Вихорево гнездо

В давние-предавние времена рыскал по землям зверь невиданный, страх на людей наводящий. И были у того жестокого и кровожадного зверя когти медведя, зубы волка, рога козерога и сила быка. А заместо шерсти клубилась по телу его беспросветная тьма, кую не могли пробить ни стрела летучая, ни меч верный, ни слово праведное. Ломалась сталь и тонула во тьме той, стоило только ее коснуться. Горящей парой глаз глядел зверь на свет белый. И отражалась в тех глазах душа всякого, кто смел встать на пути зверя. Со всеми его горестями, потерями и грехами. Ничего от того страшного зверя нельзя было сокрыть. А он дай волю, скалить зубы.

Утро пахнет дождем. Утро пахнет подгорелой картошкой и бражкой. Прелостью отсыревших простыней. Сыростью, просочившейся между прорехами в черепице. Утро пахнет чужим кровом. Людвиг выныривает из него, как из киселя. Ему свычно встречать утро под левой крышей. Свезло, коли под крышей! Частенько коротал молодец ночь под открытым небом или сводом шалаша, свернувшись в три погибели на лежанке из елового лапника. После эдаких ночевок на воздухе свежем навещали Людвига прострелы во всем теле да сопли, что хоть на кулак их наматывай. Быстро научился молодец ценить кров сухой, будь тот хоть с клопами али крысами чумными. Не из привередливых был Людвиг. Гонимым Бадзулой не пристало воротить нос от скупых подачек Покутной Матушки. Быстро те оборваться могут, как и сама нить судьбы.

Сполз МакНулли с кровати, каждую натруженную жилку ощущая. Драла ярая боль горло, зато, о чудо, дышал нос. Аукнулось Людвигу нечаянное купание в реке ледяной. Проторчал он, дурак дураком, полночи неся караул у моста, где по деревенской былички в годы оные страшил народ ниваши.

Покуда скитался Людвиг по Пустошам Орлиного Озера дошла до него молва о вещах нечистых и диковинных, что деялись недалече от деревни Сент-Кони. Задушенные утопцы — ни дать, ни взять, а не обошлось без водяных фейри! Перво-наперво МакНулли на ум пришли ниваши. Тем особенно невзлюбились люди. Опасность грозила всякому, кто отважился ступить на мост, через глубоко реку, где на ложе из мягких водорослей и зеленой ряски, сам владыка речной почивать изволит. Выскочит разбуженный ниваши, схватит скользкими лапами человека и утащит на дно реки в свои владения. Там он темными силами вынет из жертвы душу, положит ее в горшок, засмолит его и айда злорадствовать да слушать, как душа жалобно постанывает внутри!

Изобиловал Схен венами рек и артериями озер, но далеко не каждый тихий омут чертями полнится. Как ни крути, а место все же должно быть особенным. Нахоженным и напуганным. В Сент-Кони, благо, такое имелось. Поросшее байками, что трут на вечерних посиделках, когда бабы сообща щиплют перья. По ту сторону деревенской изгороди, за которой в тени орешника, с бойким плеском течет Козлиная река, перекинут старый мост. Вдоль реки густые камыши с осокой растут, а в них то и дело птицы болотные перекрикиваются. Почти век никто в тех местах ни зверя, ни птицу не пугивал. Деревенские носу казать боялись. Молва стоустая ходила, дескать у того злополучного моста не один человек душу богам отдал. Коль пьяный мужик реку переходит и песни залихватские горланит, снизу словами той песенки ему вторят. А коль вздумается кому заглянуть в заросли камыша — схватят его за полу рубахи и в воду утащат! И река при этом бурлит, плескается, точно похлебку в ней варят, да видать на людских мослах!

Происки ниваши в годы те лихие горько отозвались местному мельнику. Стояла мельница его на малой речушке, что в Козлиную впадала. Путь на ту мельницу-колесуху вел прямехонько по старому мосту. Стоило моровым поветрием вести о кознях ниваши разлететься — мельницу обходить начали, на полевую тропу сворачивали, лишь бы подальше убраться. Все реже и реже помольщики наведывались, мельничный двор пустел, не было жерновам работы, все чаще и чаще колесо замирало за ненадобностью. Горевал мельник-бедняга, а после и совсем туго стало. Ушли от него подручные. Нечем им платить, нечем семью кормить. Не смог мельник и сам долго в таком безлюдье куковать — мерещилось ему нечистое. И осталась та водяная мельница заброшенной.

