«Серебряная нить судьбы»

Луна стояла в своей временной обители — пространстве между мирами, где царил мягкий белый свет. Мысли её были сосредоточены на одном человеке. На том, чьё имя стало для неё синонимом тепла в этом холодном новом существовании.

Она закрыла глаза, сосредоточившись. Её связь с миром была ещё зыбкой, но некоторые каналы остались открыты. Особенно те, что были проложены искренней благодарностью и свободной волей.

— Добби, — прошептала она, вкладывая в зов всю силу своей просьбы, всю нежность, на какую была способна. — Мой маленький друг. Как дела? Можешь переместить меня к Фреду? Недалеко, пожалуйста. Так, чтобы он мог меня увидеть, но чтобы никто другой не заметил.

Воздух перед ней дрогнул. С тихим, почти неслышным хлопком появился Добби. Он выглядел немного более ухоженным, чем раньше. На нём был странный, но чистый комплект одежды — полосатые носки, жилетка и крошечный цилиндр. Его огромные глаза смотрели на неё с безграничным удивлением и восторгом.

— Мисс Луна! Мисс Луна жива! Добби чувствовал! Добби верил! — захлопал он в ладоши, едва не сбив с головы цилиндр.
— Тише, Добби, — улыбнулась она. — Да, я жива. Но это большой секрет. Очень-очень большой. Ты должен никому не говорить. Даже Гарри Поттеру. Пока что.
— Добби понимает! Добби хранит секреты! — прошептал он, приставив палец к губам. — Мисс Луна хочет к мистеру Рыжему Уизли? Добби может! Добби видел их магазин! Он очень шумный и веселый!
— Да, Добби. Перемести меня туда, но так, чтобы я оказалась в тёмном, безлюдном месте рядом. Чтобы я могла его подождать.

Добби энергично кивнул, взял её за руку (его прикосновение было тёплым и сухим) и щёлкнул пальцами.

Мир завертелся и сменился. Белый свет сменился густыми сумерками. Луна почувствовала под ногами твёрдый камень, а в ноздри ударил знакомый запах Лондона — дым, камень, магия и чуть уловимый аромат пороха и сладостей. Она стояла в узком, грязном переулке позади ярко освещённого витринами здания. Над дверью висела вывеска: «Волшебные вредилки Уизли». Из-за закрытых дверей доносился гомон, смех и звуки небольших взрывов.

Её сердце забилось чаще. Она прижалась к холодной кирпичной стене, углубляя ментальную завесу. Для прохожих-маглов она была бы просто тенью. Для волшебников — лёгким искажением воздуха.

Она ждала. Минуту. Две. Десять. Она наблюдала, как в магазине гаснет свет, как последние покупатели выходят, смеясь и обсуждая покупки. Наконец, дверь открылась, и вышли двое — Фред и Джордж. Они что-то оживлённо обсуждали, улыбались, но Луна, даже с такого расстояния, увидела усталость в их позах, тени под глазами. У Фреда эти тени были глубже. И в его улыбке, какой бы широкой она ни была, не было прежней беззаботности. Была решимость. Стальная и яростная.

Она видела, как они обменялись коротким напутствием, и Джордж, махнув рукой, исчез прямо на месте, должно быть, аппарировал домой. Фред повернулся, чтобы запереть магазин на сложные защитные заклятья.

Сердце Луны колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Это был момент. Она ослабила завесу ровно настолько, чтобы он мог её увидеть, если посмотрит в сторону переулка. И сконцентрировалась, посылая ему тонкий, едва уловимый импульс — не слово, не образ, а просто... чувство. Тот самый импульс, что когда-то связывал их.

Фред, закончив с замками, замер. Его спина напряглась. Он медленно обернулся, и его взгляд устремился прямо в темноту переулка, туда, где стояла она. Его лицо в свете одинокого уличного фонаря было бледным, глаза широко раскрыты.

Он не бросился вперёд. Не крикнул. Он просто смотрел, как заворожённый. Потом, медленно, осторожно, словно боясь спугнуть видение, он сделал шаг в сторону переулка, затем ещё один.

