более древнее, природное, врождённое — способности странника. Она думала, что если оставит куклу себе, я уничтожу и её, и её магазин. В то же время, жажда мести не позволила ей продать куклу мне. Что ж, она ошиблась. Я уничтожу и её, и это место всё равно. Я не человек, а мои слова — не просто слова.

— Гори ты ясным пламенем, — бросил я через плечо, выходя.

Значит, Поэт сейчас у какого-то неизвестного мне покупателя, возможно даже, у туриста, который в течение пары дней покинет город навсегда. Я шёл, прикрыв глаза, пытаясь настроиться на его волну, почувствовать его, где бы он ни был.

— Дяденька, осторожно!

Я остановился, как вкопанный, и опустил глаза. Это была небольшая зелёная лужайка под сенью лип в парке. Две девочки строили из кубиков целый дворец с башней, и я только что на него чуть не наступил.

— Извините, солнышки! Какой у вас красивый дворец! А кто в нём будет жить?

Я присел на корточки, разглядывая произведение искусства из разноцветных кубиков.

— Там будет жить принцесса, вот эта, смотрите!

Девочка протянула мне куклу Барби, слишком простую и слишком жизнерадостную, но зато в розовом платье принцессы. И тогда мой взгляд упал на некий странно знакомый предмет на траве.

— Деточка, что это у тебя?

— Это? Это сумка, — гордо произнесла девочка.

— Откуда она у тебя?

— Один священник дал...

— Смотри, что у меня есть, — я порылся в своей сумке в поисках чемоданчика Джеральдины — розового и в стразах. — Давай меняться! Зато чемоданчик открывается, в отличие от твоей сумки, и больше подходит твоей принцессе.

Девочка запрыгала от радости, и обмен был совершён, к вящей зависти её подруги.

Я завладел сумкой Поэта. Знак? Думаю, да.

Я продолжал свою прогулку по городу, прислушиваясь к голосу куклы и к своему сердцу. Он был где-то совсем близко, но не отзывался. Может, он умирал.

Сердце пропустило удар. Я остановился и сделал два шага назад, туда, где это произошло. С покрытого зеркальным напылением стекла автомобиля на меня смотрело моё отражение. Тогда я наклонился, почти прижимаясь носом к стеклу и отрезая руками путь лучам солнца.

Он был там, среди подушек, без сознания. Он слабо дышал — значит, ещё не всё потеряно! Я могу его спасти, осталось только найти владельца машины и упросить его отдать мне Поэта.

— Вы что-то хотели?

Мужчина спокойной приятной наружности, уставший от всего, что его окружало, пиликнул пультом сигнализации и открыл дверцу у водительского сиденья.

— Да, меня заинтересовала кукла. Вы позволите?..

Я сел на пассажирское место.

— Я купил его вчера вечером в одной лавке, — обыденно сказал мужчина, бросив на меня недоверчивый взгляд. — Хотелось, чтобы меня сопровождала хоть одна живая душа.

— Понимаю. По правде говоря, я мастер кукол, и давно уже охочусь за этой игрушкой... — признался я; сзади послышалось лёгкое шевеление — Поэт оживал в ореоле моей любви. — Но предлагать вам деньги я не собираюсь, я ведь всё понимаю. Я хочу предложить вам свою куклу в обмен на Поэта.

Я извлёк из сумки залежавшуюся там куклу-красавицу и подал её в руки мужчине. Тот взял её исключительно бережно, и всё. Больше он не смог оторвать от неё взгляда.

— Её зовут Джеральдина, она совершенно необыкновенная. Когда её никто не видит, она наводит порядок — видите, у неё даже фартук повязан? — а потом она танцует, ей это очень нравится... — о своих куклах я мог говорить часами, теперь же использовал этот навык, чтобы уболтать клиента. Хотя, это не требовалось: Джеральдина, с волосами всех оттенков синего и огромными серыми глазами, была прекрасна. От неё невозможно было отказаться.

