Глава 18 : День Х
Утро выдалось мучительным. Беспокойная ночь, полная тревожных снов и тягостных предчувствий, оставила ощущение разбитости и бессилия. Павел Геннадьевич, собираясь на работу, чувствовал, как дрожат руки. Разговор с завучем, неизбежный, как приговор, навис над ним дамокловым мечом. Алиса тоже собиралась в школу, стараясь не смотреть на Павла Геннадьевича, чтобы не выдать своего страха.
— Будь осторожен, — прошептала она, когда он уже стоял в дверях. — И… позвони мне, как только сможешь.
Он кивнул, не в силах произнести ни слова. Горло сдавил спазм.
Звонок от Ирины Петровны раздался, когда Павел Геннадьевич проверял тетради в учительской.
— Павел Геннадьевич, зайдите ко мне после четвертого урока, — ледяной голос завуча не предвещал ничего хорошего.
Уроки тянулись бесконечно долго. Павел Геннадьевич старался сосредоточиться на объяснении материала, но мысли то и дело возвращались к предстоящему разговору. Он ловил на себе обеспокоенные взгляды учеников, в том числе и Алисы, которая сидела за первой партой, бледная и напряженная.
Школьный день Алисы тоже превратился в пытку. Она пыталась слушать учителей, отвечать на вопросы, но мысли ее были далеко. На переменах она лихорадочно строчила сообщения Павлу Геннадьевичу, но он не отвечал. От этого тревога становилась почти невыносимой. Она слышала, как за спиной перешептываются одноклассники, бросают на нее косые взгляды. Казалось, вся школа уже знает о *том, что произошло*.
Кабинет Ирины Петровны встретил Павла Геннадьевича могильным холодом. Строгая обстановка, массивный стол, кожаные кресла – все здесь дышало властью и непреклонностью.
— Присаживайтесь, Павел Геннадьевич, — завуч указала на стул напротив своего стола. Ее голос был сухим и безжизненным. — Я надеюсь, вы понимаете, зачем я вас вызвала?
— Да, понимаю, — ответил Павел Геннадьевич, чувствуя, как холодеют руки.
— Вчера я застала вас с ученицей… в весьма… неоднозначной ситуации, — продолжала Ирина Петровна. — Ваши объяснения меня не удовлетворили. И, как вы понимаете, по школе уже поползли слухи. Самые нелицеприятные.
— Ирина Петровна, я…
— Не утруждайте себя, Павел Геннадьевич, — перебила его завуч. — Я не слепая. И не глухая. Вы нарушили все мыслимые и немыслимые правила. Вы поставили под угрозу не только свою карьеру, но и будущее этой девочки. Вы отдаете себе отчет в том, что ваши действия могут быть расценены как… педагогическое преступление?
Павел Геннадьевич молчал, опустив голову. Он понимал, что завуч права. Что он совершил ошибку. Но он не мог отказаться от Алисы.
— У меня к вам есть предложение, Павел Геннадьевич, — сказала Ирина Петровна после долгой паузы. — Вы пишете заявление об уходе по собственному желанию. Тихо, мирно, без скандала. И мы забываем об этой истории.
— А если я откажусь? — спросил Павел Геннадьевич, с трудом поднимая голову.
— Если вы откажетесь, — ответила завуч, — я буду вынуждена передать дело директору. Со всеми вытекающими последствиями. Вплоть до обращения в соответствующие органы.
Она замолчала, давая Павлу Геннадьевичу время обдумать ее слова. Он понимал, что это ультиматум. Что выбора у него, по сути, нет.
— Я… я подумаю, — выдавил он из себя.
— Думайте, Павел Геннадьевич, думайте, — сказала Ирина Петровна. — Но недолго.
Он вышел из кабинета завуча, чувствуя себя раздавленным и опустошенным. В коридоре он столкнулся с Мариной Игоревной, учительницей литературы. Она посмотрела на него с участием.
— Павел Геннадьевич, вы сами не свои, — сказала она. — Что-то случилось?
Он колебался, не зная, стоит ли рассказывать. Но что-то в проницательном взгляде Марины Игоревны, в ее искреннем участии заставило его открыться.
— Меня… меня вызывает завуч, — начал он, запинаясь. — Из-за… из-за Алисы.
Марина Игоревна внимательно выслушала его сбивчивый рассказ, не перебивая.
— Знаете, Павел Геннадьевич, — сказала она, когда он закончил. — Я не верю во все эти слухи. И Инну Владимировну я тоже хорошо знаю. Она способна на многое… ради своих целей.
— Но что мне делать? — спросил Павел Геннадьевич. — Завуч поставила мне ультиматум.
— Не спешите с решением, — посоветовала Марина Игоревна. — Подумайте. Поговорите с Алисой. А я… я постараюсь кое-что выяснить.
Он позвонил Алисе сразу, как только вышел из школы.
— Она… она хочет, чтобы я уволился, — сказал он, стараясь говорить ровно, но голос его дрожал. — Иначе… иначе она все расскажет директору.
Алиса молчала. Он слышал ее прерывистое дыхание в трубке.
— Что же нам делать? — прошептала она, наконец.
— Я не знаю, Алиса, — честно ответил он. — Я не знаю. Мне нужно время.
Положив трубку, он почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Все, что он строил, все, чем он жил, рушилось на глазах. И он не знал, как это остановить. Он не знал, что ждет его впереди.