ГЛАВА 7: ПРЕДГРОЗЬЕ
Командировка Аркадия Петровича началась. Его самолёт взмыл в небо, унося с собой давящее присутствие, чувство постоянного наблюдения. В огромной квартире на двадцать пятом этаже воцарилась странная, звенящая тишина. Не та мирная тишина отдыха, а напряжённая, густая, будто воздух сам по себе стал тяжёлым и упругим. Марк и Кира оказались запертыми в этом пространстве вдвоём, как два заключённых в одной камере, связанные невидимой, отравленной нитью взаимного влечения и ненависти.
Первые два дня они избегали друг друга тщательно, почти комично. Он слышал, как она перемещается по квартире, и уходил в свою комнату. Она, заслышав его шаги в коридоре, замирала, будто стараясь не дышать. Но пространство было ограниченным, а напряжение — бесконечно нарастающим. Оно копилось в каждом взгляде, украдкой брошенном через плечо, в каждом случайном звуке за стеной, в каждом воспоминании о том, как его палец касался её шеи.
На третий вечер чаша переполнилась. Марк зашёл на кухню за водой. Она стояла там, у огромного панорамного окна, спиной к нему, с пустой фарфоровой кружкой в руках. За окном раскинулся ночной город — море холодных огней, безразличное и величественное. Она смотрела в эту бездну, и её силуэт в полутьме казался невероятно хрупким и одиноким. На ней был тот самый ненавистный шёлковый халат, подарок отца, символ её нового статуса, её «удачной сделки». Вид этой ткани, этого знака её принадлежности другому, сорвал в Марке последние предохранители. Всё, что копилось месяцами — ярость, боль, непонимание, дикое, животное желание — вырвалось наружу единым, отравленным потоком.
— Что, не спится? — его голос прозвучал хрипло, на грани срыва, нарушая тишину кухни, как удар молотка по стеклу. — Переживаешь, что завтра придётся снова надевать маску идеальной невесты? Играть в счастливую семью для папика, когда он вернётся?
Она обернулась медленно, как во сне. Её лицо в свете светодиодной подсветки шкафов было маской спокойствия, но глаза, огромные и тёмные, выдавали бурю, бушующую внутри.
— Оставь меня в покое, Марк. — Её голос был тихим, но чётким. — Просто на один вечер. Просто дай мне... побыть одной.
— Не могу. — Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Мне нужно понять. Как ты это делаешь? Каждое утро просыпаешься, смотришь в зеркало и видишь там продажную шлюху, или ты уже сама в это поверила? Настолько вжилась в роль, что уже не отличаешь игры от реальности?
Это было сказано специально. Грубо, низко, подло, чтобы ранить, чтобы унизить, чтобы заставить её, наконец, взорваться. И это сработало. Хрупкая маска треснула, рассыпалась в прах.
— Хватит! — крикнула она, и её голос, обычно такой сдержанный, сорвался на высокой, истеричной ноте, эхом отразившись от кафельных стен. — ХВАТИТ! Ты хоть раз, ХОТЬ РАЗ попытался понять, что значит бояться каждый божий день? Бояться, что завтра не на что будет купить еду? Что твою мать, единственного близкого человека, выпишут из больницы, потому что ты не можешь заплатить за очередной курс, за очередной анализ? Ты думаешь, это легко — жить с этим каменным комом страха в груди? С чувством, что ты вечный, ничтожный должник? Что твоё тело, твоя улыбка, твоё внимание, твоя ЛЮБОВЬ — это валюта, последняя жалкая валюта, которую ты должна отдавать за право просто не умереть с голоду, за право дать шанс тому, кто тебя родил?! Он не покупает меня! Он покупает мне ПЕРЕДЫШКУ! Покупает мне ТИШИНУ! А я... — её голос сломался, по щекам потекли слёзы, смывая весь грим, всю фальшь, — я покупаю себе ЖИЗНЬ! Понимаешь это, мальчишка? ЖИЗНЬ, а не выживание! Не этот вечный, унизительный страх!
Она кричала, и в её крике была вся накопленная годами боль, отчаяние, ярость загнанного в угол существа. Марк видел перед собой не расчётливую авантюристку, не холодную, недоступную учительницу. Он видел загнанное, перепуганное, отчаявшееся животное, с таким же выжженным страхом и одиночеством внутри, как и у него самого. И в этот миг все барьеры — ненависть, обида, принципы, мораль, страх — рухнули, снесённые этой волной взаимного признания в своей ужасной, неприкрашенной правде. Осталось только это всепоглощающее, дикое, неконтролируемое желание и невыносимая боль, которую они, как выяснилось, разделяли.
Вот он — момент истины. Кира разорвала свою душу перед Марком, показала ему всё дно своего страха и отчаяния. И после такого уже невозможно просто ненавидеть. Теперь они видят друг друга настоящими. А это опаснее любой страсти. Готовьтесь, следующая глава будет очень тяжёлой.