Страшные истории

Дорога в никуда. Именно так называли местные старушки ту просёлочную колею, что вела от шоссе к старому лугу. Когда-то, лет тридцать назад, там останавливались бродячие цирки. А потом перестали. Последним был «Арлекино».

Его шатёр и сейчас стоял там, посеревший от времени и непогоды, но удивительно целый. Клочья когда-то ярко-красной и жёлтой полосатой ткани болтались, как шкура снятая с огромного зверя. Официальной версии исчезновения труппы не было. Однажды утром, после трёх аншлаговых представлений, цирк просто опустел. Никто не уезжал. Вещи остались на местах. В клетках дремали, а потом завыли от голода звери. А люди – директор, акробаты, жонглёры, силач и двенадцать клоунов – испарились. Следствие буксовало, потом списало всё на мистификацию и самоубийственный культ. Местные же знали правду: «Арлекино» никуда не ушёл. Он просто затаился.

Марк узнал об этом от своего пьяного дядьки, который когда-то, будучи мальчишкой, ходил на тот роковой спектакль. «Они не ушли, Маркуха. Они там, внутри. Ждут нового зрителя. Чтобы спектакль никогда не кончался».

И вот он стоял на краю поляны, сжимая в потных ладонях фонарик. Холодный октябрьский ветер гулял по высокой жухлой траве, шелестя, как сухой смех. Шапито высилось перед ним чёрным зубчатым силуэтом на фоне багрового заката. Дверь в грим-вагончик, служившая входом, скрипела на одной петле.

Марк переступил порог. Внутри пахло плесенью, пылью и чем-то сладковато-приторным, как от залежалой пудры и гниющей ваты. Луч фонарика выхватывал из мрака обрушившиеся ряды деревянных скамеек, груды сгнившей мишуры. На арене, посреди манежа, лежала одинокая клоунская туфля-лапоть, огромная и нелепая.

Он осматривался, и странное чувство, будто за ним наблюдают, не оставляло его. Беззвучно, из темноты. На стене висели афиши, лица артистов расплылись в желтоватых пятнах. Но улыбки... Улыбки клоунов были прорисованы неестественно широко, до самых мочек ушин, создавая впечатление черепа, обтянутого кожей.

Сумерки сгустились в настоящую тьму. Марк решил, что хватит, пора убираться. И в этот миг щёлкнул выключатель.

Точнее, не щёлкнул. Просто в один момент все люстры и гирлянды на мачте шатра вспыхнули разом, ослепительным, неестественно жёлтым светом. Заиграла музыка – весёлая, бодрая, ускоряющийся галоп на расстроенном шарманке, скрипке и флейте. Музыка была механической, бездушной, как у давно заведённой, но забытой музыкальной шкатулки.

Марк замер от ужаса. Его фонарик выпал из ослабевших пальцев и погас.

На арене появились тени.

Сначала их было трудно разглядеть – просто сгустки мрака, колеблющиеся в свете прожекторов. Но постепенно они обрели форму. Высокий тощий клоун в лохмотьях и с бутафорским цветком на шее. Пухлый, с набелённым лицом и красным шариком на носу. Их было двое, пятеро, десять... Они двигались рывками, как марионетки, разыгрывая немой спектакль. Жонглировали невидимыми булавами, падали, корчили рожи, догоняли друг друга. Всё в полной тишине, под душераздирающе-весёлую музыку.

Их улыбки были такими же, как на афишах – нарисованными слишком широко, заходящими за щёки. Глаза же были просто тёмными провалами.

Марк, прижавшись к холодной стенке, пытался дышать тише. Он понял, что это не галлюцинация. Тени были плотными, отбрасывали другие тени. Они были здесь. И они знали, что он здесь.

Представление продолжалось. Внезапно, все двенадцать теней замерли и, как по команде, повернули головы в его сторону. Пустые глазницы уставились прямо на него, на его укрытие за скамейкой.

Тощий клоун, казавшийся главным, медленно поднял руку в белой перчатке. И приглашающе поманил пальцем. «Иди сюда».

Марк вжался в пол. Нет. Нет-нет-нет.

Тени не двигались. Они ждали. Потом тощий клоун жестом показал на пустующее кресло в первом ряду. Потом – на трапецию, которая медленно раскачивалась под самым куполом. Без сетки. А потом сложил руки в немой, но кричащей мольбе: «Пожалуйста».

Марк понял. Они не могут его схватить. Они не могут выйти за пределы арены. Им нужен доброволец. Нужен новый артист, чтобы завершить труппу. Чтобы представление длилось вечно.

Он пополз к выходу, не сводя глаз с неподвижных фигур. Его рука нащупала холодный металл дверной ручки. Он рванул её на себя.

