Меч Лета

Особняк был отстойным. 
Но вам, наверное, он бы пришёлся по душе: огромное шестиэтажное здание со статуями горгулий по обе стороны крыши, витражные окна, отделанное мрамором крыльцо и так далее и тому подобное, не будем акцентировать внимание на том, что здесь живут богачи. Теперь вам наверняка интересно, почему я спал под мостом. 

Два слова: дядя Рэндольф. 

Этот дом принадлежал ему. Будучи старшим в семье, он унаследовал его от моих бабушки с дедушкой, которые умерли задолго до моего рождения. Я не особо вникал в семейную драму, но мне было известно, что мама и её братья враждовали. После той ссоры в День благодарения мы больше ни разу не посетили семейную усадьбу. Наша квартира находилась поблизости, однако с таким же успехом мы могли бы жить и на Марсе. 

Мама даже и не заикалась об особняке, не считая тех редких случаев, когда нам приходилось проезжать мимо него. Тогда она указывала на дом пальцем (да так, словно мы проезжали опасный утёс) и говорила: «Видишь этот особняк? Не приближайся к нему». 

Когда её не стало, я изредка «наведывался в гости» и заглядывал в окна, где за светящимися витринами покоилась антикварная коллекция мечей и топоров, а со стен на втором этаже на меня смотрели жуткие человеческие маски и статуи, силуэты которых напоминали мне окаменевших призраков. 

Несколько раз я серьёзно подумывал о взломе с проникновением, так как соблазна постучать в двери и увидеть там лицо дяди Рэндольфа у меня не возникало. Да и что бы я ему сказал? «Умоляю, дядя, впусти меня. Я знаю, что ты терпеть не мог мою мать и позабыл о моем существовании на целых десять лет. Я понимаю, что ты заботишься об этой ржавой коллекции больше, чем о своей собственной семье, но позволь мне жить в твоём прекрасном особняке и питаться твоими объедками?». 

Как бы не так. Я скорее буду жить на улице и есть затвердевший фалафель (прим. переводчика: Фала́фель – блюдо, представляющее собой жареные во фритюре шарики из измельчённого нута, иногда с добавлением фасоли, приправленные пряностями) с фудкорта. 

Тем не менее… я полагал, что было достаточно просто проникнуть в дом, осмотреться и, быть может, разузнать какую-либо информацию о том, что происходит… а также стрельнуть несколько вещичек под залог.  

Мне очень жаль, если это идёт вразрез с вашими этическими и моральными принципами. Хотя, нет стойте. Мне ни капли не жаль.  

Однако я не краду у всех подряд. Моими жертвами становятся лишь зажравшиеся отморозки. Если вы водите новенький BMW и паркуетесь в месте для инвалидов без надлежащего значка, я без проблем залезу к вам в машину и украду мелочь из тамошнего подстаканника; если вы выходите из модного бутика с мешком шёлковых тряпок, расталкивая людей в стороны, слишком занятые своей болтовнёй по телефону, то я уже тут как тут, готовый прибрать к рукам ваш кошелёк. Если вы можете позволить себе тряпки на пять тысяч долларов — вам не составит труда оплатить мне обед. 

Я есть судья, присяжный и вор в одном лице. И пока что я не повстречал лучшего зажравшегося отморозка, чем дядя Рэндольф. 

Окна особняка выходили на Коммонуэлс-авеню. Я обошёл его по кругу и оказался в переулке с поэтичным названием Паблик Элли. Парковочное место дядя Рэндольфа пустовало. Лестница вела прямо в подвал. Я осмотрелся в поисках системы безопасности, однако ничего подобного не увидел. Дверь закрывалась на защёлку; замок вообще отсутствовал. 

М-да уж, дядя Рэндольф, мог бы хоть немного обезопасить свой дом. 

Спустя две минуты я был уже внутри, уплетая нарезную индейку с кухни и крекеры и  запивая все это молоком из пакета. Мой желудок потребовал фалафель, однако его здесь не оказалось, черт побери. К счастью, я нашёл плитку шоколада и запихнул её в карман пальто на потом (шоколадом нужно наслаждаться, а не объедаться). Затем я направился на второй этаж, в мавзолей из красного дерева, восточных ковров, картин маслом, мраморной плитки и хрустальных люстр… Стыд позор, ну кто так живёт? 

В лет шесть я ещё не мог трезво оценить стоимость этого хлама, однако моё общее впечатление от особняка ни капли не изменилось: тёмный, гнетущий и жуткий. И это здесь выросла моя мама? Теперь я понимаю, почему она предпочитала активный отдых на природе. 

Наша квартира, что располагалась над корейским барбекю кабаком в Аллстоне, была довольно уютной, тем не менее, маме никогда не нравилось сидеть в четырёх стенах. Она всегда говорила, что её настоящим домом был заповедник Голубые Холмы, где мы занимались пешим туризмом и устраивались на ночлег независимо от погодных условий – свежий воздух, ни стен, ни потолков, и никаких вам компаньонов, не считая белок, уток и гусей. 

Особняк дяди Рэндольфа был самой настоящей темницей. По моей коже побежали толпы невидимых мурашек, пока я стоял в фойе один-одинешенек. 

Я поднялся на второй этаж. В библиотеке неизменно пахло лимонным лаком и кожей. Вдоль одной из стен располагалась ярко освещённая витрина, заполненная ржавыми шлемами и топорами викингов. Мама как-то упомянула, что дядя Рэндольф какое-то время преподавал историю в Гарвардском университете, пока его не выгнали оттуда с позором. В детали она не вдавалась, да и так было ясно, что мой родственничек помешан на артефактах. 

«Ты намного умнее Рэндольфа и Фредерика, Магнус, – однажды заявила мне мама. – С твоими-то оценками ты бы легко поступил в Гарвард». 

