Педагог

     Я пошла обратно в спальню, я боялась что они меня увидят. И только когда они дошли до ванной, топая ногами по кафелю, я услышала: 

"Ебануться..." 

       Я тихо подошла к ним, один из них чут-ли не подпрыгнул от удивления увидев меня, по всей видимости, в доме преступника.

—Девочка, а ты что тут делаешь?

       Я не знала, как на это правильно ответить. Я и сама не имела понятия, что делаю здесь. Поэтому я просто промолчала, опустив голову и трогая себя за потные руки. 

—Назови фамилию, имя, отчество и желательно твой адрес проживания.

       Сказал один из мужчин в форме. Их было пятеро. Дрожащим и тихим голосом я произнесла своё полное ФИО и адрес квартиры, где жила с мамой. Когда я произносила своё имя, оно уже будто бы просто не было моим, будто бы серьёзными и важными оно было только тогда когда его произносил Демид. Будто бы всё что во мне было принадлежало ему, даже такая незначительная вещь как моё имя. 

       Мне сказали что заберут меня в участок, что-бы допросить меня о всяком по поводу Демида и найти моих родителей. Это можно сказать был мой новый "контакт" с людьми, из-за чего это и выглядело как глупый и нелепый сон. Если бы Демид не умирал он бы не позволил того что-бы со мной кто-то разговаривал, особенно если полицейские. Мы вышли на улицу, было холодно, я успела одеться хоть как-то что-бы не замёрзнуть. Демид не покупал мне более тёплой одежды, например, куртку. Мол: "Я тебя в любом случае на улицу не отпущу, тебе и со мной хорошо". Когда я вышла из дома Демида я почувствовала что какая-то тяжесть пропала. Будто бы я покидаю старое и начинаю новое.. 

       Полицейская машина была казалось как из фильмов девяностых, а мне не верилось что я еду куда-то из дома Демида. Больше всего волновало меня то, как родители отреагируют на то что увидят меня спустя месяца. И увижусь ли я с мамой и папой? Вдруг папа всё ещё в командировке? И что происходило с ними за эти месяца? Будет ли злиться на меня мама что я после ссоры с ней ушла к нему домой или будет рада что я жива? Не знаю, но меня не покидали мысли о самоубийстве Демида. Я вздрагивала каждый раз как только вспоминала что в ванной лежало его тело. Так уязвимо, так жалко...И так страшно. 

      Мы приехали к какому-то зданию, полицейский сказал что мы в больнице и меня будут осматривать. Он шёл рядом со мной, мне оставалось только идти вперёд. Мы зашли в какой-то кабинет, была женщина в медицинском халате, она сказала что осмотрит меня и если мне что-то не понравится то я могу попросить прекратить осмотр. Странное это, право выбора... Такого мне не было разрешено, только не в значительных деталях. В больнице всё было ослепительно белым и пахло спиртом. Меня катали по коридорам на каталке, хотя, я же как-то ходила до этого... Делали рентген ног, врач надавливал на них, спрашивал больно ли, спрашивал не больно ли разгибать. Потолочные лампы мелькали надо мной, как кадры из старого кино. Врач-травматолог, хмурый мужчина с усталыми глазами, долго рассматривал мои снимки ног.

—Беда тут, девочка.

       Вздохнул он, не глядя на меня.

—Срослось всё ужасно, мне на эти снимки смотреть страшно. Кость упирается в мягкие ткани, поэтому ты и хромаешь, поэтому и боль сильная. Завтра будем готовить к операции. Придется всё исправлять хирургически.

      Потом пришла женщина в синем халате. Она тоже меня осматривала, этот приём был страшен, но не так страшен с тем что Демид делал с моим телом... На гинекологическом кресле всё безопасно, тебя спрашивают больно ли, а Демид никогда не задавал мне вопрос. Просто брал то что нужно, не смотря на то как было больно... Она не задавала вопросов, только взяла меня за руку. Её пальцы были холодными.

