Разрешаю себя ненавидеть

Ненавидеть - значит любить, ощущать свою горячую, великодушную натуру, жить в презрении к постыдным и дурным вещам... Я ненавижу никчемных и беспомощных людей... Ненавижу тех, кто следует за стадом... Если я чего-нибудь и стою, то потому, что одинок и ненавижу.

   Эмиль Золя "То, что я ненавижу"

   Все продолжилось. Я была слишком слаба, чтобы отказываться от Ирвинга, в той манере, в какой я его получала. Моя жизнь превратилась в отсчитывание минут, когда я снова смогу прикоснуться к нему. Я с тоской наблюдала за ним, когда мы бывали в одной компании, и потом уже с остервенением затаскивала его в свою комнату. Ирвинг не то, чтобы сопротивлялся, но его удивляли мои выпады, которые со временем сменивались на полное отчуждение от него. Так прошел месяц. Я бывала или слишком страстной или слишком пассивной. В моем поведении не было одной четкой линии, все менялось, как и мое настроение.

   Школа, это было то место, где я часто могла побыть рядом с Ирвингом без чьей-либо компании и, тем более, без нашей близости. От того я стала ждать наших совместных уроков с большей радостью чем раньше, даже не смотря на то, что мы часто ссорились. Когда нам давали какой-нибудь проект, Ирвинг тут же тянул главенство на себя. Я отбивала это право как могла, зная, что его это будет раздражать, это будет вызывать чувства. Других я от него и не ожидала. Как это тяжко, знать, что я нравлюсь ему, не быть вместе и не понимать, почему все так. Но я никогда не спрашивала. Никогда.

   Наконец, пришло время, когда все проекты были сделаны, так как на них нам выделили несколько месяцев, и сегодня начинались занятия, на которых мы будем их защищать. Раньше мне не удавалось удачно работать с Ирвингом в паре, но теперь стало легче. Ирвинг сегодня был иным. Не знаю, в чем это отображалось, но я чувствовала, что сегодня он ко мне явно добрее. Может, он начал чувствовать мою встревоженность.

   Я не любила выступать на публике и потому с удовольствием оставила себе должность ассистента. Ирвинг был защитником проекта. Он же настоял, чтобы мы были первыми. Когда мы вышли к доске, мои ноги подгибались, руки тряслись, и я едва могла выдавить из себя улыбку. Наши одноклассники так же испугано и, в то же время, ободряюще улыбались. Вместо вступления Ирвинг стал цитировать стих.

   Ворон

   Погруженный в скорбь немую

   и усталый, в ночь глухую,

   Раз, когда поник в дремоте

   я над книгой одного

   Из забытых миром знаний,

   книгой полной обаяний, -

   Стук донесся, стук нежданный

   в двери дома моего:

   "Это путник постучался

   в двери дома моего,

   Только путник -

   больше ничего".

   В декабре - я помню - было

   это полночью унылой.

   В очаге под пеплом угли

   разгорались иногда.

   Груды книг не утоляли

   ни на миг моей печали -

   Об утраченной Леноре,

   той, чье имя навсегда -

   В сонме ангелов - Ленора,

   той, чье имя навсегда

   В этом мире стерлось -

   без следа.

   От дыханья ночи бурной

   занавески шелк пурпурный

   Шелестел, и непонятный

   страх рождался от всего.

   Думал, сердце успокою,

   все еще твердил порою:

   "Это гость стучится робко

   в двери дома моего,

   Запоздалый гость стучится

   в двери дома моего,

   Только гость -

   и больше ничего!" ...

   (1890) Переводчик неизвестен

   - Итак, как нам известно, Ворон был написан один раз, но во многих странах мира, его переводили разные писатели.

