Глядя в затылок
Я видал, как ты кричишь втихомолку
И кидаешься камнями, видя домик из стекла,
Не замечая при этом столь долго,
Что бросаешься словами, сидя в доме из зеркал.
Так что всю требуху и внутренний мир
Обличу я, безбожно орудуя
шпорами.
А может, сорудую ласково, как ювелир,
Тогда и раскроешь глазёнки за шорами.
Ты совсем один обитаешь в мазанке,
Одинок, точно мысли в худых черепах.
Я знаю окрыляющий вид спозаранку
Как и ты, оплетённый бронёй
черепах –
Ведь ты выполз из утробы матери,
А полез в чужеродную всем скорлупу,
Чтоб мог, себя не предавая анафеме,
Быть не ранимым; но я облуплю
Панцирь неприступный и неодолимый.
С изъянами сам, а других порицаешь.
Однако нету на свете всеми
любимых.
И вот истина, которую ты отвергаешь:
Недостатки кроются под кожей
Их, как известно, хватает с лихвой.
Мало хорошего – добрый одолжит;
Помнится, это люди называют душой.
И мы оба знаем: твоя душа коротка –
Скрыт робкий агнец в мехах бирюка.
И кривишь совестью, когда признаёшь
Личную слабость, но от себя не уйдёшь.
В людном месте или там, где
затишье,
Свои признавать ошибки страшишься,
Отрекаясь от них. И вертясь колесом
Маски меняешь, когда теряешь лицо.
Казалось, огни в теле явственно горят,
А ведь на деле – нравственный голяк.
От самокопаний уже выкопал гроб,
Ужо ляжет костьми наш землекоп.
И вот вывожу подстать всему скопищу
Я тушу твою на эшафотное
поприще.
Зрит на тебя сотни опечаленных
глаз.
Вот и вердикт, в ушах отпечатался глас.
Остерегаться тут вовсе нечего, друг,
Ибо очертело стенать от увечных дум,
Без цели блуждая, в пустыре бичевать.
Пора бы нас от мук отпустить, линчевав!
Находясь за ныне заброшенным домом,
Наконец палач голову отсекает сплеча,
А люд тянется за брошенным
кормом.
И то ли яд, то ли кровь стекает
с плеча.
Но что-то не являются вестники смерти,
Не трепещут в агонии людские сердца,
А война, как и раньше, хромает на месте.
Видно, отряд не заметил потери бойца.