—Я введу тебе лекарство, Морошка. Оно поможет животу не болеть и уберет инфекцию. Мы завтра сделаем УЗИ, посмотрим, что там внутри. Сейчас хоть чуточку можешь расслабиться, всё хорошо.

     Но «безопасность» ощущалась странно. К моей руке тянулась тонкая пластиковая трубка капельницы, привязывая меня к стойке так же надежно, как когда-то держал меня человек... Следователь зашёл, весь важный, в кожаной куртке. Он присел на край моей медицинской койки, сказал что прийдут родители... Сердце от этого билось сильнее, но тут я увидела свою уставшую маму и папу, который нервно то смотрел на меня то отводил взгляд. Мама подошла ко мне близко, не успела я и моргнуть.

—Доченька!

      Мама нежно уткнула мою голову себе в грудь, поглаживая меня. А я впервые заплакала из-за того что скучала по её теплу. Папа подошёл медленнее, стоя рядом со мной и тоже поглаживая по голове.

—Ты так побледнела... Подросла, только будто бы из тебя всю жизнь выбили...

       Сказал хриплым голосом папа. Вдруг заговорил следователь, будто возвращая меня в ту реальность из которой меня вытянули.

—Морошка, нужно знать про "гостей". Демид приводил кого-то в дом? Ты слышала чужие голоса, когда была заперта? Может, кто-то приносил какие-то коробки или что-то типо пакетиков?

       И такие вопросы казались будто вечно одинаковыми, но я отвечала честно. Гостей он не приводил, в основном Демид задерживался на работе, но видимо это было ложью. Следователь сказал что его "друг" готовил вещества в своём гараже, и что это было вечером, именно в те моменты, когда Демид задерживался на работе... Когда дошли вопросы касательно меня, я начинала говорить намного медленнее, хотя мне хотелось рассказать об этом как можно скорее, что-бы не вспоминать боль. Но когда я сказала следователю что он сломал мне ноги что-бы я никуда не убежала и он смог меня "любить" он ответил:

—Он не оберегал тебя. Он сломал тебе кости не для "безопасности", а чтобы ты стала его живой куклой. Морошка, он мертв. Он застрелился, бросив тебя одну в том гнилом доме. Это не любовь, это преступление.

       Впервые такие казались бы тихие слова, громко зазвенели в ушах. Не просто в ушах, в черепной коробке. Мне впивались в голову только факты, и острые вопросы, на которые я должна была ответить. Мать тихо плакала когда я рассказывала об этом следователю, отец смотрел на меня так будто бы каждое моё слово убивало его изнутри.

      Допрос длился долго, медленно, но когда меня допросили я наконец смогла закрыть глаза и заснуть. Родители были всё ещё рядом когда я заснула, но когда я проснулась в той же больнице, они видимо пошли домой. В палату зашла медсестра, она сказала что скоро будет операция, и мне нужно хоть что-то съесть. Мне дали есть овсянку, хотя мне она и не лезла в глотку, всё же немного я поела. Меня переложили на узкий стол. Он был ледяным, я смотрела на огромные белые круги ламп над головой, казалось они будто светили насквозь. Анестезиолог что-то тихо говорил, но я слышала только лязг инструментов на металлическом лотке.

 —Сейчас ты уснёшь. А когда проснешься, боли больше не будет.

      Прошептал голос над ухом. Маска плотно прижалась к лицу, я почувствовала запах химии и сладкого газа. Я считала до трёх, и тогда заснула. В мыслях хотелось проснуться кем-то другим. Я очнулась рывком. Ног будто не было, вместо них ниже пояса лежало что-то чудовищно тяжелое и горячее. Я попыталась пошевелить пальцами, и тупая, сонная боль отозвалась в коленях. Меня перевезли обратно в палату, и там, среди белых стен и запаха лекарств, меня ждали родители и какая-то женщина. Она подошла ко мне так спокойно, будто мы были знакомы вечность, и присела на край кушетки.