   Затем Ирвинг цитировал строки Ворона на французском и испанском, даже на итальянском. Он знал эти языки, потому что ему приходилось жить в разных странах мира. Я знала о том, что его детство было кочевым. Он никогда не жил с родителями на одном и том же месте подолгу. Тут я заметила, что он очень быстро нашел себе друзей, но, насколько знала, особо близких отношений у него ни с кем не было. Словно хамелеон, он мог стать своим среди чужих. Я, как и остальные, слушала его голос, не вслушиваясь в слова, и понимала, что сама персона Ирвинга занимательнее, чем стих поэта. Он пленял нас всех, и не удивительно, что я тонула в нем и в том, кем он являлся. Но для всех Ирвинг был не просто любимчиком и отличником, он был душой компании. Неужели это, правда, что только мне он открывал все, что было у него на душе. Даже теперь Ирвинг редко улыбался мне. Всем остальным, пожалуйста - улыбнуться для кого-то другого у него прекрасно выходило. Стоило нам оказаться рядом, Ирвинг словно снимал улыбку, и его раздражение выходило наружу, обрушиваясь на меня. Как и страсть, негодование, злость. Я получала весь этот букет негатива, думая раньше о том, как я несчастна из-за этого. Но почему я раньше не подумала о том, что со мной он никогда не притворялся?

   И все же, я устала быть эдакой подушкой для его эмоций, которые он скрывал в себе. Если бы Ирвинг хотя бы говорил со мной, мне было бы легче. Но я жила на грани своих чувств и того, что скоро они грозили прорваться. Как никогда, я была близка к тому, чтобы порвать с ним все наши непонятные отношения. Конечно же, он должен был это чувствовать. Я хотела бы, чтобы он это чувствовал. Я просто устала ждать. И все изменилось, потому что однажды он пришел в мою комнату и был нежен, был кем-то таким, в кого легко влюбиться. Я хотела бы видеть того Ирвинга, быть с ним, и перестать быть тайной его страстью, с которой он не хочет быть рядом.

   Я до того устала, что, наконец, решила порвать отношения с Лукасом, и не начинать их с другими. Мне хотелось нормальных отношений, но нужно дать отдохнуть своему сердцу и измотанному организму от Ирвинга.

   Вечером я хотела поговорить и с тем и с другим. Лукас, меня мало заботил, я просто надеялась избавиться от его навязчивого, в последнее время, поведения. А вот разговор с Ирвингом меня пугал, больше чем я могла бы представить. Я была готова к тому, чтобы окончательно завязать с ним. Думаю, меня уже не остановит, даже если он вдруг скажет, что хочет быть со мной. Хотя нет, остановит, если Ирвинг такое скажет, это будет решением всех проблем. Но я не ожидала от него подобного поступка. Он не был готов. По непонятно какой причине, он не будет готов еще долго. И я не смогу понять, пока он не будет со мной говорить на тему своего беспокойства. А говорить он не будет, потому что между нами по-прежнему проведена черта. Когда-то я думала, что люди, которые занимаются любовью, должны быть ближе всех на свете друг к другу, но не было в мире более далеких людей, чем я и Ирвинг. Мы чужаки, испытывающие влечение и отгораживающиеся стеной молчания. Я для него чужая. Может, дело в том, что наша страсть такая поглощающая? Она сжигает все и дает ему силы продолжать жить вот так. А я, наоборот, все время чувствовала, что из меня уходят силы, после каждого такого соития.

   Наш доклад шел, а я словно во сне переворачивала листки, показывая карточки с датами, когда об этом говорил Ирвинг. На самом деле, смотря на него и слушая, я мысленно прощалась с ним. Это было легче, чем я думала, легче, чем продолжать жить со всем этим. Ирвинг мельком бросил на меня взгляд, и в его глазах таился вопрос. Он не мог понять, что со мной происходит. Я же еще не была готова говорить об этом. Я слабо улыбнулась ему. Вряд ли классу или учителю было понятно, что это могло значить. Мы могли просто подать друг другу знак, что нужно переходить к следующей стадии проекта. Хотя, это было не так.

   Кроме нас на уроке еще две пары партнеров показали свои проекты, но наш был лучше. Прозвенел звонок, все взялись собираться. Учитель подошел к нам.

   - Вы хорошо поработали, ваш проект пока что лучший.

   Ирвинг подавил загадочную улыбку, а я постаралась изобразить подобие уважения и внимания, которое должна была чувствовать, но сейчас не могла.

