Стеклянный купол
Radiohead — «No Surprises»
Суббота пришла не с рассветом, а с ознобом. Меня трясло под двумя одеялами, зубы выбивали дробь, а кожа горела, словно меня снова окунули в кипяток, только теперь этот жар шел изнутри.
Я заболела. Это было закономерно. Ледяные помои, морозный ветер, прогулка в мокрой одежде через весь район и — самое главное — предательство, которое выжгло мой иммунитет дотла. Организм просто отказался бороться. Он объявил забастовку, требуя отключения от реальности.
Я лежала в своей узкой кровати, глядя на пятно сырости в углу потолка. В моей старой комнате, в таунхаусе, потолки были высокими, с лепниной, и я часто представляла, что это облака. Там, в прошлой жизни, болезнь была временем уютных капризов: папа привозил мне свежие ягоды зимой, мама читала книги, а друзья присылали корзины с фруктами. Там болезнь была паузой. Здесь она была приговором.
За стеной было тихо.
Вчера вечером я швырнула записку на его балкон. «Ты мертв для меня». Я не знала, прочитал он её или нет. Выходил ли он курить? Видел ли этот белый комок бумаги на грязном бетоне?
Мне было всё равно. Точнее, я очень старалась убедить себя, что мне всё равно.
Дверь в комнату приоткрылась. Вошла мама. Она выглядела уставшей, даже в выходной. Халат, который она носила дома, был старым, махровым, купленным еще "в той жизни", и теперь он выглядел здесь, в этой квартире с облупленными дверными косяками, как напоминание о потерянном рае.
— Эля, ты встаешь? — спросила она. — Я оладьи сделала. Из того, что было.
— Я не хочу, мам, — прохрипела я. Горло саднило, словно я наглоталась битого стекла.
Мама подошла ближе, приложила прохладную ладонь к моему лбу.
— Господи, да ты горишь! — она всплеснула руками. — Где ты умудрилась? Вчера же не так холодно было.
— Продуло, наверное, — соврала я, натягивая одеяло до подбородка. — В школе окна старые, дует из всех щелей. А потом я шла медленно... задумалась.
— В школе... — мама тяжело вздохнула, присаживаясь на край кровати. — Знаешь, я вчера звонила твоей классной. Спросить про дополнительные занятия. А она мне сказала, что у них там какие-то проблемы с трубами. Бедные дети, как вы там учитесь в таком холоде...
Мне захотелось рассмеяться. Истерично, зло. Бедные дети? Мама, если бы ты знала, что твоя дочь вчера стояла на морозе, облитая отходами, пока эти "бедные дети" ржали. А тот, кого я считала единственным человеком там, стоял и смотрел.
Но я промолчала. Я берегла её. У неё и так дрожали руки, когда она считала мелочь в кошельке.
— У нас есть лекарства? — спросила я.
— Парацетамол был. И терафлю, кажется, один пакетик остался. Я сейчас принесу.
Она ушла. Я закрыла глаза.
В моей старой гимназии за такое отчислили бы в тот же день. Там были камеры везде. Там была служба безопасности. Там буллинг считался чем-то диким, архаичным. Мы были "золотой молодежью", нас учили держать лицо, быть дипломатами. А здесь? Здесь джунгли. Здесь прав тот, у кого стая больше.
И Ваня... Ваня — вожак этой стаи. Я была дурой, когда подумала, что он пойдет против своих ради меня. Вожак не жертвует авторитетом ради чужака. Он укрепляет авторитет кровью чужака.
Это была жестокая правда. И я её усвоила вместе с горьким вкусом парацетамола.
Выходные прошли в полубреду. Я то проваливалась в сон, то выныривала в реальность, полную серых теней.
Из кухни доносились голоса родителей. Они ругались. Тихо, шепотом, чтобы не разбудить меня, но в этих картонных стенах слышен был каждый вздох.
— Нам нужно платить за квартиру, Кирилл! — шипела мама. — Хозяин звонил. Он не будет ждать.
— Я знаю! — огрызался отец. — Что ты от меня хочешь? У меня нет денег! Нет! Все счета заблокированы до суда!