Дверь не поддалась. Она будто вросла в раму.

Музыка внезапно стихла. В наступившей тишине было слышно только бешеное биение его сердца. И скрип.

Скрип шёл сверху. Марк поднял голову. По канату, натянутому под самым куполом, шла тень. Тонкая, изящная фигура воздушной гимнастки. Она несла в руках другой конец трапеции. Подойдя к середине, она замерла, раскачиваясь. И жестом, полным неземственной грации, указала вниз, в центр манежа.

Все двенадцать теней клоунов синхронно повторили этот жест. Указывая на него. На пустое место под трапецией.

«Займи своё место», – говорили их жесты. «Стань частью шоу».

Внутри Марка что-то оборвалось. Страх сменился леденящим, бездонным отчаянием. Он огляделся. На ржавом гвозде рядом висел костюм. Костюм арлекина, в ромбиках, яркий и новый, будто только сошьённый. Над ним – грим. Белая краска, чёрные брови, алая улыбка, растянутая от уха до уха.

Идея пришла внезапно, безумная и единственная. Они ждут артиста. Так он им его даст.

Дрожащими руками он снял свою куртку и начал натягивать костюм. Ткань была холодной и скользкой, как кожа змеи. Он взял грим. Белая основа легла на лицо липкой маской. Чёрные точки на щеках. И наконец – губы. Он провёл кистью, растягивая улыбку. Шире. Ещё шире. До боли в скулах. В отражение осколка зеркала смотрел на него незнакомец с маской вечного веселья на лице.

Когда он повернулся к арене, тени зашевелились. Они наблюдали. Ждали.

Музыка заиграла снова. Торжествующий, ликующий марш.

Марк шагнул из-за скамейки. Он не побежал к выходу. Он пошёл к арене. Медленно, скованно, как кукла. Его ноги сами несли его вниз, по проходу, к барьеру манежа. Тени расступились, образуя живой коридор. Тощий клоун кивнул, довольный.

Они думали, он сдался. Что он идёт в центр, под трапецию.

Но Марк, дойдя до самого края песка, вдруг вздрогнул, как от удара током, закачался и упал навзничь, раскинув руки. Он лежал неподвижно, уставившись в ослепительный свет прожекторов, сквозь который едва виднелся тёмный купол. Он изображал труп.

Тени замерли в недоумении. Музыка споткнулась, сфальшивила и замолкла.

Наступила тишина, густая и тяжёлая. Марк не дышал, боясь пошевелиться. Он играл самую важную роль в жизни. Роль мёртвого арлекина.

Он чувствовал, как они смотрят на него. Их немой вопрос висел в воздухе. Шоу нельзя останавливать. Но шоу не может продолжаться с мёртвым артистом. Это против правил. Правил, которые он интуитивно угадал.

Минута. Две. Ветер за стенками шатра выл, как голодный зверь.

И тогда тени начали таять. Сначала расплылись их контуры, потом они стали прозрачными, как дым. Одна за другой, беззвучно, они растворились в воздухе. Свет на арене померк, прожекторы погасли один за другим, с тихим шипением. Осталась гореть только одна тусклая лампочка где-то у выхода.

Дверь с тихим стоном отворилась.

Марк не сразу осмелился пошевелиться. Он лежал ещё долго, пока холод от земли не просочился сквозь тонкий костюм в самое нутро. Потом, скрипя каждым суставом, он поднялся. На его лице застыла нарисованная улыбка, но глаза были полы ужаса.

Он побрёл к выходу, не оглядываясь на пустую, тёмную арену. Вышел в холодную ночь. Первым делом он сорвал с себя парик и начал яростно тереть лицо, сдирая грим вместе с кожей. Но ощущение маски, той широкой, неестественной улыбки, не отпускало. Оно будто впиталось в мышцы.

Он не побежал. Он шёл через поле, и ему казалось, что за его спиной, в единственном освещённом окне шатра, стоит силуэт в колпаке и с бутафорским цветком. И машет ему на прощание.

А утром местные мальчишки, гонявшие в поле мяч, нашли у обочины дороги смятый пёстрый костюм. И рядом – тюбик белой гримёрной краски, из которого что-то вытекло, оставив на земле длинный след, похожий на кривую, застывшую улыбку. Они с опаской поглядели на молчаливый шатёр и бросились прочь.

С тех пор огни в «Арлекино» больше не зажигались. Но иногда, в самые ветреные ночи, из-за холста доносится тихий, прерывистый звук – будто кто-то одиноко раскачивается на скрипучей трапеции, в абсолютной темноте, ждёт партнёра для своего немого, бесконечного представления. И ищет в ночи новую тень, чтобы нарисовать ей улыбку.