Часть 1
Они познакомились на рубеже нового тысячелетия, когда Юлька плакала, чумазая вся, потрепанная, ручками маленькими хваталась за края старенькой кофты, игрушку из ладошки не выпуская.
Она тогда чётко сказала, что её Мишку трогать нельзя — тоже потрепанного, но родного до боли, которого мама подарила, под ёлку положив. Это был последний Новый Год, проведённый за столом, с салатами, бутербродами с икрой, гренками со шпротами и любимым оливье.
Юлька тогда ногой топала серьёзно, в стенах детского дома оказавшись третьего января, говорила, что игрушку её брать никому не положено — маленькая, лет шесть отроду, а уже с характером.
Кира, что старше на год всего, а уже успела познать горечь жизни, где ты никому не нужен, где сам за себя, где драться положено, кусаться, кричать, девочку увидев, сразу за руку взяла, чтобы та плакать перестала. Та стояла посреди коридора, на тёток смотрела, которые её, маленькую и спящую, из кровати подняли, забирая, плакала, всхлипывала, к маме просясь. Тогда одна из тех злых работниц, которая устала уже успокаивать ребенка, крикнула громко, от бумажек отрываясь:
— Нет больше мамки у тебя!
Юлька разревелась ещё больше, Мишку своего хватая крепче, пустыми глазами по сторонам смотрела, пряча нос в шарф, не понимая ничего и уже потихоньку несправедливую жизнь начиная ненавидеть.
Кира со всевозможной детской серьёзностью брови хмурила, приговарила, что сопли здесь распускать нельзя — задавят мигом, Юлю вела осваиваться, койку ей выбила рядом со своей, запеканкой сладкой делилась и комочки от манки себе забирала. Она всегда чувствовала себя старше и, взяв под своё крыло такую хрупкую и не успевшую познать горечь жизни, когда никому не нужен, Юлю, не отпускала от себя ни на секунду.
Они первые месяцы Юлькиного пребывания провели не разлей вода — Кира её за руку держала, ребятам, что выпытывали про маму, язык показывала, кулаком угрожая, в ванную водила, на прогулках отдавала корытце, в котором Юля песок мокрый со снегом мешала и говорила, что это суп — вкусный, прям как у бабушки.
Кира знать не знала, какие там у бабушек супы, она всю жизнь похлёбку детдомовскую, которую тётя Нина варит, ела, и её устраивала даже она — с овощами полугнилыми, с сырой картошкой, с редкими кусками мяса, не такими по размеру, как положено. Тётя Нина в варево своё только обрезки кидала, а остальное домой забирала — у неё там пять голодных ртов, а на зарплату поварёшки в гос. учреждении не проживешь, Кира и это с детства понимала, а потому тётю Нину любила всегда — она, когда Медведева болела, чай на одну только неё делала, сахара побольше добавляя.
А Юлька привыкнуть не могла долго — ни к одежде общей, ни к режиму, ни к воспитателям злым. Её когда подзывали, громко крича «Чикина», знала, что ничем хорошим не закончится — как побитая собака стояла посреди площадки, глазами только хлопая, большими, голубыми и печальными до невозможности.
Её не любили ни взрослые, ни дети — плакала много, капризничала, уснуть не могла, читать ещё не научилась, стирала с трудом носочки, на прогулках из строя выбивалась и Мишку из рук выпускать отказывалась. Только Кира девочку защищала, только ей в сердце засела русая макушка и до боли печальные голубые глаза.
Она за Юльку горой стояла — рассказывала, как вести себя надо и что говорить, учила, что подушку перед сном всегда проверять надо, а то вдруг монтажную пену, как Анюте, запихнут в наволочку, всегда показывала свои тайные места, чтобы спрятаться можно было, читать учила маленькую Юлю. Та ещё в шесть лет решила, что с Кирой они дружить будут, что Кира лучше всех в Детском Доме номер сорок восемь, что только ей секреты можно рассказывать и только с ней сокровенным делиться.
Они так год почти провели — не разлей вода. Юля плакала много, с воспитателями и учителями ссорилась, от оплеух взрослых вскрикивала, размазывая дорожки слёз по щекам, не слушалась, крича что-то в ответ всегда.