Неистовствовало сие лихо без малого полвека назад. А в наши дни и не отыщешь уж того, кто со злобным водяным лицом к рыбоподобной харе сталкивался. Мост заново обкатали, а на мельнице старой прижилась травница юная. Живет она себе поживает и горя там не знает. В Сент-Кони девица захаживала всегда румяная, златокудрая и улыбчива. Ажно, может того, утек ниваши вместе с водой талой?

Может оно и так, но коль дело касалось народца скрытого — для Людвига МакНулли не было срока давности! Клюнул молодец на байку про водяного, едва удочку закинули. Не из тех людей был Людвиг, кто пред трудностями робеет. Упертости у Людвига, как у лося, прущего сквозь непролазный бурьян к вожделенному солонцу — рога пообломает, все вокруг снесет, а своего не упустит.

Чуть затеплилась ночь, а с ней и время, когда невидальщины фейри вытворяют — МакНулли за дело. С вересковых пустошей ветер прилетел. Дымку туманную над рекой всполошил. Старушку-иву по длинным веткам-сережкам потрепал. Потом выше взлетел и айда гонять лоскуты облаков! Выглянул месяц серебристый, засуетились вокруг него светлячками звезды. Вышел парень крадучись на улицу и оленем резвоногим скорее к Козлиной реке припустился. Перелез, через забор, спугнул заночевавших в траве перепелок и прячась в орешнике, никем не замеченный, к мосту подошел, и в камышах прибрежных притаился.

Час прошел, второй миновал. Стрекотали тихо заросли. Нещадно кусали комары. А ездоков полуночных, как не было, так и нет. Ни единого добровольца подневольного, что жертвой благой готов пасть во имя ума чужого пытливого! Почесал Людвиг укусы комариные и решился сам живцом поработать.

Трещал и шатался мост по его ногами. Прошелся парень вдоль, прошелся попрек, попрыгал на месте, да так, что доска, сгнившая, оторвалась и в воду с плеском громким шлепнулась. А ниваши жертву заграбастать и не спешит. Завел МакНулли песню — деревенские псы ему вторили. Тишь да гладь на Козлиной реке. Пригорюнился парень, присел на мосту, ножки свесил, трубку раскурил.

Измывательство какое-то! Ну, положим, всплыл ниваши кверху брюхом. Положим, в местных бедах иные фейри повинны. Те же келпи или аванк. На последнего Людвиг уповал больше всего. С лошадьми, зачарованными, что всадников безвинных топят, затейница-судьба его сводила, а поглядеть на «громадного чудовищного бобра», как изображали аванка случайные свидетели, МакНулли не случалось.

На самом краешке разума, мухой, угодившей в горлышко пустой бутылки, назойливо жужжало предчувствие дурное. Отчаянно Людвиг напрашивался на неприятности — никто ему их не предоставлял. Пустоши Орлиного Озера возмутительно безмолвствовали. Безмолвие не несло покой. Оно граничило с затишьем пред бурей: свирепой и жестокой, когда вырывает с корнями вековые деревья и разбивает бушующими волнами рыбачьи шхуны, а по небу то тут, то там змеятся сверкающие молнии, серебряными мечами рассекая непроглядную тьму на осколки стекла. Прозорливый зверь чует приближение бури, спеша укрыться от ее гнева. Людвиг, что тот зверь. Он не видел, но ведал. На Пустоши что-то опускалось.

Покамест дымил и думу думал не заметно сморить успело. Спать молодец мастак на любой манер: лежа, сидя, верхом на лошади, стоя на одной ноге, не выпуская изо рта трубки. Снилось муторное и неприятное. МакНулли тонул в лесном болоте. Наливались тяжестью его ноги, наливались тяжесть его руки. Сдавливала трясина грудь медвежьим капканом — ни вздохнуть, ни охнуть. Вокруг куталась тьма. А Людвиг ей и рад. Он любил тьму. В ней тонули тени. Тонули, как он в болоте. И пусто, что то болото — его жизнь.

