мера боли
Глава 15
Больница пахла антисептиком, тоской и страхом. Ева шла по длинному, ярко освещённому коридору за Гошей, чувствуя, как её собственные шаги отдаются в висках глухим стуком. Он привёл её в двухместную палату на третьем этаже.
— Он только очнулся, — прошептал Гоша, останавливаясь у двери. — Врачи говорят, повезло — без внутренних повреждений. Но... — Он замолчал, кивнув на дверь. — Сам увидишь.
Она вошла одна.
Первый удар — это был вид его. Адам, всегда такой мощный, неукротимый, лежал на больничной койке, казавшейся вдруг слишком узкой для его плеч. Его лицо было бледным, почти восковым, под глазами — густые синие тени. На скуле — свежий шов, на лбу — пластырь. Правая рука в гипсе, левая — с капельницей. Но хуже всего были глаза. Открытые, смотревшие в потолок. Голубые, но не яркие, не живые. Мутные, как потускневшее стекло. В них не было ничего. Ни боли, ни злости, ни той самой безумной энергии. Пустота.
Он медленно перевёл взгляд на неё. Узнал. В его глазах ничего не изменилось. Ни вспышки, ни удивления.
— Ты, — произнёс он хрипло. Голос был безжизненным.
— Я, — подтвердила Ева, останавливаясь у кровати. В горле стоял ком. — Гоша позвонил.
Он усмехнулся, вернее, попытался усмехнуться — только уголок рта дёрнулся.
— Предатель. Надо будет ему врезать за это, когда встану.
— Он волнуется за тебя.
— Напрасный труд.
Он снова уставился в потолок. Тишина в палате была густой и неловкой. Ева не знала, что сказать. «Как ты?» — звучало бы идиотски. «Зачем полез?» — было слишком личным.
— Это... из-за меня? — спросила она наконец, тихо, боясь услышать ответ.
Он медленно повернул голову, и его взгляд стал чуть острее.
— Не льсти себе. Я просто шёл и увидел трёх мудаков. Решил, что мир станет лучше, если они будут лежать. Ошибся.
Он лгал. Она знала. В его тоне была та самая саморазрушительная бравада. Он искал боли. Намеренно.
— Зачем, Адам? — голос её дрогнул. — Зачем себя гробить?
Он закрыл глаза на секунду, будто собираясь с силами.
— Потому что внутри тихо, — прошептал он. — Тихо и пусто. И только когда бьют по рёбрам или кулак вмазывается в чью-то челюсть... только тогда эта пустота на секунду заполняется. Потом снова тишина. Но ради этой секунды... можно многое.
Он говорил спокойно, без пафоса, как констатируя медицинский факт. От этих слов стало физически холодно.
— Это не выход, — сказала она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.
— А у меня нет выхода, Ева! — его голос сорвался на хриплый шёпот, полный отчаяния. Он попытался приподняться на локте, но зашипел от боли и упал обратно. — Ты забрала его с собой, когда ушла! Ты забрала всё! Цвет, звук, смысл! Осталась только эта... эта бетонная пустота! И я не знаю, как в ней жить!
Он выдыхал, и по его щеке, несмотря на всё усилие воли, скатилась единственная, яростная слеза. Он тут же смахнул её здоровой рукой, как будто стыдясь слабости.
Ева подошла ближе. Её собственная боль, гнев, жалость — всё смешалось в один клубок.
— Я не виновата в твоей пустоте, Адам. Ты сам её построил. Ты построил мир, где всё было только обо мне, и когда я ушла — он рухнул. Но ты мог построить другой! Ты же сильный!
— Сильный? — он горько рассмеялся, и смех перешёл в болезненный кашель. — Я сильный, чтобы бить и побеждать. Я не умею строить. Я умею только брать. А ты... ты была единственным, что я хотел не взять, а... — он замолчал, подбирая слово, — ...получить. Добровольно. И не получил. Значит, я проиграл. А я не умею проигрывать.
Она села на краешек стула у его кровати. Впервые за все их общение она видела его не тираном, не преследователем, не страстным любовником, а сломленным, потерянным мальчиком, запертым в собственной тюрьме.
— Мне жаль, — сказала она искренне. — Мне правда жаль, что всё так вышло.
— Не жалей, — он отвернулся к стене. — Я этого не стою. Я... я испортил тебе всё. Своей любовью, своей ревностью, своим... безумием.
Слово повисло в воздухе. Оно наконец было названо.
— Да, — тихо согласилась она. — Безумием. Но и я... я не была невинной жертвой. Я входила в эту игру. Я отвечала тебе. И я сбежала, когда стало слишком жарко. Мы оба виноваты.
Он снова посмотрел на неё. В его глазах появился слабый, усталый интерес.
— Почему ты пришла? Из жалости?
— Нет, — она покачала головой. — Из... ответственности. Мы были чем-то для друг друга. Что-то сломали. Нельзя просто уйти и сделать вид, что ничего не было. Даже если вместе мы только калечим друг друга.
Он молчал, глядя на неё. Пустота в его глазах понемногу отступала, замещаясь глубокой, пронзительной грустью.
— Я бы всё отдал, чтобы вернуть тот вечер на катке, — прошептал он. — Самый первый. Когда ты просто училась кататься. И ничего ещё не было сломано.
— Но мы не можем вернуться, Адам. Мы можем только идти вперёд. Каждый своей дорогой.
Он кивнул, медленно, как будто каждое движение причиняло боль.
— Моя дорога, похоже, ведёт в никуда.
— Потому что ты смотришь под ноги, — сказала она неожиданно для себя. — Подними голову. Посмотри вокруг. Мир не закончился. Он просто стал другим.
Он смотрел на неё, и в его взгляде была тень прежнего Адама — того, что способен на азарт, на вызов.
— А ты? Ты смотришь куда?
— Вперёд, — ответила она твёрдо. — Медленно. Иногда страшно. Но вперёд.
В палату вошла медсестра, чтобы проверить капельницу. Момент кончился.
Ева встала.
— Мне нужно идти.
— Ева, — он остановил её, когда она уже была у двери. — Спасибо. За то, что пришла. И... прости. За всё.
Она обернулась. Увидела его — избитого, сломленного, но впервые — честного. Без масок, без игр, без «сумасшествия».
— Я прощаю, — сказала она тихо. — Но не для тебя. Для себя. Чтобы идти дальше налегке.
Она вышла в коридор. Гоша ждал её, куря у окна в курилке.
— Ну как?
— Он будет жив, — сказала Ева. — Физически. Остальное... зависит от него. Я больше не приду, Гоша. Это последний раз.
Гоша кивнул с пониманием.
— Спасибо, что пришла хоть раз. Может, этот пинок ему поможет.
Она ушла из больницы, выйдя на яркое весеннее солнце. Воздух был свеж и полон жизни. Она сделала глубокий вдох. Боль, которую она несла в себе все эти месяцы, не исчезла. Но она изменилась. Перестала быть острой, режущей. Стала тяжёлой, но знакомой ношей. Как шрам, который уже не болит, но напоминает.
Она не спасла его. Не могла и не должна была. Но она показала ему его отражение — сломленное, но живое. А он показал ей цену их страсти. Меру боли, которую они оба заплатили.
Дороги действительно разошлись. Но теперь она шла по своей не с опущенной головой, а глядя вперёд. Зная, что где-то там, на другой дороге, идёт он. И, возможно, однажды он тоже поднимет голову и увидит, что мир — не только пустота. Что в нём есть и другие краски, кроме синего безумия его глаз и чёрной пустоты утраты.