—Привет, как ты?

       Голос у неё был мягкий, без больничной спешки. Я стыдливо подняла на неё взгляд из-под бровей. Мне казалось, что на мне всё ещё наслоена грязь той жизни, которую не смыть никакой водой. И за это было стыдно.

—Нормально...

—Уже неплохо. Я твой психолог, тебе нужно понять одну вещь: ты уже не там где было страшно. И больше никогда там не окажешься. Сейчас ты в безопасности, но твоему сердцу нужно время, чтобы в это поверить.

       Я кивнула, хотя слово «безопасность» всё еще царапало слух. В этот момент ко мне бросились родители. Они говорили одновременно, спрашивали, не холодно ли мне, не хочу ли я пить... Впервые за долгое время я видела их глаза такими испуганными, родными и полными боли за меня. Я не знала, что им сказать. Мне хотелось спрятаться под одеяло и одновременно с этим никогда не отпускать мамину руку...

                                                                                  ***

       В скором времени заживления ног, меня постепенно просили то присесть, то самой подняться. Я чувствовала, что ноги сростаются по правильному и "по профессиональному" что-ли. Потом я училась ходить на костылях, и это получалось медленно, но хорошо что я хотя-бы могу ходить не как сломанная кем-то кукла... Так же приходила каждый день психолог, она помогала мне осознать безопасность и медленное чувство контроля. Родители тоже были рядом, думаю, для них тоже стало шоком то, что их дочь пропала на несколько месяцев, а вернулась такой, с количеством травм как физических, так и моральных.

       Спустя несколько недель меня выписали из больницы, и я вернулась в квартиру в которой жила с мамой. Я не могла поверить что хожу по этому месту, это ощущалось как попасть в старый сон, где ты помнишь всё наизусть, но долго там не был. Это место помнило меня до того как я попала к Демиду, оно помнило мои счастливые мелочи жизни, и мои обиды. Было приятно туда вернуться, было приятно вернуться на кухню где мама снова что-то готовила а я сидела рядом у окна и смотрела на старые скрипящие качели во дворе. Я знала, что это еще не конец. Знала, что зазвонит телефон, и следователь снова пригласит меня в тот холодный кабинет. 

       Мне придется возвращаться в его дом, указывать пальцем на углы подвала, рассказывать суду о деталях жизни Демида. Мне еще предстоит доказывать свою правду чужим людям. Но всё это не сейчас. Сейчас за окном медленно качались пустые качели, а по кухне плыл уютный запах домашней еды, почти вытеснивший из моих легких запах сырого бетона. Мама что-то тихо напевала себе под нос, и этот простой, обыденный звук был громче всех моих кошмаров. Я просто сидела дома. 

       Но однажды, когда я вышла на улицу чтобы почувствовать свободу мира, что я могу выбирать и не быть зависимой от вечной защиты, я вышла в пять вечера на скамейку, была зима, декабрь, шел снег, давая будто бы новое начало этой жизни, свободы. Тёмное время сидеть на лавочке не вариант, но я сидела на лавочке у своего подъезда, чувствуя только то, как свобода в моих руках, и наблюдая как снежинки падают на холодную землю к миллионам таким же.

      Я наблюдала за каждой снежинкой, потому что я так хотела, и никто мне не мог указывать, за какой именно мне нужно наблюдать, и что именно думать при виде снежинки. Мимо меня проходили люди, но вдруг ко мне стала подходить какая-то женщина лет сорока пяти или больше. Сердце казалось, выпрыгнет из груди, и я чуть ослабила руку в которой была сжата моя "сигнализация". Я вдохнула и выдохнула, надо было что-то ответить, только, я была без понятия, что ей сказать?