Посоветовав ему не оставлять красавицу на солнце, я осторожно забрал Поэта и распрощался.

На улице я прижал куклу к своей груди одной рукой, мягко потрепал его по голове.

— Браго, Браго... — всхлипывал он, дрожа всем телом.

— Я-то да, а вот тебя как зовут?

— Лирион. Лиро... Прости меня, умоляю, прости...

Он распластался на мне, словно пытаясь своими ручками обнять меня всего, вцепился в край выреза майки и прижимался лицом к моей голой груди, чудом избегая ударов ракушкой, покачивающейся при каждом моём шаге.

— Лирион — певец, что ли? На эльфийском языке? А я-то думал, что ты вовсе немой.

Лиро зарыдал ещё пуще, я чувствовал, как горячие капли его слёз стекают по моей коже.

— Браго, пожалуйста, умоляю, прости! Я чуть не умер.

— Знаю-знаю. Я не собираюсь держать тебя взаперти, но лучше бы тебе не сбегать от меня, куда глаза глядят. Мир — жестокое место.

— Я не сбегу. Пожалуйста, прости меня...

За всё время нашего разговора я постоянно мягко улыбался. Я старался сделать свой тон лишь слегка укоризненным, чтобы ненароком не дать Лиро понять, что я на самом деле зол на него. Видимо, ни смысл слов, ни их звучание не доходили сейчас до Лириона, ибо плакал он всё отчаяннее.

— Лиро, Лиро, перестань плакать, — проговорил я в конце концов, ласково гладя большим пальцем его голову и чуть сильнее прижимая его к себе. — Мне не за что тебя прощать, я вовсе не в обиде.

— Правда? — чуть хрипло отозвался малыш, безуспешно пытаясь подавить рвущиеся из груди рыдания.

— Правда, — я чуть приподнял его и прижался губами к горячему лбу.

На меня оглядывались — взрослый мужчина идёт по городу, прижимая к груди куклу — но мне было всё равно.

***

Пока я принёс его в отель, он уснул. На нём всё ещё была одежда, стилизованная под рваньё, немного большая ему (видимо, из запасов Кристины для марионеток), и я начал осторожно его раздевать, чтобы не разбудить, попутно набирая в раковину в ванной воды. Когда я стягивал с него брюки, он нахмурился и начал просыпаться.

— Что ты делаешь? — поинтересовался он ленивым заспанным голосом, не пытаясь остановить меня, словно больше не стеснялся и чувствовал себя в безопасности.

— Я собирался искупать тебя, но не решился тебя разбудить, мальчик мой.

— В ванной? — Лиро присел, его красивое лицо исказил страх.

— Нет-нет, не бойся. Я набрал для тебя роскошную раковину.

Мы оба рассмеялись. Лиро сел на туалетном столике, скрестив ноги и ничуть не стесняясь своей наготы. Улыбка ещё не покинула его губ, но заговорил он очень серьёзным тоном:

— Ты знал, что куклы без любви погибают?

— Знал, — я встал перед столиком на колени, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Тогда почему ты позволил мне уйти?

— У меня были основания полагать, что ты особенный. Гракк не любил тебя, и...

— Но Кристина сказала...

— Мне плевать, что тебе наговорила эта стерва! — я неожиданно для самого себя пришёл в ярость, и Лиро чуть отшатнулся от меня. Пришлось успокоиться, чтобы продолжить: — Послушай, я уже видел такое, или ты думаешь, что Гракк — первая и последняя жертва инквизиции и нанятых церковью убийц среди кукольников? Вовсе нет! Куклы погибшего мастера умирают, и очень быстро — через сутки в доме или мастерской уже не найти живых. Ты же жил в доме Гракка годами после его смерти, не говоря уже о том, что он и при жизни тебя на дух не переносил. Потом, ты сбежал от законных хозяев. Куклы не сбегают, они просто не могут этого сделать.

— Как же так получилось? — задумчиво проговорил Лиро, разглядывая поверхность столика, на которой сидел. Я скрестил руки на столике и положил голову на них. Малыш был таким забавным, когда задумывался!