Луна вышла из тени навстречу ему. Она не сводила с него глаз. Её белое платье и волосы слабо светились в темноте, как призрачное видение.

Они остановились в паре шагов друг от друга. Он смотрел на неё, и в его глазах плескалась буря: надежда, страх, недоверие, безумная, дикая радость и снова страх — страх, что это сон, галлюцинация, ещё одна жестокая шутка его разума.

— Привет, мой любимый Шалопай, — прошептала она, и её голос прозвучал в тишине переулка ясно и звонко, как колокольчик.

Фред вздрогнул всем телом. Его губы шевельнулись, но не издали звука. Он поднял руку, потянулся к ней, но не дотронулся, будто боялся, что образ рассыплется.

— Луна? — наконец вырвалось у него, хрипло, с надрывом. — Это... это ты? Или я сплю? Или это Призрак? Настоящий Призрак?

Она мягко улыбнулась, и в её глазах заплясали весёлые искорки, которых он не видел целую вечность.
— Ну, скажи что-нибудь. Или... тебя надо ущипнуть, чтобы понял, что я жива? — с лёгкой, почти озорной усмешкой предложила она, делая крошечный шаг вперёд.

Этот тон, эта знакомая, сухая шутка сработали как щелчок. Что-то в его взгляде сломалось, и на смену недоверию хлынула такая волна облегчения и невероятной, всепоглощающей радости, что у него перехватило дыхание.

— Ты... ты жива? — он выдохнул, и теперь его рука, всё ещё дрожа, коснулась её щеки. Пальцы встретили не холод призрака, а тёплую, живую кожу. Он ощутил лёгкое свечение, исходящее от неё, странную, новую энергию, но под ней — твёрдую, реальную плоть.

— В каком-то смысле, — ответила она, прижимаясь щекой к его ладони и закрывая глаза на мгновение, наслаждаясь этим простым, человеческим прикосновением. — Это долго объяснять. Но да. Я здесь. Я не призрак. И мне... мне так тебя не хватало, Фред.

И тогда он сломался. Все дамбы, все укрепления, всё стальное самообладание, что он выстроил за месяцы скорби и ярости, рухнуло в одно мгновение. Он не зарыдал. Он издал сдавленный, хриплый звук, полный боли и освобождения, и потянул её к себе.

Их объятие было не нежным, а отчаянным, почти яростным. Он обхватил её так крепко, будто хотел вдавить в себя, впитать, убедиться, что она не исчезнет. Его лицо уткнулось в её шею, и она чувствовала, как дрожат его плечи, как горячи слёзы, которые он, наконец, позволил себе пролить.

— Я думал... я думал, что потерял тебя навсегда, — прошептал он ей в волосы, его голос был разбитым. — Каждый день... каждый день это было как нож в груди. И это письмо... и этот сон... Я пытался жить, как ты просила, но, чёрт возьми, Луна, это было так тяжело без тебя...

— Я знаю, — шептала она в ответ, гладя его спину, впитывая его запах — порох, дерево, что-то сладкое и теперь ещё соль его слёз. — Я видела. Я чувствовала. И я так гордилась тобой. И так скучала. Прости, что заставила ждать.

Он отстранился, чтобы посмотреть на её лицо, его руки по-прежнему сжимали её плечи.
— Как? Как вообще? Все видели... я был на похоронах...
— Мой дар, — коротко объяснила она. — И моя жертва. Это... перерождение. Я ещё не совсем... обычная. Я не могу появляться открыто. Никто не должен знать, что я жива. Никто, Фред. Это наш с тобой секрет. Самый главный.

Он кивнул, мгновенно понимая. Его ум, отточенный годами разработки тайных и опасных штуковин, схватил суть.
— Волан-де-Морт. Отец. Они думают, что ты мертва. Это твоё преимущество.
— Да. И я должна его сохранить. Я уже встретилась с Драко и с Трио. Они тоже будут молчать. Но ты... ты для меня важнее всех. И я не могла не прийти.