   - Это Флекс разыскала всю нужную информацию, - похвалил меня Ирвинг, и что странно, я не почувствовала при этом удовольствия. Но ведь должна же была. Я ни в чем уже не могла доверять Ирвингу.

   - Теперь мне понятно, как вы распределили роботу. Я рад узнать, что вы сработались, наконец, за столько-то времени.

   Похлопав меня по плечу, мистер Харви пошел к другим ученикам. И тут же еще пару наших одноклассниц выражая восхищение и, конечно же, не только материалом, а и тем, как Ирвинг его представлял, обступили нашу парту, словно место поклонения. При этом их радостный лепет меня даже не раздражал. Я смогла даже усмехнутся в ответ на несколько их улыбок обращенных ко мне. Оставив на миг свои книги, я посмотрела на то как счастливо он улыбается им. Мне он так никогда не улыбался. И никогда не захочет улыбаться. Нужно смотреть правде в глаза - Ирвинг никогда не приблизит меня достаточно близко, как бы того не хотелось мне. Он даже сейчас неосознанно отгораживался от меня, когда говорил с девочками. Не специально, и все же, болезненно. И ему этого не понять.

   Ирвинг даже не отметил, как я смотрю на него. Я тяжело вздохнула и покачала головой - так и было всегда, просто я продолжалась надеяться. Незаметно для него я собралась и ушла, более поспешно, чем нужно. Мне хотелось затеряться ненадолго и обдумать то, что я хочу сказать Ирвингу, или скорее то, что нужно сказать. На сердце у меня было тяжело. Сегодня я собиралась разорвать двое отношений, и к тому же вернуть саму себя. Перестать быть роковой Флекс, снова превратится в ледышку, заморозить воспоминания, боль, просто взять себя в руки. А может, я и не стану снова превращаться в ледышку. Просто нужно бросить "ширму" Лукаса и найти парня, который мне действительно понравиться. Может не так, как Ирвинг. Но хотя бы больше Лукаса. Кто-то, к кому я буду чувствовать симпатию, привязанность. Я даже могу влюбиться в него, если позволю себе. Хотя, я точно знала, что, так, как я люблю Ирвинга, мне, скорее всего, уже не полюбить. И я не думала об этом с фанатизмом. Совершенно нет. А с горьким болезненным осознанием того, что мои мысли правдивы и жестоки. Я бы и хотела любить его меньше, но этому не бывать. Все уже не может стать просто и ясно, после того, что мы заварили и натворили в своей жизни. Я могла только раскачивать теперь свою лодку, но повернуть ее на обратный путь у меня уже не получалось. Единственное, что я действительно могла, так это не кричать на себя и не говорить, что во всем виновата сама. Потому что это не так.

   Никем не тронутая, словно остальные понимали, что я глубоко в своих мыслях, я прошла в библиотеку. На улице не было так уж прохладно, но мне вполне хватало и той свежести, что сопровождала меня, чтобы не раскисать. От воздуха я наоборот стала сильнее. Теперь я вполне могла многое выдержать. Или просто потерпеть до вечера.

   В библиотеке царил тишина и покой, как избито, и, в то же время, точно. Все то, к чему я стремилась. Возле стойки стояло несколько нетерпеливых учеников, которых я вполне спокойно пропустила вперед, сама же прошла к дальним рядам, подальше от окон и света. И, поставив перед собой книгу, просто легла и закрыла глаза, собираясь подумать. Здесь не было шума, только темнота и прохлада, в отличие от душных помещений нашей школы.

   Мне было до тошноты плохо. Виски сдавила тупая боль, желудок скрутило. Все в моем теле восставало против того, чтобы я рассталась с Ирвингом. Но я уже не выдерживала происходящее с нами. Я была живой, я хотела жить, и мне надоела его пустота и ненависть. То, что сначала заставляло меня поступать не так как раньше, быть смелее, раскованнее, теперь вгоняло в депрессию. Когда-то я удивлялась, от чего девушки страдают, когда любят, теперь уже нет. Никакого удивления, одна тупая боль и все та же ненависть. У нас, как всегда, все просто.