До илистого дна и желанного беспамятства оставалось всего ничего, когда нечто смачно лизнуло парня в ухо. МакНулли вздрогнул, точно его прутом стегнули, и рывком на ноги вскочил. Злую шутку сыграли побудки. Запамятовал молодец-то, где прикорнуть изволил, да рыбкой в реку с моста нырнул. Теперича стало ясно Людвигу отчего ни ниваши, ни келпи, ни тем паче аванк не польстились на его утопление. Воды в русле Козлиной реки оказалось козе по колено. Не утоп МакНулли, зато здорово локтем хряснулся и обе ладони ссадил, дивом не разбив головушку свою о дно каменистое. Коротко взвыл молодец сквозь зубы, с трудом дыхание сбившееся после удара восстанавливая. Кружилась голова. На прыгуна сверху любознательно взирала косматая морда. Стоило миру перестать двоиться — взору явились колья рогов и блестящий мокрый нос.

— Мууу?

— Я цел! — зачем-то доложил быку парень. Одежу не порвал и на том спасибо. Шкура-то заживет, а штопкой прорех мучайся потом. — Местами...

Тотчас утратив интерес скотины чавкнула жвачкой, развернулась и отрывисто звеня колокольчиком побрела пужать другую «жертву». МакНулли долго смотрел вслед удаляющемуся быку, пока тот вовсе не растворился в тумане.

Шипя от боли Людвиг нагнулся и принялся слепо шарить руками по дну реки. Нашлась трубка в гуще камыша — вывалянная в песке и тиной изгаженная. Парень досадливо прикусил губу.

— Горе — не беда. Делай выводы и двигайся дальше. Всегда двигайся дальше. Вывод первый: дрянная идея спать на мосту. Вывод второй: коровы-таки умеют подкрасться незаметно. Вывод третий: водяных фейри можно вычеркнуть. Покамест. Вывод четвертый: а-а-апчхи! — утер МакНулли рукавом нос. — Утром мне будет худо.

Любили опасения, вопреки надеждам, сбываться. Полежал с минуту Людвиг, поизображал из себя мученика великого, а затем принял решение волевое: встал с кровати и побрел к табурету, где дожидались его таз и кувшин с водой для умывания. Непростое предстояло парню дело — привести в божеский вид то, что встает по утрам после ночи бессонной.

Долго глазел МакНулли на свое отражение. Взирал на него в ответ из зеркала треснутого помятый взлохмаченный и до боли знакомый чудак: волосом морковно-рыжий, ростом невелик, плечами широк, кожей бледен, но сплошь в веснушках, что обманчиво загорелым кажется. Отек утренний придал Людвигу схожесть с купцами заморскими. Из далеких обласканных солнцем земель привозили те на туманные острова радужные пахучие специи: пряный перец, шафран и корицу. И без того дюже раскосые, для коренного кетхенца, зенки парня обратились щелями бойниц. Из глубины тех бойниц веяло отчаянно таимым страхом и щемящей пустотой. Словно давным-давно изжили внутри все, изъели, а несуразную побитую оболочку — шкурку змеиную — оставили. И каждодневный крест Людвига раз за разом наполнять ее до краев.

Глядишь на сию животную безнадегу и тошно делается. Изогнулись потресканные губы в усмешке невеселой. Сострой из усмешки той улыбку — натянется корочка засохшая, лопнет помидором переспелым и прольется солона кровь. МакНулли, конечно же, улыбнулся. Алая бусинка упала на дно таза. Другая, третья... Не мог парень не улыбаться. Улыбка — привычная стена его обороны.

Утерся Людвиг небрежно ладонью, размазал кровь по щеке и подбородку. Уколола щетина трехдневная. Надобно побриться. И умыться. И пора бы наконец собрать себя в кучку, раз уж в нечто более разумное да цельное он давно не собирался.

От воды колодезной сводило зубы, спина покрывалась бугорками мурашек. Капля за каплей возвращалась ясность ума. Вот и от отражения воротить перестало. Отозвались вчерашние ссадины болью свербящей. Перетряхнул Людвиг всю постель, а затем и вовсе под кровать покорячился. Сыскалась баночка мази заживляющей в щели меж половиц. Не мало пришлось парню попыхтеть, чтобы вызволить ее на свет белый. Да токмо мази той оказалось на самом донышке. На раз сойдет, но запасы не излишне пополнить — у МакНулли далеко идущие планы.

