Разрыв
Лето 1995 года в Малфой-Мэноре было похоже на жизнь внутри запертого гроба, наполненного ядовитыми испарениями. Возвращение Тёмного Лорда не афишировалось, но его тень легла на поместье густой, удушающей пеленой. Луциус Малфой превратился из опального аристократа в ключевую фигуру возрождающегося культа. В поместье то и дело наезжали гости - молчаливые, с горящими глазами или, наоборот, с лицами, застывшими в маске животного страха. Воздух в библиотеке и кабинете отца был пропитан запахом страха, лести и тёмной магии.
Луна и Драко оказались в самом эпицентре этого безумия, но их роли разнились. Драко - наследник, будущее семьи - был представлен «высоким гостям» как потенциальный союзник. Его хвалили за холодный ум (который теперь граничил с цинизмом), оценивали его магические способности. Луциус с гордостью демонстрировал «успехи» сына в определённых, не школьных заклинаниях. Драко молча переносил эти осмотры, его лицо было каменной маской, но по ночам Луна слышала, как он мечется в своей комнате или тихо бьёт кулаком в стену.
С ней же обращались иначе. Она была дочерью. Ценным активом, но более хрупким. Её «необычную одарённость» и «наследство Блэков» (намёкая на знак Видений, о котором, казалось, Луциус что-то знал или догадывался) рассматривали как инструмент. Её просили (а по сути - приказывали) использовать свою «проницательность» во время этих визитов - оценивать лояльность, улавливать скрытые страхи гостей. Луна отказывалась, ссылаясь на усталость, головные боли, неразвитость дара. Каждый отказ встречался холодным, разочарованным взглядом отца и язвительными комментариями некоторых гостей.
Но главное испытание случилось в конце июля.
Однажды вечером Луциус вызвал их обоих в кабинет. Он сидел за массивным столом, а перед ним на тёмном бархате лежали два предмета. Два браслета. Изящные, из тёмного, почти чёрного металла, с тонкой гравировкой, напоминающей змеиную чешую. От них исходил лёгкий, неприятный холодок, который Луна почувствовала даже через комнату. Знак на её руке отозвался глухим, предостерегающим ударом.
- Пришло время, - начал Луциус холодным, размеренным тоном, - сделать окончательный выбор. Доказать свою преданность не словами, а делами. Наш Господин возвращает себе силу. Ему требуются верные руки. И верные умы. Вы оба будете удостоены чести служить ему напрямую.
Он указал на браслеты.
- Эти артефакты - канал связи. И защита. Они позволят Господину направлять вас, давать указания, а также... оберегать от постороннего влияния. Особенно от тех, кто попытается проникнуть в ваши мысли.
Луна поняла. Это были не просто «браслеты связи». Это были оковы. Инструмент контроля и слежки. Возможно, с элементом Империуса или иной формы подчинения вшитой прямо в металл.
Драко побледнел, но кивнул, глядя на браслет с мрачной решимостью солдата, получившего приказ.
- Я готов, отец.
Луциус удовлетворённо кивнул и перевёл взгляд на Луну.
- Луна?
Всё её существо восстало против этого. Каждая клетка тела кричала «нет». Надеть это - значит добровольно надеть на себя ярмо, отдать свою волю, свои мысли тому самому чудовищу, которое она видела в своих видениях. Стать пешкой в самом прямом смысле.
- Нет, - тихо, но чётко сказала она.
В кабинете повисла ледяная тишина. Драко замер, его глаза расширились от ужаса. Луциус медленно поднял голову.
- Прости, я, кажется, ослышался, - его голос стал опасным, сиплым.
- Я сказала нет, - повторила Луна, поднимая подбородок. Она чувствовала, как дрожат колени, но голос её был твёрдым. - Я не надену это. Я не отдам ему свой разум.
Луциус встал. Его высокая, худая фигура казалась ещё выше, наполняя комнату угрозой.
- Ты не понимаешь, о чём говоришь, девочка. Это не просьба. Это приказ. От самого Тёмного Лорда. Отказ - это не просто непослушание. Это измена. Наказуемая смертью.
- Тогда пусть будет смерть, - выпалила Луна, и её собственная ярость, годами копившаяся под спудом страха и покорности, вырвалась наружу. - Лучше смерть, чем стать его рабой! Лучше смерть, чем видеть, как ты пресмыкаешься перед этим монстром и тащишь за собой нас! Ты продал нашу семью, наше имя, наше будущее за место у ног безумца! Ты думаешь, он даст тебе власть? Он сделает из тебя слугу, как и всех остальных! А когда ты станешь не нужен - выбросит, как выбросил Квиррелла!
Она задыхалась, слёзы гнева и отчаяния жгли ей глаза.