   Наверное, я и правда заснула, так как разбудил меня библиотекарь, и его лицо выражало лишь заботу, а вовсе не злость.

   - Флекс, ты доучилась до того, что засыпаешь над книгами, - доброе, немолодое лицо библиотекаря склонилось надо мной. Он жил не так далеко от нас и был одним из тех, кого отец считал интеллигенцией города. Они часто говорили, хотя папа и старался избегать говорить о книгах - те, которые ему удалось осилить, вряд ли бы читал местный библиотекарь.

   - Тебе пора домой.

   Я тут же смущенно начала собираться и, глянув на окно, поняла, что проспала не меньше чем 1,5 часа. Мои сборы стали почти лихорадочными. Попрощавшись, я побежала на улицу, надеясь встретить Лукаса сразу же после репетиции.

   Стемнело, было почти 5 часов вечера, и, как назло, тренировка по регби как раз закончилась. Завидев выходящих на улицу парней, веселых и еще горячих после игры, я удвоила шаг, стараясь поскорее скрыться из поля их зрения. Было довольно темно, и я надеялась показаться просто одной из младших девчонок, которая спешит домой - в темноте в одинаковых пальто мы мало чем между собой отличались. К тому же, я видела и других девочек, выходивших из школы. Мне показалось, что я успела вовремя скрыться среди ближайших деревьев, и тут же с облегчением вздохнула. Скорее всего, он меня не заметил, или не понял, что это я.

   И тут же я услышала, как Ирвинг позвал меня по имени, и сердце забилось быстрее, словно я должна была от него убегать. Но, оглянувшись, я беспечно помахала ему рукой, чтобы ждал возле машины, но останавливаться не стала, еще быстрее спеша прочь с пятна света, в котором оказалась, когда Ирвинг остановил меня.

   Странно, Ирвинг никогда не подчинялся моим просьбам, но теперь остался возле машины, и я видела это, когда время от времени оборачивалась. Но, поняв, что он за мной не следует, я смогла вздохнуть с облегчением. Из-за Ирвинга я превратила Лукаса в марионетку, так что теперь я надеялась, что смогу посвятить Лукасу время, чтобы при этом не думать о Ирвинге. Это было честно.

   Аллея деревьев обступила меня, когда я подошла к зданию, где занимались музыканты, и проходили школьные концерты. Старое, но совершенно не ветхое здание. Внутри него было много современного, зато снаружи вполне можно было гордиться его архитектурой. И когда я почти встала на ступеньки, которые вели вовнутрь, резкий рывок остановил меня. Я даже не успела понять, в чем дело. Первой мыслью, конечно же, было то, что это я падаю таким своеобразным образом.

   Но нет, я ошибалась на счет Ирвинга - он не мог меня послушать. У него всегда лишь свое мнение. И свои планы.

   - Ты что не могла остановиться?! - Ирвинг был рассержен, я же по-глупому улыбнулась, увидев это. Как я привыкла к его хмурым глазам, которые мне никогда не улыбались. И это никогда не закончится - ни его хмурость, ни моя радость при виде него. Какая же я все-таки бестолковая и мягкотелая.

   - Я спешу, - отозвалась я, прислушиваясь к тому, не идет ли кто сюда и не выходит ли из дверей. Зачем лишние свидетели тому, что уже сегодня закончиться.

   - Это я уже понял. Куда?

   Его раздражение нарастало, и от этого все больше крепла моя уверенность, что я правильно поступаю, разрывая с ним отношения. Вот такое раздражение и больше ничего - вот что он мог мне дать.

   - К Лукасу. Я вообще-то с ним встречаюсь, - заметила я без тени ехидства.

   - Остришь? Не могу понять, что с тобой сегодня?! Ведешь себя странно. Что-то случилось?

   Я, молча, разглядывала его, постепенно на улицу наплывала темнота, и разобрать его чувства на лице было нереально трудно. Но я старалась понять их, и все же, не могла.

   - Давай поговорим чуть позже. Может, поедем на берег?

   - О чем? - с подозрением переспросил меня Ирвинг. Он почувствовал, что грядет что-то неприятное. Ирвинг всегда мог понять, что я чувствую или как хочу поступить, но сегодня мое спокойствие его обманывало.