— Иди таксовать! Иди грузчиком! Ты мужик или кто?
— Я финансовый директор! Я не пойду таскать мешки! Я не буду унижаться перед быдлом!
— Ты банкрот, Кирилл! Спустись с небес на землю! Твоя дочь ходит в обносках, а ты гордость свою лелеешь!
Слышался звон стекла — папа швырнул что-то на пол. Потом хлопнула входная дверь. Он ушел курить на лестницу.
Я лежала и плакала. Тихо, чтобы мама не услышала. Моя семья рассыпалась, как карточный домик. У меня не было тыла. Не было дома, где безопасно. Не было школы, где интересно.
В воскресенье вечером мне стало легче. Температура спала, осталась только слабость и пустота внутри.
Я встала, накинула кофту и подошла к окну.
На полу балкона Вани, там, где я бросила записку, было пусто. Белого комочка не было.
Значит, он выходил. Значит, он прочитал.
«Ты мертв для меня».
Он забрал её. Не выбросил тут же, а забрал. Но света в его окне не было. Балконная дверь была плотно закрыта.
Никаких попыток извиниться. Никаких стуков в стену. Никаких сообщений (хотя мой номер был в общем чате).
Он принял мою игру. Я объявила его мертвым, и он согласился быть мертвым. Гордый. Холодный. Бессмертных.
Я вернулась к шкафу. Завтра понедельник. Мне нужно было вернуться в этот ад. И я должна была вернуться туда не как жертва, а как выжившая.
Я достала те самые серые широкие джинсы. Я стирала их три раза. Они стали жесткими, грубыми, цвет немного потускнел, но запах помоев ушел. Остался только резкий, химический запах дешевого порошка.
Сверху — простой черный свитер. Никаких уютных бежевых тонов. Никакой мягкости. Мягкость в этом районе принимают за слабость.
Я собиралась стать тенью. Невидимой, неосязаемой, холодной.
Понедельник.
Школа встретила меня запахом столовской каши, мокрых курток и гулом сотен голосов.
Я вошла в холл. Я не смотрела по сторонам. Я включила музыку в наушниках на полную громкость.
Molchat Doma — «Судно (Борис Рыжий)»
«Эмалированное судно, окошко, тумбочка, кровать... Жить тяжело и неуютно, зато уютно умирать...»
Этот монотонный, депрессивный ритм идеально совпадал с ритмом моего сердца. Я чувствовала себя роботом. Шаг, вдох, выдох.
Я прошла мимо подоконника, где обычно стояла свита. Краем глаза я заметила движение. Коля и Сережа были там. И Ваня.
Он был там.
Он стоял, прислонившись спиной к окну, руки в карманах черной толстовки. Он выглядел... плохо. Осунувшийся, бледный, с тенями под глазами, еще более темными, чем у меня. На его скуле наливался новый синяк.
Он не смеялся с парнями. Он даже не смотрел в телефон. Он смотрел на входную дверь.
Когда я вошла, он поднял голову.
Наши взгляды встретились.
Я ожидала увидеть насмешку. Или тот холодный, пустой взгляд, которым он наградил меня в пятницу перед тем, как сказать "Давно пора".
Но я увидела другое.
В его зеленых глазах была тяжесть. Темная, свинцовая тяжесть. Он смотрел на меня не как на врага, и не как на друга. Он смотрел на меня как на равную. Как на солдата, который пережил бомбежку.
Он не дернулся. Не сделал шага навстречу. Не попытался заговорить. Он просто стоял и смотрел, не отводя взгляда. Его лицо было непроницаемой маской.
Я не остановилась. Я не замедлила шаг. Мое лицо осталось каменным. Я смотрела на него, как смотрят на столб, на стену, на пустое место. Я смотрела сквозь него.
Я прошла мимо, оставив его за спиной. Спина горела, но я не обернулась.
В классе было тихо. Я пришла рано.
Аня уже сидела на своем месте. Увидев меня, она расплылась в широкой улыбке. Она ждала, что я не приду. Или приду сломленной, заплаканной.
