Шныр.Замороженгый мир.

Хочешь поссориться с человеком наверняка? Дай ему какой-нибудь предмет, который он у тебя не просил, позволь к нему привыкнуть, а потом начни отбирать. 

Из дневника невернувшегося шныра 

Макар стоял в дверях кабинета Кавалерии и подбрасывал на ладони закладку, заставляя ее вспыхивать и окутывать ему пальцы небесно-голубым сиянием. Он был в шныровской куртке, забрызганной слизью болота. Лицо обострившееся, обезвоженное. На ботинках глина. По цвету этой глины, где-то уже высохшей, с рыжинкой, а где-то еще влажной, Кавалерия определила, что Макар нашел закладку на «Раскисшем прииске». Так называли один из приисков у Первой гряды из-за стекающей по скале воды, которая, попадая в раскопы, превращала их в корытца для свинок. Закладок там было немало, но, чтобы найти их, приходилось бродить в воде и вслепую шарить в грязи руками. 

Кавалерия весело смотрела на Макара поверх очков. Макар, рисуясь, все подбрасывал закладку, порой задерживая ее в руке и расставаясь с ней, лишь когда сияние почти касалось его запястья. А ведь он прекрасно знал, что запястье – это уже критическая зона. Если сияние перейдет на пульс – остановить его практически невозможно. 

– Ты бы отошел подальше от ШНыра, если слиться собираешься. Подальше от всяких стен, препятствий и так далее, – посоветовала Кавалерия. 

Макар перестал подбрасывать камень.

– Почему? – спросил он, глядя на свою голубеющую ладонь. 

– Сам подумай. Главная закладка в ШНыре новая. Сильная. Если сольешься здесь, она тебя может так вышвырнуть, что ты стену моего кабинета пробьешь и деревья в парке посшибаешь! 

– А, плевать, не сольюсь! – небрежно сказал Макар, но все же торопливо положил закладку на край стола и тревожно покосился на ладонь, проверяя, стекло ли с нее сияние. 

– А че? Вот принес закладочку, да… Себе не оставил! – небрежно произнес он. – Два часа в ямах этих рылся, чуть ли не с головой нырял! Шаришь по дну – а не видно ж ничего! Глина одна. А что за дар у закладки? Я не понял… 

– Неудивительно. Дар этой закладки смешанный: скромность, терпение и способность к сопереживанию, – ответила Кавалерия. – Один молодой человек возомнил себя римским императором Калигулой, да и его родители хороши. Папа Иван Грозный, а мама Клеопатра. И вот они орут друг на друга и вышибают двери в ванной. 

Кавалерия взяла закладку и, задержав ее в руке не дольше чем на две секунды, убедилась, что Макар действительно принес закладку с нужными параметрами, хоть и заявлял, что ничего не понял. Но это у него была такая форма кокетства. Макар всегда любил показаться глупее, чем он есть, а после удивить. 

Кавалерия положила закладку в верхний ящик стола. Макар продолжал торчать у двери. 

– Как болото сегодня? – спросила Кавалерия. 

– А че болото? Бурлит! – сказал Макар. – Стенки тоннеля все эльбами облеплены, а внутри что-то густеет… Будто эльбы в один ком собираются. Паутины выбрасывают много, но вся какая-то бестолковая! То черепаховый гребень мне предлагали, то лапти какие-то… 

Кавалерия задумчиво кивнула: 

– Что-то в болоте меняется… Не нравится мне это… 

Макар продолжал мяться у двери и не уходил: 

– Вы это… Признайтесь, специально меня за такой закладкой послали, что знали, что уж че-че, а скромность я себе не оставлю? 

– Напротив – надеялась, что оставишь!.. Ладно, беги! Кстати, гордись: я за этой закладкой кого только не посылала: и Вовчика, и Оксу – все пустые вернулись. Видно, у тебя со скромностью какие-то особые отношения. 

Макар довольно ухмыльнулся и, роняя с ботинок пласты грязи, вышел из кабинета. Убедившись, что дверь закрылась, Кавалерия взяла с пола Октавия и потерлась носом о его нос. 

– Видел, как он просиял? Для мужчины очень важен запах удачи! – сказала она Октавию. 

– Р-р-р! – отозвался Октавий. Говорил он мало, но веско. 

– Да, Октавий! – продолжала Кавалерия. – Ты хочешь сказать, что любой мужчина похож на костер. Поначалу в него нужно подкладывать маленькие сухие веточки, чтобы он поверил в себя и разгорелся. А когда он слишком разгорится, нужно его слегка притушить, чтобы не было пожара. 