   Чтобы развеять ненадолго его сомнение, я улыбнулась. Так улыбалась нам мама, чтобы мы не волновались.

   - Мне нужно встретиться с Лукасом, подожди меня возле машины, хорошо?

   Ирвинг молчал, прежде чем развернуться и уйти. Я не знала, было ли это его согласием на разговор, или так он показывал, что ему не интересны мои просьбы, и он поступит, как решит сам. Да и это не было важно, пока я решительно настроена на расставание с ним и с Лукасом.

   С тяжелым сердцем посмотрев ему вслед, я вздохнула и шагнула в здание. И думала лишь о том, чтобы Лукас облегчил мне тяжелое расставание с ним. Я понимала, как все это нечестно именно по отношению к нему, потому меня начинала мучить совесть.

   В последнее время он начал ставать раздражительным и назойливым, ныть, что я мало уделяю ему внимания. Он догадывался, что мне нравится кто-то другой, и, конечно же, не мог и представить, что это Ирвинг. Наша ненависть на людях была самым лучшим алиби. Никто даже представить не мог, что происходит между нами.

   Ступая в пустынном глухом коридоре, я шла на звуки смеха, музыки и веселья. В здании было светло и уютно, мне вовсе не хотелось видеть Лукаса, потому я не спешила. Коридор казался успокоительным коконом, где не было ни Лукаса, ни Ирвинга, а только я. Но вот, дверь, за которой я всегда могла найти Лукаса, слишком быстро оказалась передо мной. Я застыла, совсем ненадолго, и, втянув в себя воздух, решилась.

   Приоткрыв дверь, я увидела группу Лукаса, уже заканчивающую одну из песен и плавно переходившую в следующую. Они были на сцене и явно наслаждались тем, что делают. Перед сценой стояло несколько человек, которых я знала, потому что часто здесь дожидалась, когда закончиться тренировка Ирвинга и мелких, чтобы отвезти их домой. Лукас же, конечно, думал совершенно по-другому.

   Я не стала отрывать Лукаса, пока они не проиграют все, даже зная, что меня ждет Ирвинг. Я так долго его ждала, что сегодня он может подождать меня. Лукас заслужил, чтобы я обращалась с ним хорошо.

   Приветливо кивнув знакомым, который заметили мое присутствие, я все же не стала идти к ним, а села у самой двери, в тень, куда свет не попадал.

   Не смотря на музыку и веселье, мне казалось, что я сижу в тишине, так, словно никого и ничего рядом нет. Я догадывалась, что завтра так не будет, мне станет плохо, и точно не от расставания с Лукасом.

   Вскоре Лукас отложил гитару, как и остальные члены его группы, чтобы передохнуть. Но они не стали убирать их, а это означало, что они продолжали репетицию сегодня допоздна. Лукас махнул мне рукой, чтобы я подошла, как всегда сопровождая это своей мальчишеской, почти детской улыбкой. Ну почему я, чувствуя себя такой большой по сравнению с ним?

   Я покачала головой и, указав на дверь, вышла. Там я прислонилась к одной из стен, став лицом к двери, из которой должен был выйти Лукас.

   Когда он вышел, был уже не так весел. Он уже давно начал догадываться, что к этому все и шло. Его лицо сделалось грустным, и он, посмотрев на меня, не стал приближаться, а тоже прислонился так, чтобы стать ко мне лицом. Мы смотрели друг на друга и понимали, в чем дело.

   - Я так и знал, - тихо отозвался он, - ты встретила кого-то другого? Или дело во мне?

   - Дело во мне, - поправила я Лукаса, и мне стало почти жаль, что у нас ничего не вышло. Мне нравились его светлые волосы и темные глаза, худощавая, долговязая фигура. И то, как он улыбался, когда нам было хорошо вместе. Он был веселым, но не был Ирвингом. Для кого-то Лукас станет не просто "ширмой", а настоящим парнем. Может, даже будущим. Возле него всегда было спокойно, и я буду за этим скучать.