— Точно не знаю, — отозвался я, — но думаю, что ты был самой большой ошибкой Гракка. Ошибкой и шедевром одновременно.

Лирион поднял на меня глаза, хмурясь.

— Постой... почему же, в таком случае, я стал умирать, когда ушёл от тебя?

— У меня есть на этот счёт кое-какие мысли, — улыбнулся я, хитровато прищуриваясь, — но я не скажу.

Вдруг, от его хмурости не осталось и следа — только надутые губы на обиженной мордашке.

— Браго, скажи! ...Почему ты смеёшься?

Я купался в его голосе — высоком, чистом, выразительном, полном таких интонаций, которые бывают только у совершенно неиспорченных существ, и смысл слов плоховато до меня доходил. Наконец, я проговорил:

— Хорошо. Я предполагаю, что ты не можешь жить только без любви того человека, которого любишь сам.

— Да, я тоже так думаю, — охотно согласился он, при этом он всё же отвёл взгляд, и щёки его порозовели. Поддавшись внезапному порыву, я протянул руку и погладил его лицо указательным пальцем, и Лиро тут же поймал его, обнимая и прижимаясь к нему щекой.

— Знаешь, я так завидую людям... — прошептал он. — Вы не настолько зависите от любви, как куклы.

Я отнял у него руку и тепло улыбнулся.

— Неужели ты думаешь, что люди — меньшие рабы любви и её обязательств? О, Лиро... Я тоже мог бы не искать тебя, сломя голову, по городам. Но я — искал.

Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, и снова закрыл его — смысл моих слов вдруг стал ему понятен во всей своей полноте и без прикрас. Он кивнул, скорее даже — поклонился, прикрыв глаза. Понимание, благодарность, влюблённость, покорность — в этом жесте было всё, этот жест заменил тысячу слов.

— Вода остывает. Идём?

Я бережно перенёс его в его королевскую «ванну» и помогал ему мыться. Он был расслабленным, полностью доверяясь мне.

— Что с рукой?

— Кристина.

— Бедный мой! А со второй? Будто ожог.

— Не знаю... Не помню этого.

Вскоре он уже лежал на подушке, раскинувшись, а я залечивал его раны. Хорошо, что он был куклой — мне было достаточно использовать различные масла в смеси с воском и другие ингредиенты, неприменимые для людей.

— Я хотел с тобой ещё кое о чём поговорить, о чём-то важном... — сонно проговорил Лиро, глядя на меня одним глазом, и то — этот глаз закрывался от усталости.

— Завтра, завтра, мальчик мой. Я теперь всегда буду рядом.

— Обещаешь? — он закутался в шёлковый халат, который я ему отыскал в закромах своей сумки (после ярмарки там было много чего интересного), и свернулся калачиком.

— Обещаю.

— Я очень боюсь, что тебя не будет рядом, когда я проснусь.

— Я буду рядом. Клянусь.

Мы уснули бок о бок, его маленькая ручка сжимала указательный палец моей.

***

Поздним жарким утром я наблюдал за спящим Лиро. Я бы давно уже встал, но я обещал ему быть рядом, когда он проснётся. Он был так красив, когда спал: сосредоточенное умиротворённое выражение лица, милые надутые губки, рука под округлой щёчкой. Меня беспокоила его бледность, надо бы его накормить хорошенько, холить и лелеять, чтобы разобраться — это у него всегда такая кожа или он болен.

— Привет, — сонно пробормотал Лиро, приоткрыв один глаз.

— Привет. Будешь ещё спать?

— Поваляюсь чуть-чуть, — он сладко потянулся, переворачиваясь на спину, как котёнок. — Но ты можешь идти по своим делам, если нужно.

— Мои дела состоят в том, чтобы заказать нам с тобой завтрак в номер, — улыбнулся я, вставая и направляясь к телефону. — Так что поднимайся, одевайся, умывайся — в общем, готовься к завтраку.