      Чёрные глаза блестели, но жалобно, будто бы только я могу помочь этим накрашенным синими яркими тенями глазам. Рыжие кучерявые короткие во уши волосы, спрятанные за белой шапкой с помпоном, и красная губная помада на губах этой женщины, добавляли ей безобидности, но и тревоги в её взгляде. Она подошла ко мне, наклонилась, сказав:

—Привет, Морошка. Я тётка Демида, если понимаешь, о ком я.

       Сердце бешено заколотилось, я помнила о той жизни, но мне не хотелось вспоминать её сейчас.

—И я хочу попросить у тебя прощения... За то что племянника таким вырастила, что не заметила вовремя что с ним что-то произошло и теперь узнаю, что он так поступил со своей ученицей...

      Она аккуратно присела возле меня, опасаясь как-либо ко мне приблизиться, будто бы сама боясь меня испортить, начала говорить своим почти писклявым голосом. Я заметила, как пальцем она вытирала капельки слезинок с глаз.

—Знаешь, я всегда старалась растить из него настоящего мужчину, не тряпку, а нормального мужика, что-бы он вырос и сказал мне "спасибо" что он не тряпка...

      Между нами возникла пауза, она положила руки на глаза и уткнулась локтями в колени, я лишь смотрела на неё так, как будто он тоже в ней что-то сломал. После этой паузы, она просто смотрела вперёд иногда посматривая на меня, желая заглянуть на меня как на последствия своего воспитания.

—Он же и учителем стал, порядочным человеком, думала я, а у него вот какие наклонности на твоих ровесниц... Думал он точно не мозгами... Подумать только, "сломал тебе ноги", я никогда не думала, что он поднимет на девушку руку! Я же когда его била, он только молчал и всхлипывал, ожидая когда я закончу воспитательный процесс... 

      Мне в голову ударил вопрос, из-за которого я пальцем постучала по её плечу, что-бы вернуть себе её внимание и да бы она выслушала и меня тоже... А мне есть что ей сказать...

—И вы думаете, что насилие над ним — надо было совершать ещё чаще? Нет, если бы вы делали это ещё чаще, то я сомневаюсь, что я бы вообще жива осталась... От одной жестокости появляется ещё одна жестокость... Он же был ребёнком, который хотел объятий, ласки, что-бы погладили по голове и сказали что он хороший... Я не в чём вас не обвиняю, но это правда...

      Я знала, что говорила с ней именно о моём насильнике, но на момент как только мы начали говорить о его детстве, мы разговаривали о ребёнке, до того, как он делал со мной ужасные вещи... У меня нету сострадания к тому, кто рушил меня, у меня было сострадание к ребёнку которого мучали... Она посмотрела на землю покрытую снегом с удивлением, будто бы поняла что-то новое.

—Я думаю, ты права... Он мало получал от меня любви, очень мало... Он для меня был обузой, когда его родители-суицидники скинули своего ребёнка на меня... Я не считала его своим ребёнком, он просто был. Как что-то неизбежное в моей жизни... Я работала что-бы нас с ним прокормить усерднее... Но я помню что иногда ласку он получал от меня... При знакомых я его обнимала и целовала в щеку, он же со словами "я уже взрослый!" Вытирал след от губ на щеке и надув губу закатывал глаза. Да, счастливым ребёнком его точно не назовёшь, детей надо любить а не только бить и указывать...

      Я улыбнулась ей, будто бы вместе что-то выяснили, что повлияет на наше будущее. Она серьезно посмотрела на меня, и сказала:

—Но это его не оправдывает. Мне остаётся только смириться с тем, что единственное что я могу вырастить без плохих последствий - это кактус на подоконнике. Его жизнь закончилась, а твоя продолжается.

      Я улыбалась, мне приятно было слышать от неё эти слова, ведь она его не оправдывала, она дала мне ощущение того, что даже те, кто его растили и были рядом, на моей стороне. По моей щеке проскользнула слезинка, ведь для меня принятие родственницы Демида — значило почему-то многое на тот момент.

