Воспоминания Роберта о юности
Ещё заходя домой и открывая входную дверь, я уже почувствовал себя неуютно. Пройдя в нашу квартиру, прошёл на кухню: на столе чашка с давно остывшим чаем и рядом лежавший тест на беременность.
Я быстрым шагом поднялся по лестнице в Алину мастерскую. Открыв дверь, я ничего не увидел — окна были плотно закрыты жалюзи.
— Аля! — позвал я громко. Но никого не услышал. Глаза уже успели привыкнуть к темноте, и я увидел фигурку под пледом, сидящую возле батареи.
— Аля! — ещё раз позвал я её, но уже тише, подходя и садясь рядом. Потом бесцеремонно взял её в охапку и провёл ладонью по щеке. Лицо было мокрым. И тут до меня дошло: жена плакала, а если она плачет, то на это может быть только одна причина.
— Что случилось? — хотя я уже знал и понимал ответ. Мы с женой уже 10 лет состоим на учёте в клинике по искусственному оплодотворению. 10 лет бесплодных попыток. Я не особо хотел, чтобы она проходила через это, но и не препятствовал ей особо. Возможно, нужно было… Но я был самонадеян. После каждой неудачной попытки она вот так закрывалась в своей студии и могла находиться здесь несколько дней, пока я криками и угрозами уже не ломал дверь с петель.
Я обнял её крепко и прошептал:
— Хватит, Аля, хватит. Пообещай, что это был последний раз.
Она тихо всхлипнула и прошептала:
— Обещаю.
Потом также тихо добавила:
— Ты знаешь, я поняла, что действительно хочу ребёнка только тогда, когда меня поставили перед фактом, что я бесплодна.
Через время мы так и уснули на полу, прижавшись друг к другу. Я проснулся, когда уже начал дрожать от холода. Я взял жену на руки и отнёс в спальню, укрыв одеялом. Она что-то беспокойно шептала во сне и вздрагивала. Я погладил её по щеке и подумал, что в понедельник же позвоню врачу и закончу эти эксперименты.
Я смирился почти сразу, когда нам сообщили, что Аля бесплодна, и старался не акцентировать на этом внимание. Но для неё это был не заканчивающийся кошмар, начинающийся с надежды и заканчивающийся очередным крахом.
Я прошёл в ванную, разделся, закинул вещи в корзину и встал под тугие, горячие струи душа. Вдруг вспомнились студенческие годы. Тогда я попал в аварию на своей новой машине и ходил на костылях. Мы с Алей были ещё студентами. Она, как ни странно, тоже училась на юридическом, на первом курсе, но, разочаровавшись, ушла в художественный. Сказала: «Лучше быть голодным, но счастливым художником». И, если честно, ей действительно шло это призвание.
Один раз после занятий в университете мы с другом сидели в машине и договаривались о дополнительных занятиях. Из-за травмы ноги я много пропустил и хотел наверстать знания. Хотя с моим отцом я вообще мог бы не учиться: отец мог бы купить мне диплом, а также весь университет вместе с преподавателями. Но моё внутреннее «я» бунтовало при одной только мысли об этом, поэтому я мирно садился за учебники, только так я начинал чувствовать себя живым — когда на своей шкуре пробовал эту жизнь.
— Ты на неё запал, — сказал друг, усмехнувшись.
— Хочу быть с ней, — твёрдо сказал я.
Друг посмотрел на меня взглядом, полным непонимания, и добавил:
— Отец убьёт тебя.
— Знаю, — подтвердил я.
— Тем более, Роберт, столько девчонок из твоего круга ищут твоего внимания, тебе даже делать особо ничего не надо.
Почему-то слова «твоего круга» и «делать ничего не надо» резанули слух.
— Тем более Аля, по-моему, сирота и учится на бюджетном, и скоро уходит из универа, — продолжил друг.
— Почему? — поинтересовался я.
— Уходит в художественный…
— А ты откуда знаешь?!
— Не ты ей один интересуешься, она у многих на устах, — сказал приятель и скользнул взглядом по Алиной фигуре. — Но она тяжёлый случай, понимаешь. С ней только по-серьёзке: ухаживать надо и всё такое. Кто захочет заморачиваться? Она даже на вечеринки не ходит, где можно было бы узнать её получше, — сказал приятель, оскалившись.
Почему-то от его слов у меня отлегло на душе, и интерес к Але стал ещё больше.
Аля была очень спокойная, вдумчивая, эмоционально открытая. Она могла часами сидеть над картиной, размышляя над её сюжетом. Как и для многих художников, для неё не существовало времени. Поначалу это порой злило меня. «Какой из неё адвокат?» — думал я. Чтобы быть адвокатом, да ещё хорошим, нужно быть акулой. Зубастой, злой акулой, которая чувствует себя в законах как рыба в воде. А творцы всё-таки вечные наблюдатели этой жизни. Только они способны увидеть одну и ту же ситуацию под разными углами. Именно это в Але мне и нравилось больше всего. Она иногда просто интуитивно находила правильный выход или решение из ситуации, где я был словно слепой, рыскавший наощупь, не зная куда.
Конечно, поначалу я много ругался и спорил с ней из-за этого, приводя реальные доводы и факты, думая, что знаю лучше. Но, обжегшись не раз в своей жизни, я усмирил свой пыл и постепенно начал ценить в жене то, что раньше раздражало.
Первый раз мы увидились в университетском коридоре. Коридоры на первом этаже были такими узкими, что кому-то приходилось прислоняться к стене и ждать, пока другой пройдёт. Именно там я впервые увидел Алю: она стояла и терпеливо ждала, пока вся наша группа пройдёт. Я был последним, и, отойдя на шаг, уступил ей путь. Она поблагодарила меня, подарив ослепительную улыбку, и ушла, оставив за собой лёгкий шлейф цветочных духов.