А по ночам шёпотом Кире рассказывала, что такое семья — та сама просила-выпытавала, с интересом слушала, о своём мечтая.
— У нас была собака, Жучка звали, и мама её кормила мясом. А ещё она мне Мишку подарила на Новый Год и тапочки. Мы с ней ходили на концерт, там была ёлка очень большая, — уже спокойно, Мишку обнимая и в потолок смотря, говорила девчонка, очевидное приняв — мамы больше нет и не будет.
А Кира мечтала. О Жучке мечтала, о концерте новогоднем, о ёлке, о мясе. Мечтала о семье — её-то мамка добровольно бросила, живая, в отличии от Юлькиной. У Киры только дядя, который навещает иногда, подарки привозя и одежду. Кира его просит не приходить, не приносить ничего, всё равно ведь старшие отберут, а одежду в общий шкаф закинут.
Они вместе обсуждают, что Тамара Ивановна математику объясняет хорошо, что Кире комочки в каше нравятся, а Юльке – нет, что к ним приехать скоро на экскурсию, как в зоопарк, школьники должны — те самые, с родителями которые. И взрослые они не по годам — понимают всё прекрасно, их жизнь научила людям не доверять и всех ненавидеть. Они вдвоём тётю Нину жалеют с её большой семьей и маленькой зарплатой, говорят, что директриса новую машину купила, что в шубе не прошлогодней ходит. Они обе весь мир ненавидят, стряпню детдомовскую, прогулки на площадке и математику.
***
Юльке девять, ей косу длинную Кира перед завтраком заплетает, приговаривая, что волосы красивые. Она за Кирой хоть куда, ближе никого нет: у них кровати соседние, парта одна на двоих, носки, которые они прячут, их Кире дядя привез. Интересы тоже: покидаться камушками в забор, ловкость и меткость развивая, лужу палкой бить, наблюдая, как брызги расходятся в разные стороны, книжки вслух читать, потому что Кире чтение трудно даётся даже в её десять, в догонялки играть и замки из песка строить.
Юля — ребёнок самый настоящий, каким ей быть положено, она солнцу улыбается, плачет, когда её обзывают, с Мишкой спит. А Кира — горечь тяжёлой жизни, мыслит, как взрослые, ответственная, сильная, за словом в карман не полезет. Она с тётей Ниной о жизни иногда говорит, когда та её на колени садит, рисунки свои ей показывает, желая, чтобы та похвалила. У неё роднее Юльки и тёти Нины никого, она за них горой стоит, защищает.
Их на концерты водят, подарки дарят, пытаясь подарить и детство тоже. Чикина загибается в детдоме, она, в отличии от Киры, дерётся плохо, обзывательства стерпеть не может, плачет по ночам от безвыходи, от мрачного всего, от грустного. А Медведева её успокаивает, за руку берёт, Мишку вручая, слёзы утирает, говоря, что всё хорошо будет, что её заберут и удочерят.
Они в свои девять и десять уже знают, как драться с мальчиками, как прятаться от воспитателя за бетонными балками, как выпрашивать у приезжих конфеты, как стирать все вещи в одной на этаж ванной, как на поле, куда весь детдом номер сорок восемь, вывозят, работать тяжело почти всё лето. Они учатся терпеть, когда требуется, не смеяться громко и лишний раз на глаза не попадаться, учатся вдвоём.
***
Юльке двенадцать, они с Кирой сбегают по ночам гулять по окраине, где расположен детдом номер сорок восемь — бродят по улочкам, рассматривая окрестности, на лавочке в сквере сидят, о своём говоря, только им понятном. А когда обратно забираются через окно, Кира диву даётся, как Чикина так ловко и быстро в маленькую оконную раму проскальзывает:
— Аккуратней, мышка, окно не разбей, — говорит Кира, с трудом залазя.
— Чего это я мышка? — смеётся тихо Юля, рукой рот прикрывая, на кровать свою усаживается, ботинки под кровать засовывая.
— Маленькая такая, ловкая, — уже лежа на кровати, что вплоть в окну стоит, шепчет ей Кира. — Точно мышка.
