Страшные истории

Пар был виден в свете фонаря даже в летнюю ночь. Сержант Марина Орлова щёлкнула кнопкой на рации: «Объект окружён. Признаков движения нет. Только этот... пар». Её голос дрогнула, чего она сама себе не простила бы, не будь их отряд спецназа в полной боевой готовности перед деревянным, некогда милым зданием.

Станция юных натуралистов «Росток» больше не была детским раем. Её опутали лианы. Не просто лианы – тёмно-багровые, мясистые, с шипами, пульсировавшими в такт тихому, едва уловимому гулу, исходившему от самой земли. Гул, похожий на отдалённое сердцебиение гиганта. Почва под ногами у отряда была не землёй, а чем-то тёплым, влажным, упругим, как спина спящего зверя. Она слегка колыхалась.

«Вперёд. По схеме "А"», – прошипел командир, капитан Егоров.

Они вошли. Деревянные стены изнутри были не видны. Их заменила живая, дышащая ткань из тех же лиан. Воздух был густым, сладковато-приторным, с оттенком гниющих фруктов и... железа. Железа, как в операционной. Фонари выхватывали из темноты кошмарные детали: на полках, где раньше стояли горшки с фиалками, висели странные, полупрозрачные плоды, напоминающие младенцев в коконах. Они тихо шевелились.

«Господи...» – выдохнул кто-то сзади.

Теплица. Именно о ней и говорили выжившие – местный сторож и девочка-подросток, нашедшая силы сбежать. Их показания были бессвязны, полны ужаса. «Лица... лица в цветах... смеются...».

Стекло теплицы было мутным, запотевшим изнутри. За ним колыхались гигантские силуэты. Егоров кивнул. Боец с монтировкой ударил по защёлке.

Дверь распахнулась. И на них хлынула волна тепла, влаги и того самого детского смеха. Тихий, звенящий, многоголосый хор, доносящийся отовсюду и ниоткуда. Марина подняла фонарь.

Цветы. Их было шесть. Высотой под три метра каждый. Стебли, толстые, как торсы, уходили в рыхлую, живую почву. А вместо бутонов... Да, это были лица. Человеческие, но странно искажённые, будто вылепленные из мягкого воска уставшим скульптором. Детские лица. С широко открытыми глазами-соцветиями, мерцавшими тусклым биолюминесцентным светом. Рты были полуоткрыты в беззвучном смехе или крике – понять было невозможно. Они медленно поворачивались, следуя за лучом света, словно за солнцем.

«Не стрелять!» – рявкнул Егоров, видя, как у одного из бойцов дрогнул палец на спусковом крючке.

Один «цветок», с лицом девочки, чьи черты казались знакомыми по фото из пропавших (всего пропало пятеро детей за последний месяц), повернулся к Марине. Губы шевельнулись.
– Иди... играть... – прошелестел голос, звучавший так, будто его пропустили через синтезатор и колонку, залитую водой. Это был голос её младшей сестры, умершей от лейкемии десять лет назад.

Марину бросило в холодный пот. Это был психотроп. Должен был быть. Растение-паразит, выделяющее споры, воздействующие на психику.
– Не слушайте! Респираторы плотнее! – крикнула она, но её собственный голос прозвучал приглушённо.

Тогда заговорили другие. Каждый слышал свой голос. Ребёнка, которого не смог спасти. Пропавшего брата. Собственный, детский, из забытых кошмаров. Хор нарастал, превращаясь в визгливое, безумное cacophony.

И почва зашевелилась. Из неё, как щупальца, полезли корни – толстые, чёрные, блестящие. Они схватили бойца, стоявшего ближе всего к «стеблям». Сержант Кузьмин. Он вскрикнул, начал стрелять. Пули рвали плоть растений, из ран хлестала тёмно-фиолетовая, почти чёрная жидкость, пахнущая медью и мёдом. Но корней было слишком много. Они обвили его, потащили к основанию цветка с лицом мальчика. Стебель расступился, словно пасть, обнажив липкую, пульсирующую внутренность. Хор голосов завопил в экстазе.