Он снова притянул её к себе, но теперь уже мягче, и опустил голову, чтобы прикоснуться лбом к её лбу.
— Ты пришла. Это главное. А всё остальное... мы как-нибудь придумаем. Как-нибудь перехитрим.

Он замолчал, просто глядя на неё, и в его глазах, влажных от слёз, снова зажглась та самая, родная искорка озорства и обожания.
— Ты сияешь, — заметил он, проводя большим пальцем по её щеке. — Буквально.
— Побочный эффект, — она усмехнулась. — Пройдёт, когда я полностью вернусь. Если вернусь.

— Вернёшься, — заявил он с такой абсолютной уверенностью, что у неё ёкнуло сердце. — Ты вернулась ко мне. Остальное — дело техники. Мы с Джорджем самые что ни на есть техники.

И тогда он наклонился и поцеловал её.

Этот поцелуй не был похож на их первый, отчаянный и яростный в пустом классе. Он был медленным, тщательным, полным благодарности и бесконечного удивления перед самим фактом её существования. Он исследовал её губы, как будто заново узнавая, вкус, ощущение. Луна ответила ему с такой же нежностью, позволив себе раствориться в этом моменте, в этой точке соединения их двух одиноких миров.

А потом нежность сменилась страстью. Месяцы разлуки, боли, отчаяния вырвались наружу, превратившись в жажду, в желание доказать, что они живы, что они вместе, что ничто не может их разлучить по-настоящему. Его руки скользнули в её волосы, её пальцы вцепились в ткань его мантии. Поцелуй стал глубже, жарче, требовательнее.

Они разорвали его только когда потребовался воздух. Фред тяжело дышал, его глаза горели.
— Ты настоящая, — прошептал он, и это было утверждением, победным кличем. — Ты здесь. И я... я не отпущу тебя. Никогда. Даже если ты снова станешь призраком, я буду носить соль в кармане, чтобы отгонять тебя обратно в мир живых.

Она рассмеялась, тихим, счастливым смехом, который звучал в тёмном переулке как самая прекрасная музыка.
— Мне нужно идти, — сказала она с сожалением. — Я не могу долго оставаться материальной. Это требует сил.
— Когда я снова увижу тебя?
— Скоро. Я буду приходить. Сюда. Или куда скажешь. Только мы должны быть осторожны.
— Мы будем осторожны, как никогда, — пообещал он. — У меня есть идея. Маленькая тайная комната над магазином. Для... особых проектов. Только я и Джордж знаем. Теперь будешь знать и ты.

Он достал из кармана маленький, блестящий золотой жетон — один из своих опытных образцов.
— Возьми. Дотронешься и подумаешь обо мне — он нагреется. Я буду знать, что ты зовёшь. Или что думаешь обо мне, — он подмигнул.

Луна взяла жетон. Он был тёплым от его руки.
— Мой дорогой, гениальный Шалопай, — прошептала она, поднимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его ещё раз, коротко и нежно. — Жди меня. И живи громко. Теперь у тебя есть ради кого.

— О, теперь-то я уж постараюсь, — пообещал он, и его улыбка была уже почти прежней — бесшабашной, дерзкой и полной любви.

Она отступила на шаг, её образ снова начал терять чёткость, растворяясь в серебристом сиянии.
— До скорого, Фред.
— До скорого, Луна. Моя Луна.

Он стоял и смотрел, как она исчезает, оставляя в воздухе лишь слабый запах полыни и ощущение чуда. Жетон в его кармане слабо, но уверенно потеплел.

Фред Уизли вытер лицо, сделал глубокий вдох и посмотрел на звёзды над грязными крышами Лондона. Мир всё ещё был тёмным и опасным местом. Но теперь в нём снова был свет. Тайный, хрупкий, их собственный. И ради этого света он был готов сражаться до последнего взрыва, до последней шутки, до последнего вздоха.

Она вернулась. И этого было достаточно, чтобы вдохнуть надежду даже в самую безнадёжную войну.