Глава 2
Дверь в квартиру скрипела на ржавых петлях, открываясь в кромешную тьму и запах. Запах немытой посуды, прокисшего супа, дешевого портвейна и безнадежности. Он врезался в ноздри Чонина, как удар кулаком, сильнее, чем холодный ночной воздух снаружи. Он стоял на пороге, не в силах сделать шаг внутрь. Этот запах был физическим воплощением его падения, его отчаяния, его предательства.
– Пап? – Его голос прозвучал хрипло, чужим, разрывая липкую тишину прихожей.
В ответ – храп. Громкий, прерывистый, пьяный. Чонин щелкнул выключателем. Тусклая лампочка под потолком мигнула и зажглась, выхватывая из мрака картину разрушения. Крошечная прихожая была завалена грязной обувью, пустыми бутылками из-под дешевого алкоголя, обрывками газет. Обои отклеивались мокрыми лохмотьями, на полу – пятна непонятного происхождения. Он прошел в единственную комнату, служившую и гостиной, и спальней, и кухней.
Его отец лежал на продавленном диване, одетый в застиранную до дыр майку и рваные треники. Лицо было багровым, рот открыт, слюна стекала по щеке на грязную подушку. Рядом на табуретке – пустая бутылка из-под водки и перевернутый стакан. Воздух гудел от пьяного храпа и тяжелого дыхания.
Чонин замер посреди комнаты. Все, что он только что пережил – холодный кабинет, ледяной взгляд Криса, унизительные слова, грубые руки Хенджина и Чанбина, – все это нахлынуло с новой силой. Ком в горле разросся до невыносимых размеров, сдавливая дыхание. Глаза предательски зажглись. Он закусил губу до крови, пытаясь сдержаться, но слезы побежали сами, горячие, соленые, позорные. Они текли по щекам, смешиваясь с пылью и отчаянием, капали на грязный пол. Он не всхлипывал громко – тело тряслось в беззвучных рыданиях, от которых болели ребра и перехватывало дыхание. Он плакал от страха, от унижения, от предательства самого близкого человека, от полной, абсолютной беспомощности. Он плакал, потому что другого выхода не видел.
– Пап! – Его голос сорвался на крик, пронзительный, полный боли. – Проснись! Проснись, блять!
Отец вздрогнул, замычал что-то нечленораздельное, попытался повернуться на бок. Глаза открылись на секунду – мутные, ничего не понимающие. Увидел сына, стоящего в слезах посреди разгрома.
– Чо... Чонин? – пробормотал он, голос скрипучий от перегара. – Ты... чего орешь? Мешаешь спать... – Он попытался приподняться на локте, но рука подкосилась, и он снова рухнул на подушку, издав стон.
– ПРОСНИСЬ! – Чонин не выдержал. Он подскочил к дивану, схватил отца за плечи, тряся его с силой, которую не подозревал в себе. – Ты знаешь, где я был?! Знаешь, что он сказал?! Знаешь, что ты наделал?!
Отец замотал головой, пытаясь сфокусироваться. Запах перегара от него был осязаемым, как туман.
– Кто... кто сказал? – он бессмысленно уставился на сына. – Банчан? А... деньги... – Он махнул вялой рукой. – Фигня... все уладится... Надо... надо еще время... Он же друг... был...
"Друг". Это слово, произнесенное пьяным ртом отца, стало последней каплей. Чонин отшатнулся, как от удара током. Его руки опустились. Слезы текли ручьем.
– Друг?! – он захохотал, и этот смех был страшнее рыданий – истеричный, надломленный. – Он дал тебе три дня, пап! ТРИ ДНЯ! Чтобы найти хоть часть! Или... – Голос Чонина сорвался. Он не мог произнести вслух то, что намекал Крис. – Или он заберет меня. Сделает со мной... что захочет. Понял?! Ты проиграл меня, как последнюю скотину!
Отец наконец-то как будто протрезвел на секунду. Мутный взгляд прояснился, в нем мелькнуло что-то – не раскаяние, нет. Страх. Животный страх за себя.