– Р-р-р! – согласился Октавий. 

– И терпение, терпение, терпение! Без заботы и терпения выбраковка будет много выше. С заботой выживают девять саженцев из десяти. Без заботы – один из ста. Так что потерпим господина Горошко еще с полгодика, а потом уже начнем его задувать! Пусть еще чуть-чуть понежится! 

Октавий открыл рот, чтобы произнести еще одно «р-р-р», но что-то сбило его с мысли, и он просто облизал себе нос. 

– Много раз, – продолжала Кавалерия, глядя в отражающую пустоту полированного стола, – я допускала одну ошибку. Я была слишком резкой. Мне казалось, я совершаю важное дело. ШНыр, нырки, двушка. Я проводник закладок, я хранитель мудрости ШНыра, я, я, я… Бери больше – тащи дальше! Вот и вся философия моей жизни! И эта
тайная гордыня все разрушала. 

Она замолчала, но ощущалось, что внутри у нее все кипит, а мысли спешат. Наконец Кавалерия заговорила опять, внимательно подбирая слова и произнося их медленно, точно не с Октавием говорила, а с кем-то еще. И хаотическая мысль становилась мыслью ясной, материализованной, услышанной. 

– Я совершала дела ради самих дел, а не ради тех изменений, которые происходят во мне и в окружающем мире, согретом нашими закладками. Я раздавала поручения. Если кто-то делал что-то плохо, – я раздражалась. Мне казалось, я имею право на гнев. Я не думала о других, я была резка с людьми. Нетерпелива, ненаблюдательна. Не разбиралась в их эмоциях, возможностях, самоощущениях. Мне важно было – справится человек или нет. Присвоит закладку – или сумеет разжать руку и отдать. А людей я не чувствовала. Сама была сильной и не видела слабых, уставших, сломавшихся, находящихся на грани. 

Октавий вопросительно шевельнул хвостом и стал тереть нос лапами. К нему давно не обращались с такими длинными речами, и теперь он смущался, пытаясь сообразить: не узнала ли хозяйка, что это он прокопал ковер, пытаясь зарыть куриное крылышко? 

– Я никогда никого не слушала. Даже звук чужой речи меня раздражал. Мне казалось, что все говорят или не то, или слишком длинно. Мне чудилось, я понимаю все, что хочет сказать человек, еще до того, как он откроет рот. Я всегда говорила сама. У меня не хватало терпения. Я слишком хорошо знала, что хочу услышать. И из-за этого потеряла очень многих. Будь я чуть умнее, чуть осторожнее, спеши чуть меньше, наблюдай чуть больше… Они у меня все недообнятые. Родион, Штопочка, Сашка, мой собственный сын… 

Октавий перестал тереть нос лапами и зевнул, что на его языке тоже означало смущение. «Да, точно про ковер узнала! Куда ж теперь перепрятывать-то?» – подумал он с отчаянием. 

Кавалерия прикусила губу, рывком поднялась и сдернула со спинки стула шныровскую куртку. Она собиралась посмотреть на кипящее болото. Не связано ли это с той угрозой, о которой говорил Рине Долбушин? Кроме того, Кавалерия чувствовала, что ей нужно утомить себя нырком, иначе ночью она не уснет. Просто действовать, выполняя действия в том порядке, в котором судьба задает задачи. Порой только это и спасает… 

* * * 

С минуту потоптавшись в коридоре, Макар направился в пегасню к Грозе. Гроза фыркнула и тревожно пошевелила ушами. Запах болота на куртке хозяина ей не понравился. Но Макар знал, как ее успокоить. Он сунул руку в карман и достал кусок хлеба. 

– Чисто случайно буханку белого нашел на кухне! Прямо так вот никому не нужная лежала! – шепотом объяснил Макар, скармливая Грозе корку. Мякоть же съел сам, потому что мякоть пегам вредна, а человек переварит даже чипсы и кока-колу. 

Гроза за лето сильно вытянулась и очертаниями напоминала взрослую кобылу. Была пока худа, костиста, но обещала стать красавицей. Особенно хороши были крылья. Каждый день Гроза не меньше часа летала вдоль границ ШНыра, сопровождая Афродиту, в седле у которой сидели либо Макар, либо Меркурий. Правда, в серьезную работу Грозу пока не пускали. Пег входит в полную силу в три-четыре года. 