Пока я ждал завтрака, а потом и сервировал стол на двоих, Лирион приводил себя в божеский вид в ванной с помощью содержимого своей сумки (его изумлению и радости не было предела, когда он узнал, что сумка у меня). Я зашёл за ним, когда он вытирал лицо краем полотенца. Оторвавшись от своего занятия, он посмотрел в зеркало, встречаясь взглядом с моим отражением.

— Браго?.. Я действительно такой некрасивый?

— С чего ты взял, мой хороший?

— Меня всегда обзывали уродцем... — он смущённо опустил глаза, теребя в руках полотенце.

— Оскорбляя, люди зачастую не вкладывают в свои слова смысла, — я приобнял его за плечи, — тем более — правды. Ты очень красивый. Маленький мой.

Он счастливо улыбнулся и позволил мне отнести себя за стол. Лиро уплетал всё предложенное, как сбежавший с голодного остова, и я тихонько смеялся над ним.

— Обычно, у меня нет аппетита, — с набитым ртом проговорил он.

— Кушай-кушай, тебе нужны силы.

— Я так стану толстым!

— Отлично, тогда твоих замечательных щёчек станет больше! — я расхохотался, а он недовольно нахмурился, хотя глаза его улыбались.

Когда мы пили чай, я всё-таки спросил:

— Ты очень бледный — тебя таким создали, или это началось потом?

Лиро пожал плечами:

— Отец зачем-то создал меня таким, но в последнее время я немного больше побледнел. Может, от усталости.

Он задумался. Я боялся, что упоминания о Гракке и всём, что ему пришлось пережить расстроят малыша, и, наверное, оказался прав.

— Помнишь, я сказал, что у меня есть серьёзный разговор? — внезапно произнёс Лиро, бросая на меня пронзительный взгляд.

— Помню.

Он поставил чашку на стол, перепрыгнул на тумбочку и вернулся оттуда со своим чемоданом. Покопавшись в нём и явно открыв молнию потайного отдела, он извлёк сложенный в несколько раз листок бумаги. Это оказался кусок страницы какой-то книги с иллюстрацией. Лиро протянул мне лист и пояснил:

— Это из книги «О вещах удивительных» Корнелиуса Круха, которая была у Отца. Я оторвал кусок страницы, пока жил у той девчонки, чтобы они не узнали, что я живой. Скажи... ты это можешь?

Я прочитал обрывок предложения на листке и уверенно кивнул:

— Могу.

***

...ибо куклы, ими созданные,были живее живых,и заклинание, лишь им известное,сделать их могло людьми.Корнелиус Крух«О вещах удивительных»

Поезд уносил нас всё дальше, за окном мелькали деревья, дома, старые дороги. Лиро уютно разместился в прохладном раю моей сумки, я же маялся от жары, то и дело обмахиваясь газетой, которую читал. Всё равно я не различал строк. Лиро хотел стать человеком, и это занимало все мои мысли.

В сущности, я не понимал, зачем. Зачем становиться простым смертным, у которого всё равно никого нет, кроме меня, который ничего не умеет, кроме как книги читать? Хуже того — и это пугало меня больше всего — он собирался стать простым смертным, значит, я — странник — переживу его. Переживу когда-то его смерть. Ужас перекручивал мне все внутренности от этой мысли. Зачем страдать от ежеосенних простуд, ярко чувствовать боль, стариться?

Все эти доводы я привёл Лиро ещё вчера. Он молча выслушал, кивнул и сказал, что всё равно хочет стать человеком.

Так уж и быть.

Мастерам кукол известны заклинания и ритуалы, способные превратить куклу в человека. Правда, это всё срабатывает только для собственных кукол мастера, и не все мастера обладают этим даром, хотя я очень надеялся, что у меня получится. В каждой кукле была эта маленькая частичка жизни, частичка человеческого, которая могла расцвести в полную силу лишь один раз. Я надеялся, что всё получится с первого раза, иначе эта частичка жизни могла сгореть, навсегда заперев Лиро в теле куклы.

