Пробуждение
Первым приходит осознание, что имя написанное в бумагах — Регина Миллз — её собственное. Потом рассудок захлестывает поток воспоминаний о детстве и матери, об отце, о своей глупой падчерице, о том, как она убила собственного отца, обо всех погибших от её рук… Слишком много для Рони, которая за всю жизнь разве что таракана могла тапком прихлопнуть, а попадавшихся в ловушки мышей выпускала на пустыре в паре кварталов от бара. Для Злой Королевы в самый раз. Стакан с виски трясётся в руке, и всё плывёт перед глазами, но в следующий миг эта часть прошлого отступает в глубину, и Рони — или уже Регина? — понимает, что было в её жизни что-то поважней… Генри — пищащий комочек, ершистый мальчишка с хитрым взглядом карих глаз, великовозрастный балбес, за которого она готова жизнь положить, — потому что он её сын. На губах расцветает торжествующая улыбка, и Рони хочется захохотать в глаза этой писюхе Айви, чтобы она выкусила… Регина никогда бы так не выразилась, даже мысленно, королевское воспитание было вбито в неё глубоко, а Рони может, ведь воспоминания о материнской руке наотмашь ударяющей по губам за любое простонародное или грубое выражение — это вовсе не её воспоминания. Улыбка становится шире. Накладывать проклятие ложной памяти ей приходилось, а вот находится под ним Регина впервые. Вот как, оказывается, проживается эта раздвоенность сознания… Но это не важно, важно, что Генри — тоже здесь, а это значит…
Регина поднимает глаза на Айви-Дризеллу, и улыбка медленно увядает. Последние кусочки пазла встают на место. Генри — здесь. Вот только от этого не легче. Дризелла оказалась слишком предусмотрительной, в сплетённой ей паутине проклятия нет прорех, и Регине ничего не остаётся, как подчиниться, снова натянуть на себя ставшую второй кожей маску Рони, своими руками разрушить то, что так дорого её сыну.
Вечером, когда они гуляют с Генри по бульвару, она ловит себя на мысли, что лучше бы было не знать.
Ситуация кажется безвыходной, и в таких Рони всегда обращалась за помощью к Уиверу. Рони привыкла к нему обращаться по самым разным поводам и была уверена, что самодовольный детектив, пусть и может испортить жизнь кому угодно, ей вредить не станет. Регина её уверенности не разделяет, не относительно детектива — относительно Румпеля, что скрывается под этой маской. Она даже не знает, помнит ли Уивер, кто он на самом деле. А что, если он опять нашёл какую-то лазейку в проклятии и помнил всё всегда? При мысли об этом в ней поднимается гнев, и кровь приливает к щекам, проступая на коже лихорадочными пятнами.
Ладно, это не важно, Регина готова в очередной раз переступить через гордость, а Рони таких счетов к Уиверу не имела, да и гордячкой никогда не была. Она набирает его номер, и когда абонент отказывается отвечать, а робот предлагает рассказать о цели звонка «голосовой почте», жмёт на отбой и печатает смс: «Дик, нужна твоя помощь в одном деле».
Спустя пятнадцать мучительных минут телефон вибрирует: «завтра после смены». Уивер всегда был не многословен при обмене сообщениями. Вдогонку летит жёлтая ухмыляющаяся мордашка — смайлик. Регина невольно улыбается — в ней много осталось от Рони, и тело ещё долго будет выдавать непроизвольные реакции на привычные обстоятельства подложной жизни — а потом спешно набирает ответ: «Буду ждать тебя в баре». Только не хватало, чтобы он пришёл к ней домой.
На следующий день она вешает на двери бара табличку «переучёт», отпускает Джасинду (на самом деле её зовут Элла, но приходится звать, её как прежде и делать вид, что ничего не изменилось), раз пять протирает барную стойку, а потом наливает «шот» и опрокидывает его в себя: от привычек Рони не так легко избавиться.
Она подливает себе ещё — ровно пятьдесят миллилитров крепкоалкогольного пойла — жесты отработаны до автоматизма, мерные стаканчики для слабаков. Даже появление в дверях Уивера — Румпеля — Голда — не заставляет руку дрогнуть.
Сегодня он выглядит гораздо лучше, чем в их последнюю встречу. Резво подходит к стойке, собственническим жестом пододвигает стакан к себе. Рони бы это позабавило. Посетителей нет, им бы не было нужды разыгрывать из себя владелицу бара и крутого детектива, и они бы быстро покончили и с содержимым бутылки, и с формальностями. Только вот Регина не Рони. И ей нужно разгадать, кто перед ней: Румпель или Уивер.
Уивер — или всё-таки уже не он? — медленно проводит указательным пальцем по ободку стакана и смотрит ей в декольте. Впрочем, Румпель тоже, бывало, туда заглядывал.
Регина поджимает губы. Наверняка Румпель предусмотрел собственное пробуждение, но что же должно стать «будильником»? В Сторибруке роль триггера для него сыграло имя дочери Белоснежки и Прекрасного Принца… Что если?