– Три дня? – он прошептал, приподнимаясь. – Бля... Бляяя... – Он схватился за голову. – Он не может... это же... незаконно! Мы в полицию...!
Чонин смотрел на него с отвращением, смешанным с жалостью. Этот жалкий, трусливый человек – его отец. Тот, кто должен был защищать.
– Полиция? – Чонин фыркнул, вытирая лицо рукавом, оставляя грязные разводы. – Ты серьезно? Банчан *и есть* закон в этом городе для таких, как мы. Полиция у него в кармане. Ты что, совсем ебанутый? Или просто настолько пьяный?
Отец опустил глаза. Его руки дрожали.
– Надо... надо бежать, – забормотал он. – Собрать вещи... уехать... далеко... – Он судорожно огляделся, как будто ища сумку или хоть что-то ценное в этой помойке.
Чонин покачал головой. Легкая дрожь сменилась ледяным спокойствием отчаяния.
– Бежать? Куда? – Его голос был плоским, мертвым. – Минхо, его технарь, найдет нас за час. Ты слышал Чанбина? "Сольешь телефон – тебе будет хуже". Они везде. Это ловушка. Ты загнал нас в ловушку, пап. Насмерть.
Он отвернулся от отца, подошел к закопченному окну, затянутому паутиной. За ним – мрачный двор-колодец, обшарпанные стены соседних домов, редкие тусклые окна. Мир, такой же грязный и безнадежный, как эта квартира. Мир, в котором не было спасения.
– Что же делать... – Отец заныл, снова хватая бутылку, но она была пуста. Он швырнул ее в угол, где она разбилась о кучу мусора. – Блядь! Блядь! Все пропало!
Чонин не реагировал. Его взгляд упал на дверь в крошечную ванную. Грязная, с облупившейся эмалью ванна. Ржавые краны. Мысли, которые он гнал от себя с момента выхода из офиса Банчана, нахлынули с неудержимой силой. **Суицид.** Это слово повисло в мозгу, тяжелое, манящее, как единственный выход из тупика.
*Просто открыть вены. В этой ванне. Теплая вода... больно, наверное, но недолго. Потом тишина. Вечный покой. Никакого Банчана. Никакого страха. Никакого позора. Никакого отца-предателя.*
Образ был настолько ясен, так соблазнителен. Он видел себя лежащим в розоватой воде, чувствовал мнимую слабость, утекающую вместе с жизнью. Какой в этом смысл? Жить в нищете, быть игрушкой для мафиози? Умереть – чище. Проще. Окончательно. Он подошел к двери ванной, рука дрогнула над ручкой.
– Эй! – Голос отца, резкий, испуганный, вырвал его из гипнотического транса. – Ты чего?! Не дури! Самоубийца? Ты с ума сошел?!
Чонин медленно обернулся. В его глазах не было страха, только пустота и усталость.
– А что? Лучший вариант, – его голос был тихим, но отчетливым. – Чем быть... его вещью. Чем терпеть то, что он со мной сделает. Чем жить вот так. – Он махнул рукой вокруг, охватывая всю убогость комнаты.
– Дурак! – Отец попытался встать, пошатнулся и снова сел на диван. – Слышал, что он сказал? У тебя лицо... талант... Ты же можешь заработать! Даже... – он запнулся, избегая взгляда сына, – даже если придется... ну... с клиентами... Проституция – не самая плохая работа, если платят хорошо! Лучше, чем... чем трупом быть!
Чонин смотрел на отца. Не с ненавистью даже. С каким-то запредельным отвращением. Этот человек предлагал ему продавать свое тело, лишь бы самому не отвечать за долги. Лишь бы спасти свою шкуру. Ярость, холодная и всесокрушающая, сменила пустоту. Она поднялась из самого нутра, сжигая слезы, страх, отчаяние.