И всё-таки, мы решили попробовать.

***

Лирион сидел на небольшой коробочке, заменявшей ему стул, и наблюдал за моими действиями с искренним интересом, подперев подбородок руками. Я же сосредоточенно готовил всё для предстоящего действа.

— Браго... А что со мной будет, когда ты закончишь?

— Ты уснёшь, а проснёшься человеком, — я пересчитывал кристаллы горного хрусталя, и поэтому даже не взглянул на него. Поболтав ногами ещё немного, он снова спросил:

— Вот интересно, как это будет выглядеть со стороны?

— Не знаю, я этого ни разу не делал.

— А ты любую куклу можешь?..

— Лиро! — возмутился я. — Да чёрт возьми, отвлекаешь же!

Что-то я нервничаю. Так страшно! А если не выйдет, что тогда?

Я люблю его, так люблю — как вообще это случилось? Мы друг друга почти не знали, и тут это чувство поглотило меня. Пусть наша любовь поможет нам, пожалуйста! Я хочу стать человеком...

Наконец, всё было готово, и я велел ему ложиться на зеркало и закрыть глаза. Стоило ему лечь на гладкую поверхность, как лучи от свечей, колеблясь, окутали его зыбкой золотой сетью. Лиро затих и закрыл глаза, и только его вздымающаяся грудная клетка говорила о том, что он ещё жив. Я раскрыл книгу на нужной странице и начал читать заклинания, держа над куклой кристалл на шёлковой нити. Постепенно, кристалл стал раскачиваться, как маятник, рисуя в воздухе причудливые узоры.

Лиро вздрогнул несколько раз, будто ему было больно, но затих. Потом его глаза распахнулись — пустые и блестящие золотом в свете свечей.

Ещё через секунду маятник застыл — в крайнем положении, под углом. Голос мой дрогнул от испуга, но я продолжил читать. Ещё качание — и ещё раз кристалл неподвижен в крайней точке. Потом он с хлопком взрывается, обдавая меня и Лиро метелью обломков, и из глубины зеркала поднимается свет — сияющий, белый, невыносимо яркий. Лиро на его фоне — как жалкий хрупкий мотылёк, сгорающий в его лучах.

А потом всё закончилось. Тихо догорали свечи, оплывая, мирно спал Лиро, свернувшись на зеркале калачиком. Я поднял его и вздрогнул — его сердце билось так, будто уже доросло до размеров человеческого, я ощущал его слишком чётко. Получилось, получилось!

Уложив Лиро в свою постель и укрыв его, я навёл в комнате порядок. Спать я не собирался, поэтому встал перед кроватью на колени, положив подбородок на её край. Интересно, как будет происходить превращение? Можно и глаза закрыть, ожидая, пожалуй. Как же я устал! Его дыхание слышно всё более отчётливо — значит, всё хорошо...

***

Солнечный лучик упрямо щекотал его бледную кожу, словно говоря, «Пора вставать, соня!» Лиро поморщился и преградил лучику путь рукой. Открыл глаза. И замер.

Кровать перестала быть огромной, потолок стал намного ниже. И эти ощущения в теле — с него словно сняли скафандр, настолько отчётливо он чувствовал всё — прикосновение прохладных простыней и распущенных волос к обнажённому телу, дуновение тёплого ветерка из открытой форточки, мокрая дорожка на щеке от сбежавшей из уголка глаза слезы.

Лирион сел, пытаясь привыкнуть к своему телу, к его теплу и пока ещё неловким движениям. Браго не было видно, но на спинке стула рядом с кроватью висел халат и лежала записка — «Я на кухне, готовлю завтрак, а то на твой отсутствующий аппетит не напасёшься». Лиро рассмеялся.

У нас получилось, получилось! Браго! Я люблю тебя, милый... Я твой должник! М-м, завтрак, да?

На ходу завязывая халат, он сломя голову бросился в кухню. Браго сидел за столом спиной к нему, воткнувшись в экран ноутбука и с наушниками в ушах.