—А у вас есть фото его родителей?

      Она посмотрела на меня с удивлением.

—Конечно есть, теперь она со мной навсегда, в напоминание как о своём брате что ушёл из этого мира, так и о племяннике, что был изначально обычным ребёнком. А почему спрашиваешь?

—Мне бы хотелось увидеть эту фотографию, если вы не против... 

      Сказала я, и она сунула руку в карман куртки достав оттуда телефон, а из чехла фотографию. На фотографии — Зелёные деревья, голубое небо и солнце, что светило на молодую семью. На фото молодая, худенькая женщина, в длинном чёрном платье, с голубыми глазами и длинными русыми волосами, что были за спиной. Её за плечо обнимает такой же русоволосый мужчина, в чёрной футболке и синих джинсах, с стрижкой "ёжик". Он улыбался, смотря в камеру своими чёрными глазами и запрятав руку в карман. Женщина держала на руках ребёнка, с светлым пушком на голове, и пухлыми щеками, ножками и ручками. Ребёнок был одет в синюю футболку с зелёным динозавром, на ножкам его были серые шортики, а на ступнях маленькие кроссовки. 

—Это его папа Олег, то есть, мой брат. Он всегда был весёлым и жизнерадостным, а вот мама Демида — Маринка. Хорошая девушка была, всегда смеялась с проделок моего брата и любила его. А с сыном постоянно проводила время. Помню как она игралась с ним в машинки, его мама смеялась с этого и умилялась сыном.

      Мне казалось что задавать вопрос который только что возник у меня в голове нельзя было, но я всё же спросила:

—Извините за этот вопрос, но мне интересно что с телом Демида сейчас...

      Она молчала несколько секунд, а затем ответила:

—Не думаю, что тебя как жертву это должно касаться, но недавно вот похоронила. Мне больно было видеть как его тело... Ладно, опустим детали. Нелегко в общем это было видеть, и даже не представляю, насколько напуганная была ты в тот момент...

      В моей голове резко мелькнул тот момент, но я постаралась не вспоминать об этом...

—Лучше и не представлять...

      Добавила я, отрицательно покачав головой.

—Верю... Но от этого не сбежать... Это навсегда останется с тобой к сожалению...

       Сказала она и меня будто заклинило. Действительно, от этого не убежать, никак...

—Спасибо что поговорили со мной об этом... Могу наконец узнать ваше имя?

—Мария. Можно просто тётя Маша.

        Я вдохнула и выдохнула, а затем спросила ещё один вопрос, который тревожил меня:

—Тётя Маша, а вы знаете откуда у Демида был пистолет.

       Она посмотрела на меня с недопониманием, а потом с продолжительным "Ааа" сказала:

—У папы его он был, и папа его оставил предсмертную записку под диваном с этим пистолетом когда я прибралась дома. Типо: "Маша, не рассказывай об этом полиции. Сохрани пистолет и Демидке отдай когда тот вырастет, скажи ему чтобы пользовался с осторожностью и не баловался этой штукой!"

       Я удивилась. Как это, отдать сыну пистолет? Для чего? Мария видела моё недопонимание, потому дополнила:

—Я не хочу посвящать в проблемы с законом что были у моего брата, но могу сказать одно: он хотел сделать именно этот пистолет "семейной ценностью". Когда Демиду исполнилось 18 я отдала ему пистолет, что было глупо... 

      Действительно, это был глупый поступок, который она не смогла бы мне объяснить. Но зато я знаю откуда появилось орудие гибели моего мучителя. Затем, тётя Маша глядя мне в глаза улыбнулась. Я улыбнулась в ответ, а затем она пожала мне руку и ушла, со словами: Надеюсь, в твоей жизни всё будет хорошо и ничего плохого больше не будет. После чёрной полосы всегда будет белая, я сказала тебе всё что хотела, удачи.