С тех пор Юлю по имени Кира не называет, только мышкой, а та и правда её напоминает — быстрая, смешная, маленькая совсем.
Они на отработке летней, когда на поле все огромной кучей работают, загорают, и когда у мышки лицо красное, Кира у тёти Нины сметану выпрашивает, чтобы нос вздёрнутый намазать. Она не умная совсем, ей учителя руки указкой иногда бьют, чтобы лучше усваивала предмет, а вот в жизни разбирается — и как штопать дырки на вещах, и как воровать сосиски из столовой, чтобы Юльке отдать.
Они вдвоём всё ещё не разлей вода – сидят вместе на лавочке, когда сбегают, в ночное небо смотрят, звёзды пересчитывают.
— Мы с тобой, мышка, никому, кроме нас самих, не нужны.
— А мне Зинаида Максимовна сказала, что на нас пахать можно, и что такие беспризорники стране нужны.
— Стране нужны, когда поле картошки ждёт, а так не нужны, — заключает Кира, обнимая одной рукой мышку, которая даже летом носом шмыгает.
***
Юльке четырнадцать, она Киру уже давно старшей сестрой обозначила. Им двоим от воспитателей прилетает, когда они курят, выменивая у старших вкусные запеканки на дешёвые сигареты.
Медведевой дядя на день рождения телефон подарил, который Кира, как зеницу ока, под подушкой держит, старшим не желая отдавать. Она Юльке показывает видео на ютубе, они смеются вместе, а ещё с ГДЗ списывают.
Им в детдоме больше не тяжко — они сами теперь старшие, сами теперь у младших конфеты тырят и стирать их заставляют.
Теперь всё по-другому — обе выросли, выросли вместе. Кира рассказывает мышке, что целовалась с Никитой, который на два года старше, а та только радуется, выпытывая что да как. Они секреты друг другу доверяют, Кира всё её комочки из манки себе забирает и запеканки Юле отдаёт.
В пубертате им тяжелее становится, они теперь понимают, что отработки вовсе не развлечение, что их используют и что ничего с этим сделать нельзя. У Киры бунт, она с учителями ссорится, швыряя учебники на парту.
Ей в пятнадцать только бы курить, слушать музыку на подаренном телефоне, с Юлькой болтать о жизни и мальчиков обсуждать. Чикина уже не ребёнок вовсе, но и повзрослеть не успела. Её когда уродиной сверстницы называют, она всё так же, как раньше, Кире в плечо плачет, заставляя сердце сжиматься сильнее.
— Ну, что ты, мышка, — гладит ей лицо Медведева, Мишку в руки вручая, — ты у меня самая красивая. Я же тебя учила драться?
— Учила, — всхлипывает Юля, рукавом нос утирая, — Ленка только сильнее.
Ленка получает заслуженный удар кулаком в нос, а Кира не менее заслуженное заточение в отдельной комнате от воспитателей. Мышка ей тихонько таскает запеканки и конфеты, говоря, что не стоило, на что Медведева отмахивается.
***
Через два месяца, когда появляется надежда, когда скромная серая машина подъезжает к детдому номер сорок восемь, когда до начала учебного года остаётся меньше недели, Кира слышит слух — приехали выбрать кого-то.
Она семейную пару, что в коридоре у кабинета директора, оглядывает исподтишка, прячась за колонной бетонной. Они переговариваются, а из разговора Кира понимает, что забрать хотят подростка, чтобы не сильно маленький. И у неё душа в пятки уходит, она мечется, обдумывая своё, а потом подходит к ним, когда те в их группу заходят, чтобы осмотреться.
— Вы Юльку заберите, она хорошая очень, умная, — Кира бы и себе это место хотела до безумия, но мышке нужнее. Мышка в детдоме номер сорок восемь загибается совсем, тепла чужого ищет — даже сейчас на эту пару с надеждой смотрела. Кира надежду давно потеряла.
Пара присматривается, они на Юльку и правда глаз кладут, но директору сомнения высказывают, мол, какая-то хиленькая. А та отнекивается, говоря, что она на летней отработке пахала лучше остальных.