Афродита стояла в соседнем от дочери деннике и неотрывно смотрела на фартук из толстой клеенки, висящий напротив через решетку. В этот фартук Афродита была влюблена уже месяц. Стоило кому-нибудь его надеть – и Афродита была готова идти за ним хоть на край света. Чтобы не нервировать кобылу, от фартука пытались тайком избавиться, но Афродита стала хуже есть, начала проявлять беспокойство, и фартук вернули на прежнее место. 

Меркурий только головой качал: 

– Жаль. Берсерки не в курсе. Такой же фартук. Купить. Вокруг ШНыра гулять. Афродита им. Из нырков. Все закладки. Принесет. 

Мимо денника, неся на лопате конфетный фантик, прошествовал Даня. Сегодня он был дежурным по пегасне. Огромный рост Дани позволял ему заглядывать в денники поверх решетки. 

– Привет, длинный! – приветствовал его Макар. Даня остановился и повернул к Макару голову: 

– И тебе мое приветствие, короткий! Ты задираешься, потому что рад меня видеть? Или тебя нужно удостоить общением? 

Макар растерялся. Даня был слишком умен для него, и Макар это смутно ощущал, хотя из самозащиты и считал Даню ботаником. 

– Че уставился на меня, будто я тупой? Глазки от вилки застраховал? 

– Расслабься! – утешил его Даня. – Ты не тупой! Когда ты озвучиваешь свой недостаток, ты доказываешь всем, что это ложь. Например, если я скажу – теоретически, разумеется, – что я тормоз и девушкам на меня плевать, то тем самым я подчеркну, что в действительности… 

– …ты тормоз и девушкам на тебя плевать! – радостно перебил Макар. Он не уловил всей логической конструкции, но мгновенно понял, какие возможности открывает ему неосторожное признание Дани. 

– Ты, извини, про что? – озадачился Даня. 

– Ты тормоз, и девушкам на тебя плевать! – повторил Макар и захохотал как гиена. Даня вспыхнул. Он понял, что теперь его будут бесконечно дразнить. И что вечером вся шныровская столовая, оповещенная Макаром, будет вопросительно посматривать на Даню поверх тарелок.

– Скользкий тип! Неуравновешенная личность! – крикнул Даня и сердито заверблюдил по проходу, унося на лопате конфетный фантик. Макар хохотал до тех пор, пока из другого конца пегасни ему не отозвался Аскольд. Жеребец истолковал эти звуки как вызов и решил оставить последнее слово за собой. 

Убравшись в деннике у Грозы, Макар собирался уже уйти, но тут снаружи кто-то нетерпеливо стукнул в решетку. У денника стояла Юля. Макар, только что целовавший Грозу в раздувающиеся ноздри, смутился, отодвинулся от нее и рявкнул: 

– Смотри у меня, лошадь! Чтоб слушалась! Ты меня знаешь! У меня все четко и строго! 

Призвав к порядку Грозу, Макар быстро покосился на Юлю. Юля стояла, покусывая соломинку. Сегодня она походила на девочку-зомби больше, чем обычно. Глаза запали, под ними синие круги. Брови так густы, черны и сомкнуты, что кажутся наклеенными. Часто бывало, что к Юле на улице подходили незнакомые женщины и спрашивали: «Ой, прости, глупый вопрос! А это действительно твои брови? И ты с ними ничего такого не делала?» 

– Идем! – нетерпеливо сказала Юля Макару. 

– Куда? – напрягся Макар. 

– Скоро поймешь. Шнеппер у тебя с собой? Пнуфов много? 

Макар оглянулся на висящую у него через плечо сумку, которую не успел снять: 

– Не помню. 

– Таблетки от склероза закончились? Ну-ка дай посмотреть! 

Макар выудил из сумки шнеппер. 

– Ты его взведенным носишь?! А на тетиве чего такое повисло? 

– Шаурма, – смутился Макар, поспешив снять ее пальцами. 

– А почему она красная? 

– А какая она должна быть? Шаурма – это лаваш с помидорами. Я не знал, что он размотается. А за оружием я слежу. 

– Оно и видно. Маслом каким смазываешь? Сливочным? – Юля вытряхнула из паза, по которому ходила тетива, крошки. – Ладно, держи свой шнеппер, сойдет! 