Но я пришла спокойная, как удав.
— О, смотрите, кто приплыл! — громко сказала она. — Наша русалочка. Как выходные? Отмывалась? Я думала, ты после такого вообще в школу не придешь. Стыдно же.
Её подружки захихикали.
Я прошла к своей последней парте у окна. Села. Достала учебник физики. Мои движения были четкими, механическими.
— Эй, я с тобой разговариваю! — Аня не любила, когда её игнорируют. Ей нужна была моя реакция. Мои слезы. Мой страх. — Ты что, оглохла от воды в ушах?
Я медленно подняла на неё глаза.
— Аня, — мой голос был тихим, абсолютно спокойным. Без эмоций.
— Что?
— Тебе самой не скучно? — я посмотрела на неё с усталым безразличием. — Ты лаешь, лаешь, а караван идет. Твой спектакль закончился в пятницу. Зрители разошлись.
Аня открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли у неё в горле. Она ожидала агрессии, страха, оправданий. Но не скуки.
— Да пошла ты... — прошипела она, отворачиваясь.
В этот момент в класс вошел Ваня.
Он прошел к своей парте на последнем ряду. Он шел тяжело, глядя в пол. Он не посмотрел на Аню. Он прошел мимо неё, как мимо пустого места.
— Ванечка! — защебетала она, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Привет! Ты где пропадал все выходные? Я писала, звонила...
Он сел на свое место. Достал наушники. Молча надел их, отрезая себя от её голоса.
Аня застыла с открытым ртом. Это был публичный игнор. Но не ради меня. Ради себя. Ему было всё равно.
Я уткнулась в учебник, но боковым зрением видела его. Он сидел через проход от меня. Близко. Я чувствовала запах его одеколона, смешанный с запахом табака — тот самый запах, который раньше казался мне запахом безопасности, а теперь стал запахом предательства.
Он не смотрел на меня. Он смотрел в окно, на серый, унылый пейзаж. Его рука, лежащая на парте, сжимала и разжимала край стола. На костяшках были свежие, содранные корки.
Весь урок мы просидели молча. Два изгоя на задних партах. Между нами была не стена. Между нами была выжженная земля.
Прошло три дня.
Вторник. Среда. Четверг.
Это были дни холодной войны.
Мы существовали в параллельных мирах. Я ходила в школу, отвечала на уроках, получала оценки. Аня пыталась меня задевать, но, не получая ответной реакции, теряла интерес. Я стала для них скучной. "Терпила", которая не ломается, но и не огрызается.
Ваня вёл себя как обычно: ходил с Колей и Серёжей, задирал младшеклассников и тех, кто слабее. Они прогуливали уроки. Аня постоянно липла, а он её не отталкивал.
Он не пытался заговорить со мной. Не пытался извиниться. Он уважал мою записку. "Ты мертв для меня". Хорошо. Значит, мертв.
Но по ночам...
По ночам я слышала его. Слышала, как он ходит по своей комнате. Взад-вперед. Как загнанный зверь в клетке. Я слышала щелчки зажигалки на балконе. Каждые полчаса. Он не спал. И я не спала.
Мы лежали, разделенные двадцатью сантиметрами бетона, и каждый варился в своем аду.
В четверг вечером я не выдержала.
Духота в комнате стала невыносимой. Мысли давили на череп. Мне нужен был воздух.
Было два часа ночи. Я знала, что он там. Я слышала, как скрипнула балконная дверь пять минут назад.
"Плевать, — подумала я. — Это мой балкон. Я имею право дышать".
Я накинула плед и вышла.
Морозный воздух ударил в лицо. Небо было чистым, звездным, равнодушным.
Ваня стоял у перил. Он был без куртки, в одной футболке, несмотря на минус. Он курил.
Услышав меня, он не обернулся. Он даже не дрогнул.
Я встала у своей стены, максимально далеко от перегородки. Я смотрела на город.
Мы молчали. Минуту. Две. Пять.
Это было странное молчание. Не враждебное. Тяжелое, густое, как ртуть.