- Я ненавижу тебя, отец! - крикнула она, и слова прозвучали как приговор, как акт освобождения. - И если ты будешь в опасности, если этот твой «господин» обратится против тебя, знай - спасать тебя я не буду. Не подниму и пальца. Потому что ты сам выбрал эту пропасть. А я, как только всё это закончится, как только у меня будет выбор... я отрекусь от имени Малфой. Навсегда.
Она выдохнула, переводя дух, и посмотрела прямо в ледяные, безумные от ярости глаза отца. В комнате было так тихо, что слышалось жужжание мухи о стекло.
Лицо Луциуса исказилось. Это была не просто злость. Это было крушение всего его мира, его авторитета, в самом его сердце. Его собственная дочь, его кровь, публично предала его, отвергла его путь, его господина.
- Вон, - прошипел он так тихо, что слова едва долетели. - Вон из моего кабинета. Вон из моего вида. Запрись в своей комнате и не смей выходить, пока я не решу, что с тобой делать. А решение... оно не будет мягким.
Луна не стала ждать повторения. Она развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что с полки свалилась хрустальная чернильница. Она не побежала. Она шла по длинным, тёмным коридорам Малфой-Мэнора твёрдым шагом, её сердце колотилось где-то в висках, а внутри всё горело холодным, чистым пламенем ярости и... странного, страшного облегчения.
Она сказала. Наконец сказала. Разорвала последние нити страха и долга.
В своей комнате она заперла дверь на ключ и на все простые защитные чары, какие знала. Потом подошла к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу. Снаружи был тёмный, ухоженный парк, символ всего, от чего она только что отреклась.
Она знала, что только что подписала себе если не смертный приговор, то нечто очень близкое. Отец не простит такого публичного унижения. Его «господин» тем более. Она стала угрозой. Мятежным элементом, который нужно либо сломать, либо устранить.
Но она также знала, что иного выбора у неё не было. Надеть тот браслет - значило перестать быть собой. Перестать быть Луной. Стать просто придатком к воле Волан-де-Морта. И ради чего? Ради призрачной безопасности под крылом монстра? Ради милости отца, который уже давно перестал быть семьёй и стал тюремщиком?
Нет. Она выбрала свободу. Даже если эта свобода означала одиночество, опасность и возможную смерть.
Она опустилась на кровать и вытащила из потайного отделения шкатулки то самое письмо Фреда. Развернула его и снова прочитала дрожащими пальцами. «Я буду ждать... И что однажды, когда эта гроза наконец разразится, я найду её...»
Слёзы наконец хлынули - тихие, горькие, очищающие. Она плакала не от страха. От осознания того, что где-то там, за этими стенами, есть человек, который верит в неё. Который ждёт. И ради которого, ради этого будущего «однажды», стоит бороться. Стоит выживать. Даже здесь, в самом сердце вражеского лагеря.
Она спрятала письмо, вытерла лицо и подошла к зеркалу. В отражении смотрела на неё бледная девушка с мокрыми от слёз зелёными глазами, но с твёрдым, непокорным взглядом. На её груди по-прежнему висел серебряный павлин - символ дома, который она только что отвергла. Она сняла его. Положила в шкатулку. Больше он ей не понадобится.
Вместо этого она достала простую серебряную цепочку с маленьким, ничем не примечательным кулоном-капелькой, подаренным когда-то Нарциссой. Надела его. Это было нейтрально. Это было её.
Она глубоко вдохнула. Буря снаружи только начиналась. Отец будет мстить. Волан-де-Морт потребует объяснений. Ей предстояло выдержать давление, которое сейчас обрушится на неё с невиданной силой.
Но теперь у неё не было сомнений. Не было внутреннего раздора. Была ясность. Она - Луна. Не Малфой. И её путь лежит не рядом с отцом в тени Тёмного Лорда. Её путь - против них. Во что бы то ни стало.
Она подошла к письменному столу, взяла перо и чистый лист пергамента. Она не могла послать письмо. Но она могла написать. Чтобы сохранить рассудок. Чтобы помнить, кто она.
«Сегодня я объявила войну своему отцу и всему, что он представляет, - вывела она ровным, твёрдым почерком. - Возможно, это было самоубийственно. Но это был единственный честный поступок в моей жизни. Я свободна. И я буду бороться. За себя. За Драко, если он позволит. За будущее, в котором не будет места таким, как мой отец. И за то тёплое, зелёное обещание, что ждёт меня где-то за пределами этой тьмы».
Она сложила листок и спрятала его вместе с письмом Фреда. Потом подошла к окну и снова посмотрела в ночь. Было страшно. Невыносимо страшно.
Но впервые за долгое время она чувствовала себя по-настоящему живой.