Глава 1. Вес всего мира
Дом на окраине города всегда пах одинаково: кислым молоком, старым деревом и тем самым липким страхом, который невозможно выветрить, сколько ни открывай окна настежь. Для шестилетней Мэри-Энн этот запах был естественным, как само дыхание. Другой жизни она не знала.
В то утро солнце светило слишком ярко. Оно бесстыдно пробивалось сквозь грязные оконные стекла, подсвечивая каждую пылинку в воздухе и каждую трещину на обшарпанном кухонном столе. Мэри-Энн стояла на табуретке, изо всех сил стараясь дотянуться до раковины. Её маленькие покрасневшие руки, обветренные от холодной воды, методично терли тарелку.
Мать сидела в углу на деревянном стуле. Она казалась огромной и одновременно прозрачной. Её живот, в котором спала маленькая Бетси, был таким тяжелым, что, казалось, он пригвоздил её к месту. Она постоянно потирала поясницу, уставившись в одну точку на выцветших обоях.
— Мэри-Энн, — тихо позвала она. — Оставь. Спина ноет... присядь со мной.
Мэри-Энн не обернулась. В свои шесть лет она уже понимала то, чего мать отказывалась признавать: если ты остановишься, всё развалится.
— Я почти закончила, мам. Еще чуть-чуть.
Стук в дверь расколол их тишину. Это не был обычный стук. Это были три тяжелых, казенных удара. Так стучат только те, кто приносит вести, которые нельзя вернуть назад.
Мать вздрогнула, её руки мгновенно взлетели к животу. Мэри-Энн спрыгнула с табуретки, вытирая мокрые ладони о подол своего выцветшего платья.
На пороге стоял солдат. Сержант Миллер. Его форма была идеально отутюжена, а латунные пуговицы сияли так ярко, что Мэри-Энн пришлось прищуриться. Он выглядел как гость из другого мира — мира, где не было грязной посуды и страха.
— Миссис Шеридан? — голос военного был сухим, лишенным эмоций.
Мать попыталась встать, тяжело опираясь на стол. В мгновение ока её лицо стало цвета пепла. Мэри-Энн подошла к ней и вцепилась в её халат, чувствуя, как всё тело матери начинает мелко дрожать.
— Да... это я, — выдохнула она.
— Сержант Миллер по поручению командования. Мне приказано сообщить вам... — он замялся на долю секунды, глядя на маленькую девочку, которая смотрела на него слишком серьезными глазами. — Сержант Шеридан скончался сегодня утром в военном госпитале. Ранения оказались слишком тяжелыми.
Мэри-Энн видела, как слова физически ударили её мать. Женщина не закричала. Она просто начала медленно сползать по стене, хватая ртом воздух, словно его внезапно выкачали из комнаты.
— Он умер как герой, мэм, — продолжал сержант, протягивая сложенную бумагу. — Его имя будет в списках почета. Вам положена компенсация и пенсия.
Слово «Герой» повисло в душном воздухе прихожей. Мэри-Энн смотрела на сержанта и чувствовала, как внутри неё растет странный холод. Она помнила «героя». Помнила запах дешевого виски, который исходил от его одежды даже через неделю после его ухода. Помнила, как мать замазывала пудрой синяки на шее каждый раз, когда он возвращался «отпраздновать» очередное повышение.
— Вы можете идти, — сказала Мэри-Энн. Её голос был тонким, но твердым.
Сержант удивленно посмотрел на ребенка. Он оставил уведомление на маленьком столике и, еще раз коснувшись козырька фуражки, вышел обратно в яркое утро.
Теперь мать рыдала — это был страшный, надрывный звук. Она сидела на полу, обхватив живот, в котором шевелилась Бетси. Новая жизнь внутри неё бунтовала против смерти, которая только что вошла в дверь.
— Мы пропали, Мэри-Энн... мы пропали... — причитала она. — Одна... с двумя детьми... на что мы будем жить?
Мэри-Энн опустилась на колени рядом с ней. Она не стала обнимать мать — она знала, что сейчас нужны не объятия. Она положила ладонь на огромный живот женщины. Под тонкой тканью халата она почувствовала толчок. Маленькая Бетси. Совсем крошечная, беззащитная, еще не знающая, что мир — это холодное и горькое место.
В этот момент в голове шестилетней девочки что-то щелкнуло. Страх, с которым она жила годами, внезапно превратился в лед.
— Нет, мам. Вставай. Мы не пропали.
Мэри-Энн посмотрела на письмо с официальной печатью. Пятьдесят тысяч? Пенсия? Это была цена за их кошмары. Она подняла бумагу и сжала её в кулаке.
— Я вырасту, — прошептала Мэри-Энн, глядя на живот матери. — Я стану такой сильной, что никто больше не посмеет нас ударить. Никто не заставит нас просить еду. Я всё сделаю, слышишь, Бетси? Я сделаю всё то, что не сделал он.
Она посмотрела на свои маленькие руки. На них еще остались следы мыльной пены от посуды. Мэри-Энн поняла, что в этот день её детство закончилось. Она больше не была просто дочерью. Она стала единственной опорой для женщины, которая не умела бороться, и для ребенка, который еще не умел дышать.
— Пойдем, мам. Тебе нужно лечь. Я сама домою посуду. И я приготовлю ужин.
Она помогла матери подняться. Маленькая девочка вела за собой взрослую женщину, и в её походке больше не было детской легкости. Она шла так, словно несла на своих плечах вес всего этого проклятого дома.