Юльку готовы забрать, серая машина подъезжает, она с сумкой на пороге, а Кира рядом плачет. Ей мышка говорит, что ей жаль, что она не хочет, что хочет рядом с Кирой.
— Нет, мышка, тебе нужнее. Семья будет, поняла? — только и шепчет Медведева, крепче обнимая. — Ты номер мой запиши, звони, если сможешь, они тебе, наверное, телефон купят.
Та на всё кивает, на всё соглашается. Плачет, как белуга, с тётей Ниной прощается, на Киру смотрит долго и грустно.
***
Проходит месяц, а от мышки и след простыл: она не звонит, Кира думает, что в хорошей жизни и полной семье забыла совсем про Медведеву мышка. И Кира не знает, что попала её Юлька рабыней на ферму, что там, в деревне, куда её увезли, ещё семеро таких же детдомовских, что работает там мышка с утра до ночи и никакого телефона у неё в помине нет. Она на поле, как раз сезон ведь, пашет, картошку копает, за хозяйством следит и делает, что скажут. А ещё побои терпит за любое неправильное движение, терпит, когда ей оплеухи дают — и от «родителей», и от старших в семье.
Юльки на долго не хватает, у неё в голове только родной уже детдом номер сорок восемь, Кира и тётя Нина со своей похлебкой. Она и в школе новой долго выдержать не может, её в туалете бьют, ей одиноко там.
Тринадцатого октября Чикина сбегает на попутках из деревни, своровав предварительно деньги из комода на дорогу, блуждает по городу, ища автобус до детдома сорок восемь. Целый день на улице в поисках устаёт, голодная, чумазая, прям как третьего января двухтысячного года. Под вечер она у тётки из перехода ворует цветок — георгину, красивую и пышную.
Она бежит, что если силы, пока все на неё кричат, добирается на автобусе до места назначения почти в полночь, на цыпочках и с цветком помятым. А потом стучится в родное окно, у которого кровать Кирина, будит её, заставляя испугаться, что есть силы.
— Мышка! — Медведева выбирается к ней, ботинки натягивая, рот открывает, — Где твои волосы?
— С Днем Рождения, кошка! — Юлька ей цветок вручает помятый, за руку хватает и на их лавочку ведет, за пристройкой, где они всегда прятались. — А они мне волосы отстригли, чтобы вши не завелись, представляешь?
Она Кире про всё рассказывает: и как там били её, и что звонить не разрешали, и про ферму и про то, как она скучала.
— Я туда точно больше не вернусь, — говорит она со слезами на глазах, а Кира, как раньше, приобнимает, целуя в макушку.
— Я тебя не отпущу, мышка.
***
Кире скоро восемнадцать, она к мышке чувствует что-то. В детдоме номер сорок восемь не рассказывают о любви и о том, к кому эту любовь чувствовать можно, поэтому, Кире по наитию приходится понимать — когда она с Давидом на дискотеке целуется, то сердце не ёкает, а когда мышка улыбается, за руку беря, чувства волной по телу проходятся.
Для Киры Юлька особенная — она за ней, она с ней, она для неё. Медведева засматривается на вздёрнутый нос, на большие глаза цвета моря, на улыбку яркую, на пальцы длинные.
А Юлька теперь Киры стесняется — переодевается, отворачиваясь, улыбается смущённо, когда Медведева ей комплименты делает, когда обнимает — вздыхает тяжело.
Кире скоро восемнадцать — её из детдома в другой мир выпустят, ей выдадут комнатушку в общежитии, чтобы было, где жить, она уже совсем взрослой станет. Мышке ещё год ждать, она Медведеву отпускать не хочет, она боится остаться одной.
Когда они прощаются, Кира мышку в лоб целует, смотрит в голубые глаза, обещая навещать. Они стоят на крыльце, как пару лет назад, только теперь Чикина знает, что Кира уж точно не вернётся.
***
Кире восемнадцать с половиной, она успела познать все прелести свободы, она наконец-то выгуляла свой пубертат — пьёт, курит, матом ругается, спит, когда хочет и когда хочет ест. Она тешила себя надеждами, что про Мышку забудет, но все надежды были тщетны, теперь, когда её не было рядом, Юлька снилась.