Четверть часа спустя они были в Копытово. Миновав автобусную площадь, которая утром превращалась в стихийный рынок, Юля свернула на окраину, к лесопилке. Возле ограды лесопилки она остановилась. Перед ними была огромная, с двухэтажный дом, гора опилок, на которой, застенчиво зарывая что-то лапкой, вертелся юный белый котик. 

– Умничка! Хороший мальчик! – похвалила Юля и подвела Макара к трансформаторной будке. 

Это была обычная трансформаторная будка из красного кирпича с надписью на железных воротах «Не влезай! Убьет!». 

Пока Макар читал надпись, из-за будки появились Родион и Штопочка. Вокруг пояса у Штопочки был обкручен ее верный бич. Другого оружия Макар у нее не заметил. 

– Мужик, третьим будешь? – спросила Штопочка у Макара. 

– Че? – растерялся Макар. 

– А ниче! – передразнила Штопочка. – Мы просили у Юли привести кого-то понормальнее – а она кого привела? Ладно, друг, не обижайся! Держи прыгун! 

Она разжала пальцы. На ладони у нее лежало матовое стеклышко со сточенными краями. Стеклышко, качнувшись на цепочке, прилипло к левому глазу Макара, и он увидел нацарапанную на трансформаторной будке дверь. Юля достала из кармана мятую карту, покрытую десятками мелких, шариковой ручкой нанесенных значков. Карта была туристическая, затрепанная. Чувствовалось, что ее и по Подземью потаскали, и в воде она побывала, и на солнце выгорала. 

– Значит, так! – сказала Юля. – Первая наша дверь – в офисном здании, рядом с банкоматом. Оттуда сразу во вторую. Идем быстро, нигде не задерживаемся… Эта территория под контролем форта Тилля. 

– А куда мы идем? – Макар не понимал, во что его втягивают, но начинал беспокоиться. Когда эти трое вместе – жди проблем. 

Штопочка покосилась на Юлю: 

– Ты ему не сказала? 

– Нет пока. 

В этот миг Юля походила на девочек из комиксов, которых рисуют с тонкими, как у одуванчика, шейками, с бензопилой в руках и с торчащим дулом шестиствольного пулемета за спиной. 

– Мы хотим взорвать старый эльбник ведьмарей на «Китай-городе»! Искали хранилище, а потом сообразили, что это просто эльбник. И решили его грохнуть, – сообщил Родион так просто, словно речь шла о том, чтобы спустить колесо у автобуса Белдо. 

Макар разинул рот. 

– А почему нас только четверо? Может, побольше народу с собой позвать? – спросил он. 

– Зачем? Чтобы и их убили? – искренне удивилась Штопочка. 

Макар завертелся на месте. Надпись на будке «Не влезай! Убьет!» показалась ему пророческой. 

– А как вы его нашли? Ну эльбник? – Макар торопливо отыскивал повод, чтобы отказаться. 

– С Родей по кентавру связался Сашка. Рассказал, что снял на «Китай-городе» первошныровскую защиту. Мы не сразу поняли, о чем речь, но когда сопоставили место, то все состыковалось. Хотели Сашку с собой взять, но он поранил в Подземье ногу. Пару дней придется подлечиться, – сказала Юля. 

Штопочка нетерпеливо потрогала ручку бича. 

– Ну пошли, что ли? – сказала она и, шагнув к трансформаторной будке, скрылась за нацарапанной дверью. За Штопочкой последовал Родион, а за Родионом – Юля. У будки остался один Макар. 

– Психи! Сами свои эльбники грохайте! А я валю! – сказал он и,
издав короткий отчаянный вопль, кинулся в нарисованную дверь. 

Когда он вышел с другой стороны, Родион целился в инкассатора, держащего в руках здоровенную сумку с деньгами, а другой инкассатор медленно тянул руку к кобуре. В трех шагах от них был раскрытый банкомат.

– Долго копаешься! – сквозь зубы сказал Родион Макару. – Давай за нами! 

И, отступив назад, он шагнул в глухую стену у банкомата, на которой была начерчена дверь для прыгуна. За Родионом в дверь скользнула Штопочка, за Штопочкой – Юля, а последним, приседая от ужаса, метнулся Макар. 

Опомнившийся инкассатор прыгнул ему вслед и попытался сгрести Макара рукой за плечо. Макар отчаянно рванулся и, едва не выронив из глаза стеклышко, провалился в теплую, точно из горячего пластика вылепленную стену. За Макаром на ту же стену сгоряча бросился инкассатор и сломал себе нос, потому что для него, лишенного прыгуна, стена была бетонной. 