«Отлично, — подумал я, провожая её взглядом. — Теперь мне будет легче с ней познакомиться».
Как же я тогда ошибался. Она оказалась ещё тем крепким орешком. Она никогда не была легкомысленной. Несколько раз я привлекал её внимание тем, что, проезжая на машине, когда она проходила мимо, свистел или делал идиотские комплименты. Но тогда мне казалось, что это то, от чего балдеют все девушки, а она даже не поворачивала головы, что меня выводило из себя.
Отец после аварии, почти сразу купил мне новый автомобиль, но так как я был ещё на костылях и не мог управлять им, мы с моими друзьями катались вечером по городу и ловили восхищенные взгляды девчонок. Да, я был избалованным раздолбаем. Отец прощал мне почти всё, лишь бы я оправдывал его надежды. А надежды Отца были такими: чтобы его единственный сын стал успешным адвокатом, чтобы я пошёл по его стопам или даже стал лучше, чем он. Сыном, которым можно было похвастаться и утереть нос своим конкурентам.
Но долго это не продолжалось. Когда мне исполнилось 27 лет, моя карьера тогда резко взлетела вверх, и то благодаря в основном связям моего Отца. У него обнаружили рак, и ни деньги, ни связи не смогли помочь ему. Через три года он умер в больнице. Как сейчас помню, я стою возле его кровати, держа его за руку, слушаю его последние наставления и чувствую облегчение, что он умирает.
После смерти Отца я продал квартиру и машину, которые он подарил мне в начале карьеры, и все вырученные деньги пожертвовал. Я разорвал все прежние связи. Как можно быстрее я хотел забыть всё, что связывало меня с Отцом.
Почти сразу после похорон я пришёл домой, чтобы собрать кое-какие вещи, и услышал, как в комнату вошла Мать.
— Я знала, что ты захочешь уехать, Роберт, но это твой дом. Отец отдал жизнь, чтобы всё это досталось тебе и твоим детям, — она замолчала и через секунду добавила: — Ты оставляешь меня одну? Ты уедешь навсегда с этой художницей?! У тебя с ней не будет перспектив, она же сирота!
Мать особенно сделала акцент на слове художница и сморщила лицо, словно съела что-то неприятное. Я внимательно посмотрел на неё: она сильно постарела, болезнь и смерть Отца дались ей нелегко. Я также понимал, что женщине, которая всю жизнь посвятила одному мужчине, будет сложно начать жить для себя.
— Ты должна научиться жить для себя, — высказал я свои мысли вслух, не надеясь, что Мать прислушается к ним. — Тем более у тебя всё для этого есть. Отец оставил тебе неплохие деньги, тебе хватит на беззаботную жизнь. А я должен построить свою.
Застёгивая чемодан, я добавил:
— Я взял лишь некоторые вещи на первое время и ноутбук, он пригодится мне для работы. Больше мне ничего не нужно.
— Ты можешь брать всё, что хочешь. Это всё твоё, — тихо ответила Мать.
Я подошёл к ней, приобнял и сказал:
— Я не прощаюсь. Ты можешь приезжать ко мне в гости. Адрес я тебе скину, как только мы с Алей устроимся.
Потом взял в руки обе сумки и, встав в проёме, обернулся:
— Я в этом доме никогда не был по-настоящему счастлив и не стоит надеяться, что буду… — и вышел.
Была ли это месть родителям — я не знал, я не разбирался в этом. Но впервые в жизни я чувствовал себя свободным и делал то, что хотел. А хотел я доказать в первую очередь самому себе, что смогу без помощи Отца и его связей выстроить карьеру. Я мечтал уехать в Швейцарию с женой и там с нуля начать адвокатскую карьеру, даже если для этого придётся рыть носом землю.
Да, мы тайно женились с Алей два года назад. Для родителей это был удар. Отец долго со мной не разговаривал — только по работе, чему я был несомненно рад.
Однажды, когда я только начал встречаться с Алей, Отец вызвал меня в свой кабинет. Почему-то, заходя туда, я всегда чувствовал себя ничтожно маленьким по сравнению с ним, хотя был уже выше ростом. Я прижался к двери, не смея сделать шаг в комнату.
— Я знаю, что ты встречаешься с этой девкой, — начал он сходу.
Я поморщился: как же я не хотел, чтобы родители, особенно Отец, знали про Алю. Но он уже выведал — благо знакомых у него было полгорода, да и послать кого-то на это задание он мог в любой момент. Я резко развернулся и хотел тут же уйти, как вдруг вслед услышал:
— Я лишу тебя денег, щенок, без меня ты никто! — крикнул он мне вслед.
Я вышел из кабинета и громко хлопнул дверью. Да делай ты что хочешь, но про Алю я тебе ничего не расскажу.
Как же Отцу было важно, чтобы я женился на дочери его компаньона… И как же я был рад, когда она, вернувшись из Америки, где училась, оказалась уже беременна. Она сама сказала мне об этом, когда мы случайно встретились в кафе. Конечно, её семья скрыла этот факт от общественности. С тех пор я её больше не видел. Неужели заставили девятнадцатилетнюю девчонку сделать аборт?.. Мне стало не по себе от этой мысли.
Хватит на сегодня воспоминаний, — остановил я себя, выключил воду, потом насухо вытерся полотенцем и вышел из душевой.
Зайдя в спальню, я включил ночник и посмотрел на Алю. Она всегда спала очень тихо, так что было непонятно, дышит она или нет. Я провёл ладонью по её щеке — она смешно поморщилась. Я улыбнулся, лёг рядом и, обняв её, вдохнул аромат её волос, которые всегда, как мне казалось, пахли по весеннему лавандой.