   - Дело всегда было во мне, - добавила я, даже не зная, как точнее ему это объяснить. - Ты мне очень нравился, но я не думаю, что эти отношения перейдут куда-то дальше дружбы. Разве ты этого не видишь?

   - Видел... точнее понял в эту неделю. Ты полностью отдалилась.

   - Прости, если обидела... - честно и искренне попросила я. Как же мне было плохо, потому что я, именно я, а не Ирвинг, играла с Лукасом.

   - Я переживу, - а вот Лукас не стал скрывать то, что для него это все же болезненно. Я бы очень не хотела видеть всего этого, потому что мне не нравились слабые парни. Но для Лукаса это было простительно, он еще мальчик, которого я втянула в наши с Ирвингом грязные игры.

   Я больше не хотела извиняться, а просто подошла и обняла его, но он воспротивился, стал словно каменный.

   - Не надо. Так мне будет легче.

   И почти тут же поспешил скрыться в зале, а я все же ощутила большую вину, чем ожидала. Словно обидела ребенка.

   Так и происходит, когда считаешь, что вправе играть людьми, как марионетками, в угоду своим желаниям.

   Постояв минутку-другую, я прислушалась к тому, что говорят мои совесть и сердце. В основном это было облегчение. Мне стало легко. Но сложности были впереди. Теперь на очереди был Ирвинг, и совесть уже будет ни при чем. Сердце и тело имели большее влияние на мое сознание.

   Когда я вышла на улицу, сухой холодный ветер принес облегчение. К машине я уже почти бежала, чтобы согреться. Но к моему разочарованию, как бы я не надеялась, Ирвинга там не было. Ни снаружи, ни внутри салона.

   Но, подойдя ближе, я поняла, что к лобовому стеклу прикреплена записка. Схватив ее дрожащими замерзшими пальцами, которые я до этого кутала в рукава, я попробовала ее прочитать. Но было слишком темно и холодно - чем стоять здесь, на ветру, лучше было сесть в машину. Сев на водительское место, я включила свет и прикипела глазами к написанному.

   "Меня подвезет Денис. Хочу подумать. Жду на известном тебе месте. Ирвинг."

   На известном месте - там, где из воды торчал камень или скала, даже и не знаю, как точно описать ее. Снова сердце болезненно застучало в предчувствии того, что случиться. Конечно же, я хотела близости с ним и, в то же время, понимала, что сегодня это будет в последний раз. Или не будет.

   Я ехала, как всегда, быстро - ветер в лицо из открытого окна уже не просто холодил, он выдувал из глаз слезы. Музыка не позволяла мне сосредоточиться на своих мыслях. Вся эта дорога, мои чувства и страхи, все это было так волнующе, и опасно. Мне было страшно. Хорошо, что я могла в этом себе признаться, оставалось еще смириться.

   Когда я подъехала к знакомому месту, мои фары выхватили из темноты берега фигуру, застывшую на камнях. Ирвинг. Остановившись, я оставила включенными фары, и все же не очень спешила туда к нему. Мне хотелось бы, чтобы наша встреча носила другой характер, но разве все может так быть? Нет, больше не было пути назад, я все решила для себя, и если я предавала себя и свое тело в последние месяцы, то пришло время вернуть себе, наконец, достоинство.

   Открыв дверцу, я поняла, что ноги деревенеют, и я не могу идти туда, к нему, в пустоту, потому что пока он еще есть у меня. А когда мы будем возвращаться домой - его не будет. Все мои минимальные права на него перестанут действовать в пространстве и времени, в моей жизни.

   Фары помогали мне найти безопасную дорогу вниз, а с последнего высокого уступа меня снял Ирвинг. Мы покачнулись, но устояли, Ирвинг так и не отпустил меня. Он крепко сжимал меня в руках, прислоняясь губами к моему лбу, и во мне не было сил оторваться от него.

   - Нам надо поговорить, - выдавила из себя я, и это привело к тому, что Ирвинг легко оттолкнул меня и отошел. Я смотрела на его тело, застывшее в нескольких метрах от меня. И вот, он резко развернулся.

