Глава 17. Стихийное бедствие
Тишина квартиры, которая еще утром казалась целебной, к вечеру стала невыносимо тесной. Каждый взгляд Катрин, каждое её случайное прикосновение, когда она передавала мне чашку или поправляла плед, отзывалось во мне натянутой струной. Мы слишком долго сдерживали этот вихрь внутри себя — за кулисами, в кабинетах театра, под прицелом шантажа.
Я стояла у окна, глядя на зажигающиеся огни города, когда Катя подошла сзади. Она не обняла меня, как обычно. Она положила ладони на подоконник по обе стороны от меня, заключая в кольцо своего тела. Я почувствовала жар, исходящий от неё, и её прерывистое дыхание у своего уха.
— Алёна, — прошептала она, и в этом шепоте было столько скрытой силы, что у меня подкосились колени. — Я весь день пытаюсь вести себя правильно. Быть спокойной. Быть опорой. Но я больше не могу.
Я медленно развернулась в её руках. Глаза Катрин потемнели, в них больше не было той рассудительной женщины, которая вчера угрожала Яне. В них была первобытная страсть и жажда, которую я видела лишь в самые откровенные моменты нашего отпуска.
— И не нужно, — ответила я, запуская пальцы в её густые волосы и резко притягивая её лицо к своему.
Наш поцелуй был похож на столкновение двух стихий. В нём не было осторожности. Катя целовала меня так, словно хотела выпить мою душу, забрать себе каждый мой вдох, чтобы я никогда больше не смела принадлежать кому-то другому, даже в мыслях. Её руки, сильные и властные, скользнули под мою домашнюю футболку, обжигая кожу холодом пальцев и жаром ладоней.
Я вскрикнула, когда она подхватила меня под бедра и посадила на подоконник, вжимаясь всем телом. Стеклянная преграда за моей спиной была холодной, но я чувствовала только огонь, который разливался по венам.
— Ты моя, — рывком выдохнула она мне в губы, срывая с меня одежду с той нетерпеливостью, которой я от неё не ожидала. — Только моя. Слышишь?
— Да... — я задыхалась, подтягивая её к себе, обвивая ногами её талию. — Всегда твоя, Катрин.
Мы переместились в спальню, не разрывая контакта ни на секунду. В полумраке комнаты её кожа казалась золотистой, а движения — хищными и грациозными. На этот раз это была не просто нежность, это была борьба и капитуляция одновременно. Катя изучала моё тело так, словно переписывала сценарий нашей жизни заново, оставляя на мне невидимые метки своей принадлежности.
Каждое её прикосновение, каждый укус в изгиб шеи, каждый стон, сорвавшийся с её губ, были громче любых слов. Это была близость, лишенная масок. Здесь не было восьми лет разницы, не было социального статуса. Были только два тела, сплетенных в одно целое, и бесконечная, острая потребность друг в друге.
В какой-то момент Катя прижала мои руки к подушке над головой, нависая сверху. Её глаза блестели от избытка чувств.
— Я никогда... никого... не любила так больно, — прохрипела она, прежде чем снова накрыть мои губы своими.
Это была долгая, изматывающая ночь. Мы тонули в этой страсти, как в глубоком море, выплескивая весь страх, всю обиду и всю преданность. Когда под утро мы наконец затихли, обессиленные и опустошенные, в комнате пахло грозой и нашим общим счастьем.
Катя лежала, тяжело дыша, и прижимала меня к своему мокрому от пота телу. Её сердце билось о мои ребра, как пойманная птица.
— Кажется, мы только что сожгли все декорации нашего прошлого, — тихо сказала она, целуя меня в соленое плечо.
— Пусть горят, — прошептала я, закрывая глаза и чувствуя, как меня накрывает волна самого глубокого и сладкого сна в моей жизни. — На этом пепелище мы построим что-то настоящее. И это настоящее оно только наше. И я рада этому.