Кира успела в свободном мире и себя принять, и девушку завести, и её же бросить — потому что всё не то. Глаза не голубые, улыбка не яркая и волосы не короткие и не светлые. Она с первой зарплаты мышку навещала, подарки привозила и позволяла плакать в плечо на лавочке, сигаретами делясь.
— Немного осталось, скоро выйдешь, будешь одна жить, — мечтательно говорит Медведева, обнимая крепко-крепко.
— Я не хочу одна, я с тобой хочу.
— Значит, будем вместе жить, не хнычь только, — она на Юлю заинтересованный взгляд кидает, рассматривая по-новому, — мне тётя Нина сказала, ты с Колей встречаешься.
— А как же, встречаюсь, — с сарказмом говорит младшая, нос утирая, — он мне сказал ему отсосать, а я нос ему разбила.
Кира смеётся, от облегчения скорее — её мышку никто не тронет, она теперь сама за себя постоять может.
И сидя на лавочке за пристройкой, Чикина кладёт свою руку на руку Медведевой, ничего не говоря, смотря в небо, а та понимает всё без слов, тоже в небо смотрит, улыбаясь одними уголками.
Кира теперь как идол — у неё проколы, татуировки первые, голос грубый и прокуренный, тоннели в ушах и ногти крашенные. Юля на неё смотрит по-другому, Юля надеется, что и Кира на неё смотрит не так, как раньше.
***
Кира навещает мышку каждую неделю, привозит конфеты и кормит, пока никто не видит. На календаре десятое октября, Кира выбирает подарок — куртку, потому что осень выдалась холодная в этом году и потому что Юлю хочется порадовать.
Мышка ждёт её на крыльце и с сумками, Кира вприпрыжку забирает Юлю из этого ада, обнимает, теперь уже плачет вместе с ней от счастья, за руку берёт и к себе ведёт.
— Красивая комната, — говорит мышка, усаживаясь на кровать.
— Главное, что своя, всё своё. — улыбается Кира, доставая в честь такого большого праздника бутылку шампанского.
Они пьют, сидя на той же кровати, Кира обещает показать мышке всё-всё, а Юля смотрит на такую взрослую Киру завороженно.
— Тебя хоть не разнесло-то? — интересуется старшая насмешливо, подсаживаясь ближе и оглядывая охмелелую девчонку.
— Кошка, я в детдоме тырила водку у дяди Вани, какое разнесло?
— А мне не рассказывала, — становясь на пару тонов тише и оглядывая Юлю, такую расслабленную, говорит Кира, — кошка, — она задумчиво опускает вгляд в пол, — ты помнишь.
— Конечно, я помню. И всё тебе расскажи, — улыбается та, отпивая ещё из бутылки.
— С Днем Рождения, мышка, — поднимая бутылку в воздух, радостно смотрит Медведева, — понравился подарок?
— Понравился, — она подсаживается ближе, утыкаясь носом в Кирину шею, та обнимает, вдыхая запах чужих коротких волос, — что ещё подаришь?
— А что хочешь? — Кира настороженно смотрит на Юлю сверху вниз, брови к переносице сводя.
— Ты знаешь, что я хочу, — та голову опускает, смущаясь сильно, краснеет, — ты же догадалась, да?
У Киры взгляд затуманенный, у неё в голове код красный, у неё словно зеленый свет светофора перед глазами.
— Скажи это, а то я могу сделать не то, — выпаливает на выдохе, в упор смотря в голубые глаза.
У мышки страх в глазах, она мечется по лицу чужому, изучает.
— А я могу сказать не то, — она свои голубые поднимает на Киру, пальцы перебирает от нервов, жалостливое лицо строит.
— Скажи, пожалуйста.
— Поцелуй меня.
Кире больше ничего и не нужно, она делает это быстрее, чем Юля успевает договорить — обхватывает чужое лицо руками, нежно касаясь щёк, захватывает её нижнюю губу, с напором, пока та обнимает её за шею, вздыхает, льнется ближе и дрожит от чувств.
Кошка целует мышку, углубляя поцелуй, проходясь по кромке зубов, руками спускаясь к талии.
Кошка теперь точно мышкина.