– Ты... – он начал тихо, но каждое слово било как ножом, – ты конченый ублюдок. Ты проиграл меня, как последнюю сволочь, а теперь советуешь мне идти в шлюхи, чтобы спасти твою жалкую задницу? Чтобы ты мог дальше пить эту свою гнилую водку в этой гнилой норе? – Голос Чонина набирал силу, переходя в крик. – Я НЕ ТВОЯ СОБСТВЕННОСТЬ! И НЕ ЕГО! Я НЕ ВЕЩЬ!
Он схватил первую попавшуюся вещь – грязную кружку со стола – и швырнул ее в стену рядом с отцом. Фарфор разлетелся с громким треском. Отец вскрикнул, пригнувшись.
– Боже, Чонин! Успокойся! Ты не в себе!
– НЕ В СЕБЕ?! – Чонин захохотал снова, и в этом смехе было безумие. – Ты прав! Я не в себе! Я в аду, который ты устроил! И знаешь что? – Он сделал шаг к отцу, его глаза горели в полумраке комнаты. – Если я и умру, то не в этой ванне. Но перед этим я сделаю так, чтобы ты ПОМНИЛ. Чтобы ты КОРЧИЛСЯ ОТ ВИНЫ. Чтобы ты знал, что твой сын сдох из-за твоей жадности и трусости!
Он отвернулся, тяжело дыша. Ярость уходила, оставляя после себя страшную усталость и все ту же бездну отчаяния. Но мысль о самоубийстве померкла. Умереть сейчас – значило дать им всем победить. Отцу, который сольет его без сожаления. Банчану, который получит легкую добычу. Нет. Смерть была слишком легкой. Слишком чистой для этой грязи.
Он подошел к узкому проходу, где висело крошечное, треснувшее зеркало. В отражении он увидел свое лицо: бледное, исхудавшее, с красными, опухшими от слез глазами, с грязными разводами на щеках, с синяком под глазом (когда он его получил? От тряски в лифте? От толчка Чанбина?). Лицо «красивой игрушки». Лицо будущей проститутки, как считал его отец. Лицо «имущества» Банчана.
*"Тварь дрожащая"*, – пронеслось в голове. Но в глубине этих запавших глаз, сквозь страх и боль, тлела искра. Искра той самой ярости. Тусклая, почти угасшая, но живая.
Он не знал, что будет делать. Не знал, как найти деньги. Не знал, как спастись. Знания были только одно: **три дня.** Три дня до ада.
– Ищи деньги, – бросил он отцу через плечо, голос хриплый, но твердый. – Продай почку. Ограбь банк. Укради. Сделай что угодно. У тебя два дня. На третий... – он обернулся, встретив испуганный взгляд отца, – на третий день я уйду к нему сам. И если денег не будет... – Он сделал паузу, позволяя отцу домыслить весь ужас. – ...то перед тем, как он меня сломает, я расскажу ему, где спрятаны те крохи, которые ты припрятал от всех. От меня. От него. Думаешь, я не знаю про ту канистру с деньгами за балконной дверью? Он найдет. И тебе будет не просто хуже. Тебе не будет вообще.
Он не стал ждать реакции. Повернулся и пошел в свою каморку – бывший балкон, застекленный фанерой, где стояла раскладушка и гора старого хлама. Он захлопнул за собой хлипкую дверь, отгородившись от пьяного храпа, от запаха нищеты, от отца.
Лежа на жестких пружинах раскладушки, уставившись в темноту, где сквозь щели в фанере пробивался тусклый свет фонаря, он чувствовал, как трясется все тело. От страха. От ярости. От бессилия. Мысли о ванне снова лезли в голову, сладкие и коварные. *Просто тишина...* Но теперь их перебивали другие картины: ледяные глаза Криса, усмешка Чанбина, презрительный взгляд отца. И то чувство – ощущение вещи, которую передают из рук в руки.
Он сжал кулаки до боли, впиваясь ногтями в ладони. Нет. Не сейчас. Не так. У него еще было **два дня.** Два дня в этом аду. Два дня, чтобы найти выход из безвыходного положения. Или... чтобы приготовиться встретить другой ад. Ад по имени Банчан.
Тень мафиози нависла над душной каморкой, над пьяным отцом, над всей его сломанной жизнью. Три дня. Отсчет пошел.