   - Я знаю, о чем ты хочешь поговорить, - начал спокойно он, и это спокойствие меня поразило. Никакой злости, отчаяния или боли. Равнодушие, вот что это было сейчас.

   - Ты уверен? - переспросила я, не зная, что и думать.

   - Да. Тебе надоело, не так ли? Я знал, что ты не выдержишь, знал и не удивлен. Да и чему удивляться, ради меня ты и так от многого отказалась, - он сжал плечи, втянув голову в ворот пальто. Его волосы растрепал ветер. Я тоже опустила нос в свой шарф и обрадовалась двум вещам: тому, что свет бил мне в спину, и тому, что ветер был таким сильным, что от него слезы текли сами собой.

   - На самом деле, я так до сих пор и не знаю, почему отказалась от всего. Ради тебя? Да. Но почему? - я задала этот вопрос, а потом сама ужаснулась, потому что поняла, что не готова знать ответ. Или просто уже не хочу его знать. - Нет, нет, не говори! Я действительно не хочу знать.

   - А может, если бы ты была более настойчива, я рассказал бы!? - вдруг воскликнул он, гневно разворачиваясь ко мне. - Ты все время шла у меня на поводу!!!

   - Так значит, это я виновата? - не выдержала я и тоже закричала в ответ, но тут же взяла себя в руки. Я решила молчать, или уже не кричать в ответ на его слова. Какими бы они не были. Это провокация. Все его слова могут быть провокацией. И это было именно то поведение, которым он управлял лучше всего.

   - Я не говорю, что ты виновата, но ты соглашалась... Я даже не знаю... - было видно, что он не знает, что сказать, чтобы передать свои мысли.

   - Не можешь свыкнуться с той мыслью, что больше не будет все так, как удобно тебе? - переспросила я, чувствуя, как во мне поднимается волна протеста в ответ на его поведение. Как-то это было свойственно ему, делать меня всегда виноватой. И раньше я ему это сама позволяла. Но не теперь. Нужно сжигать все мосты, чтобы он не делал меня виноватой во всем, что бы ни случилось, и чтобы я могла жить спокойно дальше. Это не будет так легко, но пока я буду чувствовать хотя бы долю вины по поводу всего этого, мне будет больно. И случиться этому, я позволить не могу.

   Ирвинг молчал и смотрел в другую сторону. Только потому я могла смотреть на его точеный профиль. На фоне черного моря и неба, его лицо было светлым и прекрасным. Сердце привычно и надежно забилось, когда я смотрела на него, но, как всегда, Ирвинг этого не понимал. Когда же он, наконец, разберется в себе, в прошлом, в том, что его удерживает от меня в стороне? Да и не только от меня. Я знала, что ни с кем другим он так и не сможет построить отношения, пока не позволит себе этого. Если бы подобное случилось, во мне могла бы теплиться надежда, и я бы все продолжила. Но этого не стоит делать, ни верить, ни надеется. Что будет, то будет. Просто с меня уже хватит.

   Вокруг было так тихо. Я раньше не замечала, что ночью на море так громко и, одновременно, так тихо. Обстановка нагнетала все то, что было у меня внутри, и Ирвинг, как статуя замер, не двигаясь, добавляя в мои воспоминания ненужные краски. Как хорошо, что я обладала не самой развитой фантазией, потому что эта ночная картина могла бы превратиться в трагедию всей моей жизни. Это выглядело слишком поэтично.

   - Лучше не будем больше об этом, - выдавил из себя Ирвинг и, пройдя мимо, застыл, и снова вернувшись ко мне, страстно и болезненно поцеловал. Страстно и болезненно - в этом он отдавался мне полностью. И еще у него была ненависть. У меня тоже оставалась ненависть. Все, что нам теперь оставалось беречь в сердце, так это воспоминания и ненависть. Все просто. Как всегда.

   Мы пошли к машине вместе, еще держась за руки, и в машине тоже. Даже когда авто было в гараже, Ирвинг не отпускал меня. Еще один последний поцелуй обжег мне губы, а потом Ирвинг ушел, оставляя меня в одиночестве.

Оставляя меня в пустоте и ненависти. И почему я все еще к этому не привыкла?

ne