Болезненный интерес
Имя нового преподавателя, объявленное профессором МакГонагалл, вызвало не шепот, а взрыв обсуждений: Ремус Люпин, преподаватель защиты от темных искусств. Шёпот катился по залу:
«Люпин... Не тот ли самый?»
«Он выглядит больным...»
«Да он друг отца Поттера!»
Луна вспомнила из своих знаний: оборотень. Друг Джеймса Поттера. Талантливый, но опасный. Слова Снейпа о «катализаторе опасности» обрели новый, острый смысл. Люпин был ходячей уязвимостью, миной замедленного действия, которая могла сработать в любую полнолунную ночь. Но также он был компетентным учителем и, возможно, ещё одним зорким глазом Дамблдора.
Драко, сидевший рядом, ухватился за эту информацию, словно паук за дрожащую нить.
«Оборотень, — прошипел он, и в его голосе прозвучало не детское злорадство, а холодное удовлетворение стратега. — Они наняли зверя учить детей. Это... это идеально.»
Его задача определилась сама собой: следить, вычислять цикл, находить доказательства. Это была более достойная цель, чем Поттер.
Луна тем временем сосредоточилась на своих уроках зельеварения и новом задании от Снейпа — «ловушках для памяти». Она совершенствовала окклюментацию, училась создавать в своём разуме не просто укрепления, а целые лабиринты с ложными входами и фальшивыми воспоминаниями. Ощущение было такое, будто она строит сложный механический капкан внутри собственной головы. Снейп одобрял её прогресс сухими, техническими замечаниями, но однажды добавил: «Имейте в виду. Некоторые... наблюдатели обладают природным талантом к распознаванию пустоты там, где должно быть что-то иное. Ваши конструкции должны выглядеть органично.»
Она поняла намёк: Люпин с его опытом и зоркостью мог стать для неё угрозой.
Первая угроза определилась быстрее, чем ожидалось — Дементоры. Встреча с ними в «Хогвартс-экспрессе» была физической атакой. Холод прошёл сквозь её ментальные стены, неся с собой ветер отчаяния: страх смерти в прошлой жизни, ужас перед будущим, где все её знания окажутся бесполезными. Она не потеряла сознание, но сидела, молча сжимая руки в кулаки, пока по её лицу катились слёзы, вызванные этим чужим, древним холодом. Рядом Драко едва дышал, бледный как полотно.
Когда Люпин прогнал существо и проходил мимо их купе, его взгляд на мгновение остановился на Луне. Он увидел слёзы, но также увидел, что она сидит прямо, глаза широко раскрыты и сознательны. Это его заинтересовало. Не так, как Поттера, но заинтересовало.
На уроке Защиты, где Люпин объяснял природу дементоров и Патронуса, Луна столкнулась с неожиданной проблемой. Заклинание требовало чистой, мощной счастливой памяти. Какую счастливую память она могла использовать? Воспоминания о прошлой жизни были далёкими и окрашенными одиночеством. Воспоминания из детства Малфоев? Они были пропитаны давлением, страхом и холодной красотой. У неё не было простого, яркого счастья.
Её попытка вызвать Патронуса вылилась лишь в клубок бледного, едва заметного серебристого тумана, который рассеялся за считанные секунды. Она видела, как у Поттера получается что-то более оформленное (хоть и бесформенное), и чувствовала, что это из-за настоящей, живой боли потери, которую она, как ни странно, не могла воспроизвести так же чисто.
После урока Люпин задержал её.
«Мисс Малфой, — сказал он тихим, усталым голосом. — Вы показали немалую стойкость в поезде. Это... редкое качество для вашего возраста.»
«Спасибо, профессор, — ответила она, опустив глаза.
«Но ваш Патронус... Он не хочет рождаться. Иногда так бывает, когда счастье, которое мы держим, слишком... сложное. Или слишком дорого купленное.» Он смотрел на неё не с осуждением, а с исследовательским интересом. «Не насилуйте его. Иногда защита заключается не в том, чтобы вызвать свет, а в том, чтобы укрепить стены против тьмы.»
Это была мудрость, похожая на советы Снейпа, но с другой стороны. Он не пытался её раскрыть. Он предлагал альтернативный путь. И это делало его ещё опаснее.
Тем временем Драко начал свою операцию. Он стал невидимым наблюдателем, отмечая в дневнике даты «болезней» Люпина, его нервозность возле Снейпа и то, как Снейп каждый месяц приносил ему кубок с густым, дымящимся зельем.
«Это слишком очевидно, — сказал он одной ночью в гостиной, показывая Луне тайник с записями. — Даже Крэбб с Гойлом могли бы это отследить.»
«Доказательства, Драко, — снова напомнила ему Луна, проверяя склянку с новым седативным. — Без доказательств это слухи. А слухи делают того, кто их распространяет, шутом.»
Она видела, как его пыл гаснет, сменяясь холодной рассудительностью. Он учился. Но она также видела, что информация о Люпине не только давала ему ощущение контроля. Она подпитывала его собственные, заложенные отцом, страх и презрение к «нечистым» существам. Она создавала оружие, которым могла не уметь управлять.
Одним вечером, возвращаясь в общежитие поздно из библиотеки, Луна увидела ещё одну неожиданную сцену. Наедине в пустом коридоре стояли Гарри Поттер и профессор Люпин. Они разговаривали тихо, и на лице Люпина было что-то, чего Луна никогда не видела на уроках — глубокая, подлинная теплота и печаль. Он положил руку на плечо Поттера, сказав что-то, от чего тот выпрямился. В этот момент они не были учителем и учеником. Они были связью с прошлым, живым доказательством исчезнувшей семьи и верности.
Луна отступила в тень, чувствуя себя посторонней наблюдательницей даже в собственной судьбе. У неё не было такой связи. Не было такого наставника. Лишь холодные уроки Снейпа и тяжесть знаний, которые невозможно разделить.
Она вернулась в подземелье Слизерина с новым осознанием. Люпин был не только уязвимостью или катализатором. Он был символом чего-то другого — связи, лояльности, защиты. Того, чего ей так не хватало. И это делало всю игру ещё сложнее. Теперь ей предстояло бороться не только с угрозами, но и с этим тихим, непонятным для неё чувством — завистью.