— Почему ты не ушла? — его голос прозвучал хрипло, разбивая тишину. Он не смотрел на меня.
Я могла бы промолчать. Могла бы уйти. Но что-то заставило меня ответить.
— Куда?
— Из школы. Из района. После того, что случилось. Любая нормальная девчонка сбежала бы. Забрала документы.
— Мне некуда бежать, Ваня, — холодно ответила я. — У моих родителей нет денег на другую школу. У нас нет денег даже на переезд. Я в ловушке.
Он затянулся, выпустил дым.
— Значит, терпишь.
— Не терплю. Выживаю.
— Выживаешь... — он усмехнулся, глядя на тлеющий окурок. — Правильное слово.
Он наконец повернул голову и посмотрел на меня. В темноте его глаза блестели лихорадочным блеском.
— Ты ненавидишь меня? — спросил он. Это был не вопрос жалости. Это был вопрос факта.
— Да, — честно сказала я. — Ты предал меня. Ты дал им разрешение.
— Я знаю, — он кивнул. — И я бы сделал это снова.
Эти слова ударили меня сильнее, чем пощечина. Я задохнулась от возмущения.
— Что?
— Я бы сделал это снова, — повторил он жестко. — Послушай меня, Эля. Внимательно послушай.
Он подошел к перегородке вплотную.
— Если бы я вступился за тебя тогда... Если бы я пошел против Коли, против них... Они бы отступили. В тот раз. Но на следующий день они бы уничтожили тебя. И меня.
— Это оправдание труса!
— Это логика войны! — он повысил голос, но тут же осекся. — Ты не знаешь этих законов. Ты из другого мира. Здесь, если вожак показывает слабость, его рвут. Если бы я стал "каблуком", который защищает чужачку, меня бы смешали с грязью. А тебя... тебя бы затравили так, что помои показались бы душем Шарко. Тебе бы подкинули наркоту. Тебя бы избили в темном переулке, и никто бы не узнал, кто это был.
Я молчала, глядя на него. Его лицо было перекошено от напряжения.
— Я дал им выпустить пар, — продолжил он тише. — Я позволил им сделать это, чтобы они успокоились. Чтобы они увидели, что я с ними. Это была жертва. Да, я пожертвовал тобой. Твоей гордостью. Но я сохранил тебе жизнь здесь. Теперь ты для них — "опущенная", но не "враг". Они потеряли к тебе интерес. Ты больше не угроза. Ты — мебель.
— Спасибо, — ядовито сказала я. — Спасибо, что превратил меня в мебель. Я должна быть благодарна?
— Нет. Ты должна понять. Здесь либо ты, либо тебя. Я выбрал "ты". Но я сохранил себе возможность контролировать ситуацию.
— Это ничего не меняет, — сказала я.
— Я знаю. Я не прошу прощения. Прощения за такое не бывает. Я просто объясняю правила игры.
Он отошел от перил.
— Теперь ты знаешь, кто я. И знаешь, чего ждать. Не жди помощи. Не жди защиты. Но и ножа в спину от меня не жди. Я свое дело сделал.
— Ты сделал свой выбор, — поправила я.
— Да. И ты делай свой. Либо ломайся и плачь, либо отращивай зубы и учись кусать. Аня боится только силы. Не интеллекта, не Пушкина. Силы.
Он открыл дверь своего балкона.
— Спокойной ночи, Эля.
— Спокойной ночи, Ваня.
Он ушел.
Я осталась одна. Его слова крутились в голове. Жестокие, циничные, но... правдивые. Он пожертвовал мной, чтобы сохранить власть. Это было мерзко. Но это было логично.
Я посмотрела на бетонную стену.
Мы не помирились. Мы не стали друзьями.
Но мы заключили перемирие. Перемирие двух хищников, которые понимают, что они в одной клетке.
Я вытерла злую слезу.
— Ладно, Бессмертных, — прошептала я. — Я отращу зубы. Такие, что ты сам испугаешься.
Я вернулась в комнату. Завтра была пятница. Новая битва. И теперь я знала правила.