ГЛАВА 13: ПРИГОВОР. РАЗЛУКА

На следующее утро Марка под конвоем доверенных людей отца отвезли в аэропорт. Двое молчаливых мужчин в чёрных костюмах сидели с ним в машине, проводили до стойки регистрации, проследили, чтобы он прошёл паспортный контроль. Никто не разговаривал. Марк чувствовал себя не пассажиром, а грузом, который перемещают из точки А в точку Б.

Он оглядывался, надеясь увидеть её. Хотя бы мельком. Хотя бы силуэт в толпе. Но её не было. Он знал, что она в доме — там, в окне гостиной, откуда открывался вид на подъездную аллею. Когда машина отъезжала, он успел заметить её силуэт на фоне огромного панорамного окна. Она стояла неподвижно, как статуя, и смотрела вслед. Её лицо было пустым, а глаза смотрели сквозь него, в пустоту. Он не мог разобрать выражения — слишком далеко, слишком быстро уносила машина. Но что-то подсказывало ему, что в этом взгляде не было слёз. Только та самая ледяная пустота, которую он увидел в кабинете отца.

В самолёте он сидел у иллюминатора и смотрел, как город уползает вниз, превращаясь в карту, в схему, в ничто. Он думал о том, что оставляет позади. О ней. О том, как она будет просыпаться в этом доме каждое утро, зная, что он на другом конце света. О том, как отец будет касаться её при чужих, демонстрируя своё владение. О том, как она будет улыбаться на фотографиях, которые он неизбежно увидит.

В Бостоне его встретил куратор — сухой мужчина с глазами бухгалтера, который сразу дал понять: никакой свободы, никаких лишних контактов, никаких звонков без разрешения. Общежитие для "студентов с особыми условиями" напоминало тюрьму: комнаты на двоих, жёсткий график, комендантский час, запрет на личные гаджеты в ночное время. Каждый вечер куратор забирал телефон и проверял сообщения.

Марк стал идеальным узником. Он ходил на занятия, делал вид, что учится, не нарушал правил. Внутри была пустота. Единственное, что напоминало о жизни — ноющая боль под рёбрами и лицо Киры, которое стояло перед глазами каждую ночь.

Он не знал, что с ней. Не знал, жива ли она вообще. Не знал, выдержала ли она тот разговор после его отъезда. Но через неделю пришло первое письмо — не от неё, а от отца. Обычный деловой конверт, в котором лежала фотография. Кира в примерочной свадебного салона, в белом платье, с опущенными глазами. На обороте отцовским почерком: "Примерка прошла успешно. Ты бы видел, как она красива".

Марк сжёг фотографию зажигалкой, глядя, как пламя пожирает её силуэт. Но образ остался. Врезался в сетчатку, в память, в самую глубину.

Он написал ей в тот же вечер. Не через обычные каналы — через старый, забытый почтовый ящик, который они использовали для школьных проектов. Коротко, отчаянно:

"Я видел фото. Скажи, что ты в порядке. Просто скажи, что ты жива".

Ответ пришёл через три дня. Тоже короткий, тоже отчаянный, но совсем другой:

"Я скоро выхожу замуж. Не пиши больше. Если он узнает — маму переведут в другую палату. Я не могу рисковать. Живи свою жизнь. Забудь".

Он не забыл. Он писал снова и снова, на разные адреса, через разные аккаунты. Иногда она отвечала — одним словом, одним знаком. "Жива". "Не пиши". "Пожалуйста". Эти короткие сообщения были для него кислородом. Без них он задыхался.

На Рождество он получил открытку. Без подписи, но почерк узнал сразу. "Не ищи встреч. Не пытайся спасти. Я выбрала это сама. Но знай: иногда я вспоминаю наш чай в старых кружках. Этого достаточно".

Он спрятал открытку под подушку и впервые за полгода заснул без кошмаров.

Ну как вам эта глава? Марк в Бостоне, Кира в золотой клетке, а между ними океан и фотографии с "идеальной" жизни. Эта открытка на Рождество... Она всё помнит, правда? Но выбрала остаться. Как думаете, правильно сделала? Или надо было бежать, даже с риском для мамы?