Выпрыгнув из двери, Макар по инерции бросился бежать, но его поймали за рукав: 

– Эй! Ты куда? Нам в другую сторону! – Юля потянула Макара к подземному переходу. 

Гранит перехода был не первого сорта, а начертивший на нем дверь ведьмарь сильно налегал на гвоздь. К тому же за плечами у него ощущалось художественное образование. Он пририсовал к двери косяк, отбросил тень и даже предпринял попытку изобразить коврик. Однако никто из спускавшихся в переход людей не обращал на дверь внимания. Все проходили мимо с теми занырнувшими в себя лицами, какие встречаются только в мегаполисах. Чтобы тебе ответили, надо спросить не меньше трех раз. В первый раз человек просто услышит тревожащий звук. Во второй – вздрогнет и осознает, что обращаются к нему, что это не шум ветра и не звуки машин. И лишь в третий раз, быть может, смысл вопроса дойдет до него и он отзовется.

В нескольких шагах от двери был торговый автомат. Родион присел на корточки с ним рядом и стал с чем-то возиться. Макар ухитрился заглянуть сверху и обнаружил, что Родион достал из нагрудного кармана стаканчик из-под йогурта. Внутри лежала крупная виноградина. Одна-единственная, чуть смятая. Изредка виноградина становилась прозрачной, и тогда Макар различал, что косточки внутри ее окутаны слабым красным сиянием. Родион деловито осмотрел виноградину и остался доволен увиденным. Заметив рядом Макара, он сунул стаканчик ему в руку. 

– Держи крепко! Лучше не ронять! – предупредил он. 

Макар вцепился в стаканчик так, что едва не раздавил. 

– И сдавливать не надо! Труд производителей стаканчиков надо уважать. Достань виноградину и положи ее внутрь аммонита! – распорядился Родион. 

«Какого аммонита?» – хотел спросить Макар, но Родион уже бережно извлек из кармана картонную пачку из-под молока, верхняя часть которой была отрезана ножом. Внутри лежала раковина, покрытая сеткой трещин. Едва Макар положил раковину на ладонь, как она слабо полыхнула, и трещины заполнились синеватым свечением. 

– Откуда это? – спросил Макар. 

– Из хранилища несвоевременных закладок. Не сжимай пальцы! Помещай виноградину внутрь аммонита! И не заталкивай! Панцирь не должен треснуть, а виноградина лопнуть! 

Пальцы у Макара тряслись, но все же это были осторожные пальцы бывшего карманника. Он проталкивал виноградину вслепую, внимательно следя, как красное и синее сияния, не сливаясь, танцуют друг вокруг друга. 

– А если треснет или лопнет? Что будет? – спросил Макар. 

Родион ласково посмотрел на него. 

– Да ничего не будет. Вообще ничего! Во всяком случае, рядом, – жизнерадостно объяснил он. 

Макар посерел. 

– А ты как хотел? Не веником же нам эльбник вычищать? Надо, чтобы ни одна тварь не выжила… Протолкнул виноградину? Молодец! А теперь давай сюда! 

Забрав у Макара аммонит, Родион слегка встряхнул раковину, проверяя, хорошо ли держится виноградина, а затем бережно вернул ее в картонный пакет. 

– Теперь главное – чтобы я не споткнулся! – доверительно объяснил он Макару. – Чего стоишь? Доставай свой шнеппер!.. Молодец! Подбородок вперед! Лицо мужественное! Штопочка, мы фонарь не забыли? 

Штопочка качнула в воздухе тяжелым фонарем. Родион вшагнул в нацарапанную дверь. За ним последовали Штопочка и Юля, а вот Макар завис. Он стоял у стены, трогал гранит – это был просто холодный, довольно пыльный гранит – и… даже не знал, о чем думал. Ему было жутко. Психика защищалась торможением. Ненависти к ведьмарям не нашаривалось ни на копейку. Хотелось положить шнеппер на плиты перехода, вежливо улыбнуться и побрести на все четыре стороны. 

Одно удерживало его. Мысль о девушке-зомби с синими подковами под глазами и мохнатыми бровями! А вдруг пока он тут стоит и боится, ее уже убили? Макар рванулся и стукнулся о стену локтем и лбом. Опять рванулся, ничего не понимая, – и опять стена его отбросила. Опомнившись, он вставил в глаз прыгун, выставил вперед шнеппер и ринулся в стену.