— Так зачем я тебе понадобился, может, скажешь?
Она медлит. В ней ещё слишком много от Рони, и Рони жаль терять Уивера, пусть связь их не столь глубока и замешана всего лишь на сексе и алкоголе, а не родстве, смертях и чувстве вины. Потому что с Румпелем всегда было сложно, хотя Регина и знает наизусть все его слабости и больные места, но при этом, кажется, вовсе не знает его самого. Уивер от Ронни свои слабости успешно скрывал, зато она знала, что он любит спать на левом боку, и если случайно перекатится на спину, храпит, раскатисто, точно огромный мурлыкающий кот. Разумеется, Рони не знала, что у Уивера на душе, но зато успела изучить и овальную коричневую родинку подмышкой, и полоску седеющих волос от пупка до паха, и побледневшую от времени татушку на левой голени в виде то ли кинжала, то ли меча с волнистым лезвием. «По глупости набил», — признался ей как-то Уивер, и Регина, в отличие от Рони, догадывается, какая именно глупость оставила эту метку на его теле.
— Эй, — его рука мягко ложится поверх её кисти, и широкое кольцо на его мизинце приятно холодит ей кожу. — Приём, Земля вызывает Рони.
— Дик, — отзывается она рефлекторно, потому что Рони была одной из немногих, кто знал, что буква «Р.» на визитке — «Майор полиции, детектив Р. Уивер» — обозначает Ричард, имя, к которому детектив питал странную неприязнь, предпочитая, чтобы на людях она называла его по фамилии, а наедине Диком, — что ты знаешь о Румпельштильцхене?
Уивер (если это всё ещё он) удивлённо приподнимает брови:
— Рум-пель-штиль-цхен? Тот чувак, что проспал сто лет, верно?
— Это был Рип ван Винкль, — она напряжённо вглядывается в лицо сидящего перед ней мужчины, силясь отыскать в нём хоть какие-то перемены. Сейчас его должно придавить потоком воспоминаний, как два дня назад придавило её саму. Но Уивер — Румпель — по прежнему невозмутим, что означает одно из двух: либо он так ничего и не вспомнил, либо вспомнил всё уже давно. — Хватит притворяться, — Регина решается выложить на стол все карты, — я очнулась, и уверена, ты тоже… По твоему, хорошая идея делать вид, что ничего не происходит? — Она говорит всё это, а руки, словно живущие отдельной от неё жизнью, наливают в стакан очередной «шот». — Дризелла и Готель работают вместе, и это выйдет боком нам всем… Неужели ты не понимаешь, — Регина отчаянно пытается разглядеть в лице Уивера что-то помимо недоумённого любопытства, — Генри тоже может пострадать! Он же твой внук!
Уивер осторожно отпивает:
— Будь у меня внук, я был бы в курсе. Я даже женат никогда не был. Что за?..
— Перестань! — ей уже всё равно, сочтёт ли он её сумасшедшей. Выглядит, как истерика, да так оно и есть. Только она не Рони, и кем бы ни был её собеседник, ей всё равно. Не может быть, чтобы он не помнил, твердит Регина про себя, но то, что Румпель никак не отреагировал на упоминание Генри, поселяет в ней сомнения. — Мне нужна твоя помощь, одной мне не справиться со всем этим. — Она находит в себе силы кокетливо склонить голову, выровнять дыхание. — Мы же всегда были на одной стороне. Нас связывает так много, и после всего, что случилось — мы одна семья.
Он пожимает плечами и произносит с оскорблённым видом убеждённого холостяка, которого пытаются поймать в любовные сети.
— И половины не понял из того, что ты тут наговорила, — холодно усмехается он, — но насчёт семьи — не обольщайся. Всё, что, как ты думаешь, нас связывает, я могу найти в любом другом месте. Кроме, пожалуй, бесплатной выпивки.
Он отодвигает от себя стакан, в котором ещё осталось виски, спрыгивает со стула и разворачивается, чтобы уйти. И тогда Регина совершает последнюю попытку. Может быть, она просто назвала не то имя?
— Голд, я всё понимаю, ты неплохо тут устроился и не хочешь просыпаться… Но Белль… Белль хотела бы, чтобы ты помог мне!
Он останавливается на полпути, и Регина видит, как каменеют его плечи.
— Белль, — повторяет он и разворачивается обратно. — А кто такая Белль? — хмурится он с напускной озабоченностью. — Никогда о такой не слышал.
Но Регина видит, что Румпель лжёт, и привычная маска трещит по швам, она видит, что Уивера здесь нет и больше не будет, хотя ей ещё придётся побыть Рони… Но ведь им обоим не впервой выдавать себя за тех, кем они вовсе не являются.
— Нет никакой Белль, — улыбается она как можно невинней. — Я пошутила. Забудь… детектив.
Какая-то часть её действительно хочет, чтобы он забыл. Только этому не суждено сбыться.