– Огонь! КИДАЙ ГРАНАТУ! – заревел Егоров.

Марина, отбросив ужас, швырнула светошумовую в щель. Ослепительная вспышка, оглушительный рёв. Хор оборвался, сменившись пронзительным, нечеловеческим визгом. Лица на цветах исказились мукой. Лианы на стенах затрепетали.

«Отход! Немедленно!»

Они побежали назад по коридору, который, казалось, сжался. Лианы ожили, пытаясь схватить их, шипы впивались в бронежилеты. Из каждой тени вылезали кошмары: маленькие, похожие на помесь гриба и рептилии твари с глазами-бусинами скалили игольчатые зубы.

Марина отстреливалась, отчаянно пробивая путь к выходу. За спиной грохотали взрывы – Егоров и оставшиеся бойцы отсекали погоню.

Она вырвалась на улицу, в холодный, нормальный ночной воздух. За ней вывалился ещё один боец. Потом Егоров, с лицом, залитым липким соком. Двери «Ростка» захлопнулись сами, будто гигантская глотка совершила глотательное движение.

Из пяти человек вышли трое. Кузьмин остался там. И ещё один, которого корни утянули в тёмный угол лаборатории.

Они стояли, тяжело дыша, глядя на пульсирующее в такт здание. Смех стих. Воцарилась зловещая тишина, нарушаемая только тем самым гулом из-под земли.

– Что это было, капитан? – хрипло спросила Марина, вытирая с лица тёплую слизь.

Егоров смотрел на свой планшет, куда стекались предварительные данные с датчиков.
– Эксперимент. Восемь месяцев назад. Ученик старшего кружка, гений биохимии. Хотел создать удобрение, ускоряющее рост в тысячу раз. Взял за основу не патентованные формулы, а... экстракты из плотоядных растений, тихоокеанских кишечнополостных и архаические микрогрибки из вечной мерзлоты. Назвал проект «Фермер-2». Руководство станции, очарованное первыми результатами на помидорах, закрывало глаза на странности.
– Какие странности? – спросил уцелевший боец, молодой парень с трясущимися руками.
– Помидоры, – глухо сказал Егоров, – начали... ловить и переваривать мышей в теплице. А потом... сторож, который выжил, сказал, что мальчик, создатель, начал жаловаться, что растения «голодные» и «хотят особой пищи». Фосфор и калий из костей, азот из белков... Он пропал первым. За неделю до того, как исчезли другие дети.

Марина посмотрела на тёплую, дышащую почву под ногами. На пульсирующие лианы. Она поняла. «Росток» не был захвачен. Он эволюционировал. Он создал совершенную экосистему. Теплица – репродуктивный орган, производящий «семена»-лица, приманивающие новую пищу. Лианы – нервная и кровеносная система. А эта тёплая, живая почва...

– Корневая система, – прошептала она. – Она под нами. Под всем районом.

Егоров мрачно кивнул, показывая ей карту на планшете. Тепловые датчики показывали аномалию, расползающуюся под землёй от станции, как паутина, в сторону спальных кварталов. Система росла. И голодала.

Внезапно в теплице снова вспыхнул тусклый свет. Лица на цветах повернулись в их сторону, к стеклу. И застыли. Без смеха. Без звука. Просто смотрели. Их бездонные глаза-соцветия были полны не детской невинности, а древнего, безжалостного, растительного голода.

Хор голосов прозвучал снова, но теперь это был один голос, наложенный сам на себя десятки раз, чудовищный и ясный. Он прозвучал не в ушах, а прямо в сознании, в самой глубине мозга, где живут первобытные страхи:

«МАМА... КУШАТЬ...»

Здание «Ростка» вздохнуло, и сотни шипастых побегов рванулись из окон и дверей, устремляясь в ночь, к тёплым огням домов. Сирена «КАМАЗа» завыла, возвещая начало операции по уничтожению. Но Марина Орлова понимала: это не конец. Это только начало. Потому что самое страшное было не в здании. Оно было под ногами. И оно только что проснулось.