Спешно обрядившись да набив сумку всяческими свертками, мешочками, графитными карандашами и видавшим виды дневником — трепетно покоившимся под подушкой — спустился молодец вниз. Спертый воздух, пропитанный запахом кислых щей и потных тел, поздоровался с Людвигом раньше вяло копавшегося с пивными бочонками хозяина. Махнул Людвиг тому рукой, занял стол у окна и закурил. Табак отдавал речной тиной, но ничего тут не попишешь. Паб, под чьей крышей МакНулли снял комнату, неуловимо напоминал ему отчий дом. Рыбаки Бакки обретались в лачугах с земляным полом, травяной крышей и крохотными оконцами. Строились эдакие бесхитростные жилища, как есть: из говна и палок. Весь выловленные из моря сор шел в дело. Деревья на острове — товар редкостный. По сему дома отапливали торфом. В камине паба трещали поленья, а не чадила «грязь», однако не крытый доской пол, рассохшиеся скрипучие лавки и общая скудность убранства ворошили воспоминания о далеком детстве.

Пустовал спозаранку паб, у стойки опохмелялась пара-тройка верных забулдыг. МакНулли заказал кролика жареного, миску похлебки жирной, калач и жбан с молоком. Подкрепиться следовало впрок. Намеревался Людвиг весь день пропадать, Пустоши Орлиного Озера обшаривая вдоль и поперек. Где-то да должно свезти!

Блеяло овечье стадо из распахнутого настежь окна. Клочками ваты белесой, гонимой верховым ветром, рассыпались овцы по деревенской улице. Задуло парочку беспризорников во чужой двор, где теперя промеж собой делили они вывешенную на просушку ночнушки. Опосля ночи сна лишенной, умаялся Людвиг до того, что покудова трапезничал, едва с ложкой во рту не уснул. Узрев же за окном овечью возню парень слегка взбодрился. Повеселел МакНулли, решил было из-за пазухи книжицу достать и наброском чуток набросать «съедения ночнушки зверского», как приметил пастуха незадачливого. Тот и в ус не дул, поглощенный беседой. Его слушатель, рослый мужик, лишь потирал бороду и участливо кивал. Для местного незнакомец одет был уж крайне добротно: укутанный в большой килт с щегольским килтспин, начищенным ружьем и привешенными к поясу ножнами с кинжалом размером в полмеча и дюжинной подсумок. Лощеность вкупе с обвесом немалым прямо-таки кричали, что обладатель их уж точно не овчар, а двустволка на крепком плече — далеко не от волков.

Толкующие поравнялись с пабом и Людвиг обернулся к окну единственным слышащим ухом.

— ...та тварь размером с матерого волка, — запальчиво баял пастух. — Морда острая, зубастая, а на макушке рога. Тело поджарое, жилистое, холка горбатая, ноги длинные-ходули. Шерсть темная, всяк свет в ней тонет. То ли когти, то ли копыта — не разобрать. Но борозды оставляет — во! В два пальца! Двигается быстро, но уследить можно...

Не клонило больше МакНулли в сон, его точно водой ледяной окатило. Последние что парень смог расслышать:

— ...около Гнилого леса...

— Не прошло и одной боевой песни, — проворчал Людвиг себе под нос старую присказку, швырнул на стол монеты звонкие и был таков.

Его планы постоянно летели к фейри под хвост. Вместе с тем, жизнь столько раз МакНулли била да терла, что чему-то и научила. Скажем, держать удар и принимать решения быстрые. Или же поспешные. Но когда Людвига МакНулли это останавливало?

Охотник с глазами, горящими как свеча, встал на след Зверя — охота началась.

↟ ↟ ↟ 

Бадзула — нечистый дух, который заставляет людей бродяжничать.

Быличка — рассказ о нечистой силе, в достоверности которого не сомневаются.

Ниваши — ненавидящие людей водяные глубоких рек. От своих прудовых и озерных собратьев отличаются огненно-красными волосами, длинной бородой, зелеными глазами и лошадиными копытами.

Верховой — юго-западный ветер.

Большой килт — незаменимое обмундирование горцев, переделываясь из юбки-накидки может служить пледом, покрывалом, а также простым плащом, укрывавшим голову и плечи от непогоды. Изготавливается из специальной шерстяной ткани в клетку, которая называется тартан.

Килтспин — булавка, по форме напоминающая меч, надевается на подол килта с целью утяжелить его при ветреной погоде.

Проверено: крик банши не высасывает людскую душу, но зато славно рвет барабанные перепонки!