Не такой уж он и огромный, как мне казалось. Обычный человек.

Лиро подкрался и закрыл мужчине глаза ладонями.

— Лиро! — Браго отнял его руки от своего лица и обернулся, счастливо смеясь. Парень ликовал.

— Что ты такое секретное смотришь в сети, а?

— Ничего, — вынув из ушей наушники, он указал на экран. — Почитай-ка новости.

«Сегодня ночью при пожаре погибла женщина. Кристина М., зарабатывавшая на жизнь созданием марионеток, жила на втором этаже своей мастерской. По предварительной версии причиной возгорания явилось курение в постели. Ни одна из кукол, которых на ночь закрывали в огнеупорном сейфе, не пострадала».

Лиро распрямился, он выглядел встревоженным.

— Тебе её жаль, малыш?

— Нет. То есть, да. Она заслужила, но чтобы умирать... жаль. А как же её куклы? Они погибнут?

— Не думаю, — задумчиво сказал Браго. — Концентрация ненависти в окружающем мире намного ниже, чем была в мастерской Крис. У них больше шансов выжить теперь.

Потом он вскочил, чтобы налить кофе им обоим, и между делом бросил:

— В зеркало-то смотрелся?

Лиро бегом отправился в коридор, шлёпая босыми ступнями по полу. Там он застыл перед огромным зеркалом, являвшимся стенкой встроенного шкафа. Положив руки на стекло, он в изумлении оглядывал эти совершенно обыкновенные черты — ничем не выдающиеся глаза, самый обычный нос, аккуратные губы, которые было бы сложно изогнуть в недовольном выражении, по-детски округлые щёки и такой же вовсе не волевой подбородок. Да ещё эта бледная тонкая кожа, сквозь которую словно просвечивали все сосуды, кое-где на ней уже виднелись морщинки и неровности, кое-где — выступающие вены...

— Ты мне врал? — проговорил Лиро подошедшему сзади Браголону. Тот обнял его, положив голову ему на плечо и тоже глядя на отражение в зеркале.

— О чём?

— Ты считаешь вот это красивым?

— Да. Лиро, ты просто прекрасен! Для меня.

Лирион нежно погладил его руки, потом развернулся к нему лицом, не размыкая объятий.

— Поцелуешь меня? Пожалуйста.

Браго улыбнулся. Такой красивый! Такой маленький даже сейчас — ниже его, уже в плечах, хрупкий, как тростинка.Он приблизил своё лицо к его и запечатлел на вспыхнувшей румянцем щёчке лёгкий поцелуй.

— Нет, поцелуй меня по-настоящему, как пишут в книгах.

Браго с минуту смотрел ему в глаза, пытаясь прочитать что-то за этим невинным выражением. А потом заговорил, как с ребёнком:

— Понимаешь, Лиро, в мире есть мужчины, которые предпочитают женщин, и только женщин. Дело тут вовсе не в другом человеке, который добивается их взаимности, а в них самих. Я из таких мужчин, мне нравятся только женщины. Конечно, я люблю тебя, но это исключительно платоническое чувство, ничего более.

Лиро изо всех сил кивнул. За короткое время их знакомства Браго уже успел уяснить, что значит этот кивок с решительным выражением лица. И не ошибся.

— Я понимаю. Поцелуй меня всё равно.

Браголон вздохнул и подчинился, растворяя его в своих объятиях, на своих губах, лаская его не грубо, но настойчиво. Вдыхая его аромат — человеческой кожи, а не куклы.

Когда они оторвались друг от друга, то долго ещё стояли в обнимку, не желая отпускать этот момент уединения.

Лиро на расстоянии слышал, как бьётся сердце Браго, чувствовал его размеренное дыхание на своей шее. Вот оно — счастье.

Мне больше не нужен хозяин — у меня есть друг и возлюбленный...

Я так зависим от него — и так свободен!

Свободен!

11.06. — 15.07.2013