«Серебряная нить судьбы»

Фред Уизли не спал. Вернее, он проваливался в короткие, беспокойные отрывки забытья, из которых вырывался с учащённым сердцебиением и холодным потом на лбу. Каждый раз за мгновение до пробуждения ему мерещился зелёный свет и её падающее тело.

Но в эту ночь сон был иным.

Он стоял не в Зале Пророчеств, а в белом, безграничном пространстве, том самом, где сейчас пребывала Луна. Свет был мягким, рассеянным, и в нём не было ни стен, ни пола, ни потолка. Только бесконечность.

И она была там.

Не призрак, не воспоминание. Она выглядела так, будто просто ждала его. В том самом простом платье, в котором он видел её в последний раз в Кимнате Требований. Её белые волосы были распущены, а в ухе, прикрытом прядью, по-прежнему сверкала одна зелёная серёжка. Лицо её было спокойным, умиротворённым, без следов боли или страха, которые он помнил с того ужасного момента.

— Фред, — сказала она, и её голос звучал здесь по-другому. Чище. Глубже. Как будто он раздавался не в ушах, а прямо в его сознании.

Он не мог пошевелиться, не мог вымолвить ни слова. Он просто смотрел, и его душа, израненная и озлобленная, разрывалась на части от этого видения.

— Это не сон. Не совсем, — продолжила она, делая шаг навстречу. Её босые ноги не оставляли следов в пустоте. — Там, где я сейчас, границы тонкие. И мне… мне нужно было тебя увидеть. Сказать то, что не успела. То, что не вошло в письмо.

— Луна, — наконец вырвалось у него, хрипло, с болью.
— Я здесь, — она мягко улыбнулась, и в её зелёных глазах, таких ясных и глубоких, светилось то самое понимание, которого ему так не хватало. — И я вижу. Вижу, как ты страдаешь. Вижу твою ярость. И твоё желание всё сломать.

— Они убили тебя, — прошептал он, и в его голосе зазвенела вся накопленная ненависть.
— Я знала, на что иду, — ответила она спокойно. — И я не жалею. Сириус жив. Это был выбор. Мой выбор. И я прошу тебя — не превращай свою жизнь в памятник моей смерти. Не позволяй ей стать ещё одной клеткой для тебя.

Она подошла так близко, что он почувствовал лёгкое, прохладное дуновение, исходящее от неё. Её рука, невесомая и тёплая, коснулась его щеки.
— Ты помнишь, что я написала? «Живи громко, смешно и ярко». Я говорила это не для красивого слова, Фред. Я говорила это, потому что это — твоё оружие. Твоя сила. Тьма питается страхом и отчаянием. А твой смех, твоё безумие, твои дурацкие, гениальные взрывы — они разрывают тьму на части. Не дай им отнять у тебя это. Не дай им сделать из тебя такого же мрачного солдата, как они сами.

Слёзы, которых он не позволял себе при живых, наконец потекли по его лицу. Они были горячими и солёными в этом холодном, белом мире.
— Без тебя… это не имеет смысла. Всё это веселье, все эти шутки…
— Имеет, — перебила она строго, и в её голосе прозвучала та самая стальная нота, которую он слышал в её последних словах отцу. — Потому что теперь в каждом твоём взрыве будет частица моего выбора. В каждой твоей улыбке — моя память. Ты будешь жить за нас обоих. И этим ты победишь. Не силой, а жизнью. Настоящей, яростной, свободной жизнью.

Она обняла его. Её объятия были невесомыми, как туман, но в них была такая сила любви и принятия, что он содрогнулся всем телом.
— Я люблю тебя, мой рыжий Шалопай, — прошептала она ему прямо в душу. — Люблю твою дерзость, твой ум, твоё упрямое, светлое сердце. И я буду ждать. Не торопись. Живи долго. Смейся громко. Люби сильно. А когда придёт твоё время… я встречу тебя здесь. И мы посмеёмся над всеми нашими врагами вместе.

Она отступила на шаг, и её образ начал таять, растворяясь в белом свете.
— И ещё… помоги им. Гарри, Рону, Гермионе. И… Драко. Если сможешь. Он запутался. Но в нём ещё есть свет. Тот свет, что когда-то заставил меня встать на его защиту. Не оставляй его одного в этой тьме.

— Луна! — крикнул он, пытаясь удержать её, но его пальцы сомкнулись на пустоте.
— До встречи, Фред, — прозвучал её последний шёпот, уже почти неотличимый от шелеста ветра. — Не забывай смеяться…

Белый свет схлынул. Фред Уизли резко сел на кровати в своей комнате в Уизли-нор. Рассвет только начинал сереть за окном. Его лицо было мокрым от слёз, но на душе… на душе было странно спокойно. Не было той сокрушительной тяжести, что давила все эти дни. Была боль — острая, живая. Но поверх боли — твёрдая, как алмаз, уверенность.

Это не был просто сон. Он знал. Чувствовал всеми фибрами своей души. Она приходила к нему. Чтобы утешить. Чтобы направить. Чтобы дать силы.

Он встал, подошёл к зеркалу. Его отражение смотрело на него усталыми, но уже не пустыми глазами. В них горел огонь. Не только ярости, но и решимости. Решимости выполнить её просьбу.

Он достал из тайника её письмо, ещё раз пробежался глазами по знакомым строкам, а потом по тем, что были добавлены в конце. «Люблю тебя, мой дорогой, рыжий Шалопай. Навсегда.»

— Хорошо, Наблюдатель, — тихо сказал он зеркалу, и на его губах дрогнуло подобие улыбки. Первой за долгое время. Не весёлой, не озорной. Суровой, но настоящей. — Договорились. Буду жить громко. А заодно… устроим этим ублюдкам такой ад, что они пожалеют, что вообще родились. В твою честь.

Он спрятал письмо, умыл лицо холодной водой и вышел из комнаты. На кухне уже пахло кофе. Джордж сидел за столом, мрачно уставившись в чашку.

Фред подошёл, хлопнул брата по плечу.
— Проснись и пой, братец. У нас сегодня дел по горло.
Джордж поднял на него удивлённый взгляд. Он увидел что-то новое в глазах близнеца. Что-то, чего не было ещё вчера.
— Каких дел? — хрипло спросил он.
— Дел, — сказал Фред, и в его голосе зазвучал знакомый, дерзкий оттенок, смешанный теперь с ледяной сталью. — Надо подготовить несколько… сюрпризов. Для наших друзей из Министерства. И для тех, кто ходит в чёрных мантиях. Чтобы они не забывали, что веселье ещё не закончилось. Оно только начинается.

Он взял чашку кофе, сделал большой глоток и улыбнулся. Настоящей, широкой, бесшабашной улыбкой Фреда Уизли. Но в глубине его глаз, как заветный огонёк, горела теперь не только озорная искра, но и тихая, вечная печаль — и непоколебимая воля.

Его Луна просила его жить. И он будет жить. Так, чтобы от каждого его действия у тёмных сил болела голова, а у тех, кто помнил её, теплело на душе. Это был его долг. И его новая, самая важная миссия.

А высоко в белом небытии Луна, наблюдая за этим, тихо улыбнулась. Её бабушка, стоявшая рядом, кивнула с одобрением.
— Хорошо направлено, внучка. Очень хорошо. Теперь он не сломается. Он станет грозой для тьмы. И это — лучший памятник, который ты могла бы себе возвести.

Луна кивнула, её призрачный взгляд был полон нежности и гордости. Она дала ему то, что могла — не жизнь, а причину жить. И для воина, каким был Фред Уизли, это было даже важнее.