Тогда она была еще жива, а я посещал занятия в школе и моё будущее могло состоять из более ярких и приятных событий, нежели попыток запастись пищей на день грядущий. 

В углу кабинета дяди Рэндольфа находилась огромная каменная плита, напоминающая надгробие, передняя часть которой была вытесана и обрисована какими-то красными завитками. По центру располагался набросок рычащего зверя, быть может, льва или волка. 

Меня пробрала дрожь. Не будем о волках. 

Я приблизился к дядиному столу в надежде порыться в его бумагах или компьютере — найти какую-либо информацию о том, зачем я вдруг понадобился своим родственникам, но вместо него обнаружил распростёртые по столу тонкие листы пергамента цвета луковичной шелухи. Выглядели они так, будто их нарисовал средневековый школьник, проводивший социальные исследования: тусклые зарисовки береговых линий, населённые пункты с названиями на незнакомом мне языке. Поверх них, словно пресс-папье, лежал кожаный мешок. 

У меня перехватило дыхание. Этот мешочек был мне знаком. Я потянул за шнурок и выхватил оттуда костяшку домино... 

За исключением того, что это было не домино. Шестилетний я мог бы подумать, что это то, чем мы играли с Аннабет. 

Но сейчас я понял, что вместо точек костяшки были изрисованы какими-то красными символами. 

На той, что я держал в руке, была изображена ветка или же искажённая буква «F». 

Не знаю почему, но сердце у меня загрохотало. Правильно ли я сделал, что пришёл сюда? Стены вокруг меня понемногу смыкались. Мне даже показалось, что изображение зверя на каменной плите в углу смотрит на меня со злорадной ухмылкой на губах, а контуры багрятся свежей кровью.

Я устремился к окну глотнуть свежего воздуха. Вдоль центрального авеню растянулся Коммонуэлс Молл  прямая полоса заснеженных стоянок. Голые деревья вырядились в белые рождественские огни. В конце здания, за железным забором возвышалась бронзовая статуя Лейфа Эрикссона; он смотрел в сторону эстакады Чарльз Гейт, расположив ладонь параллельно бровям и будто бы говоря: «Смотрите-ка, я обнаружил шоссе!». 

Мы с мамой частенько подшучивали над этим типом. Больше всего доставалось его броне: короткая юбка и нагрудник, похожий на бюстгальтер викингов. 

Понятия не имею, что этот памятник позабыл в центре Бостона, а вот любовь дяди Рэндольфа к викингам точно не могла быть простым совпадением. Он прожил здесь всю свою жизнь. Быть может, будучи ещё ребёнком и смотря в окно на Лейфа Эрикссона, дядя частенько размышлял о том, что когда-нибудь и он станет изучать викингов. Ведь парни, которые носят металлические бюстгальтеры, такие крутые! 

Мой взгляд опустился к подножию статуи.  Там кто-то стоял … и смотрел прямо на меня.  

У вас бывает так, что при случайной встрече вам сложно вспомнить, где вы раньше видели этого человека? Ну, это не тот случай. В тени Лейфа Эрикссона стоял высокий бледный парень в чёрной кожанке, такого же цвета мотоциклетных штанах и остроносых туфлях. Его постриженные ёжиком короткие волосы были ужасно светлыми, почти белыми. Единственным ярким пятном в его образе был красно-белый шарф, обёрнутый вокруг шеи и спускающийся с плеч, словно топлёная карамель. 

Не будь я с ним знаком, наверняка предположил бы, что он косплеит какого-нибудь персонажа аниме. Но я-то знал правду. Знакомьтесь, это Харт, мой бездомный приятель и по совместительству моя мамочка. 

Мне стало немного не по себе и чуток обидно. Неужели он следовал за мной до самого дома? Кто-кто, а нянька мне точно не нужна. 

Я развёл руками, как бы спрашивая: «Что ты здесь делаешь?». Харт изобразил жест, словно он выщипывает что-то из сложенной в чашу ладони и выбрасывает вон. После двух лет знакомства с ним я научился довольно хорошо понимать язык жестов. 

Он говорил мне УБИРАТЬСЯ ПРОЧЬ. 

По нему не сказать, что он сильно волновался, хотя Харт тот ещё конспиратор в плане эмоций. Когда бы мы ни тусовались, он только и делал, что прожигал меня своими бледно-серыми глазами. Небось ждал, когда я уже наконец лопну от злости. 

Я потерял драгоценные секунды, пытаясь понять, что он имеет в виду и почему находится здесь, если по идее должен быть на площади Копли.

Харт принялся жестикулировать более интенсивно. Вытянул вперёд обе руки и, выставив указательные пальцы, дважды провёл ими вверх-вниз: «Поторопись». 

— Почему? – спросил я вслух. 

Внезапно за моей спиной раздался низкий голос: 

— Здравствуй, Магнус. 

Я едва не выпрыгнул из своих ботинок. В дверном проходе в библиотеку стоял мужчина с бочковидной грудью, белой бородой и тюбетейкой седых волос. Он носил бежевое кашемировое пальто, чёрный шерстяной костюм и перчатки. В его руках покоилась деревянная трость с полированным железным наконечником. На момент нашей последней встречи его волосы были черными, однако голос его ничуть не изменился. 

— Дядя Рэндольф. 

Он слегка наклонил голову в знак приветствия. 

— Какой приятный сюрприз. Рад видеть тебя здесь,  только вот говорил он так, словно не был ни удивлён, ни обрадован.  У нас мало времени. 

Мой живот скрутило от страха. 

— М-мало времени... в смысле? 

Рэндольф нахмурил брови и сморщил нос, словно почуял неприятный запашок. 

— Сегодня твоё шестнадцатилетие, не так ли? Кое-кто идёт по твою душу.