Сломанные маски
После той ночи откровений в заброшенном корпусе что-то неуловимо изменилось в молчаливом перемирии между Мариусом и Лу. Напряжение не исчезло полностью, но оно приобрело иной оттенок – вместо враждебной настороженности в нем теперь сквозило смутное ожидание, почти неосознанная тяга друг к другу. Они все еще редко разговаривали, но взгляды, которыми они обменивались, стали глубже, сложнее. Мариус чувствовал, что Лу наблюдает за ним, но теперь в этом наблюдении не было угрозы – скорее, пристальное, почти болезненное любопытство, словно Лу пытался разглядеть в нем что-то важное, что-то, что могло бы объяснить те перемены, которые происходили в нем самом.
Развязка, которой оба подсознательно ждали, наступила в один из серых, промозглых дней во время так называемых «общественно-полезных работ». Всех воспитанников выгнали во внутренний двор интерната, заваленный прошлогодней листвой и мелким строительным мусором, оставшимся после какого-то незавершенного ремонта. Задачей было убрать территорию. Работа была грязной, монотонной и вызывала у всех лишь глухое раздражение.
Мариус, вооружившись старыми граблями, сгребал прелые листья в большие кучи. Он старался держаться особняком, подальше от основной массы ребят, особенно от группы старшеклассников, которые никогда не упускали случая поиздеваться над младшими или более слабыми. Во главе этой компании всегда маячил Костя «Клык» – высокий, широкоплечий парень с неприятной ухмылкой и репутацией главного задиры интерната. Сегодня Клык и его двое приспешников, очевидно, скучали. Их обычные жертвы либо удачно прятались, либо работали под бдительным надзором воспитателя. И их взгляд упал на Мариуса.
Сначала это были едкие замечания, брошенные как бы невзначай, но достаточно громко, чтобы Мариус их услышал. Насмешки над его «аристократической» фамилией, над тем, как он «не по-мужски» держит грабли. Мариус стиснул зубы и попытался не обращать внимания, делая вид, что поглощен работой. Но это только раззадорило хулиганов.
— Эй, новенький! – окликнул его Клык, подходя ближе. Его дружки встали по бокам, отрезая Мариусу путь к отступлению. – Что, мамка не научила, как мусор убирать? Или ты у нас белоручка?
Мариус выпрямился, чувствуя, как к лицу приливает краска. Страх смешивался с унижением и подступающей яростью.
— Отстань, — тихо, но твердо сказал он, глядя Клыку куда-то в район подбородка.
— Ого, он еще и разговаривает! – картинно удивился Клык, и его приспешники мерзко захихикали. – А ну-ка, повтори, что ты сказал? Я не расслышал.
Он сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Мариуса. Дыхание Клыка, пахнущее дешевыми сигаретами, обожгло щеку. Мариус отступил на шаг, но уперся спиной в кучу сырых листьев. Он был в ловушке. Вокруг собралась небольшая толпа любопытных, но никто не вмешивался. Большинство смотрели с равнодушием или даже с плохо скрытым злорадством – очередное «развлечение» в скучной интернатской жизни.
— Я сказал, отстань от меня, — повторил Мариус, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя внутри у него все сжималось от страха.
— А если нет? – Клык ухмыльнулся, его маленькие глазки злорадно блеснули. Он протянул руку и с силой толкнул Мариуса в грудь.
Мариус пошатнулся, но устоял на ногах. Унижение было почти физически ощутимым. Он знал, что сейчас начнется – его будут толкать, может быть, ударят, отберут грабли, заставят делать что-нибудь унизительное. Он огляделся в поисках помощи, но воспитатель, который должен был следить за работой, увлеченно беседовал с кем-то у ворот, повернувшись ко двору спиной.
И тут, в тот самый момент, когда Клык снова замахнулся, чтобы толкнуть Мариуса посильнее, раздался низкий, спокойный голос:
— Оставьте его.
Все замерли. Даже Клык опустил руку, удивленно оборачиваясь.
Из толпы молчаливых наблюдателей вышел Лу. Он двигался неторопливо, почти лениво, но в каждом его движении сквозила скрытая угроза, как у готовой к прыжку пантеры. Он остановился рядом с Мариусом, чуть впереди, словно заслоняя его собой. Его лицо было абсолютно непроницаемым, но глаза, устремленные на Клыка, метали ледяные искры.
— Лукашевич? – Клык явно не ожидал такого поворота. Лу редко вмешивался в подобные стычки, если они не касались его напрямую. Он держался особняком, и его побаивались даже старшие. – А тебе-то что? Решил за этого… заступиться? Он что, твоя шестерка теперь?
В толпе послышались смешки, но они тут же стихли под тяжелым взглядом Лу.
— Я сказал, — повторил Лу, и его голос, хоть и негромкий, прозвучал так, что у Мариуса по спине пробежали мурашки, — оставьте. Его. В покое.
В его голосе не было крика, не было явной угрозы, но была такая стальная уверенность, такая несокрушимая воля, что Клык на мгновение растерялся. Он был силен и привык к безнаказанности, но сейчас он почувствовал, что Лу не шутит. И что связываться с Лу себе дороже.
— Да что ты в нем нашел, Лукашевич? – Клык все еще пытался сохранить лицо, но в его голосе уже не было прежней наглости. – Он же…
— Это не твое дело, — отрезал Лу. – Убирайся. И чтобы я больше не видел, что ты к нему лезешь.
Несколько секунд они стояли друг против друга, сверля друг друга взглядами. Напряжение в воздухе можно было резать ножом. Мариус, стоявший за спиной Лу, почти не дышал. Он не мог поверить в происходящее. Лу… заступается за него? За него, которого он сам еще недавно презирал и унижал?
Клык первым отвел взгляд. Он что-то злобно пробурчал себе под нос, бросил на Мариуса полный ненависти взгляд и, махнув рукой своим приспешникам, развернулся и пошел прочь. Толпа любопытных тут же рассеялась, торопливо возвращаясь к работе, но то и дело бросая на Лу и Мариуса любопытные, испуганные взгляды.
Когда они остались одни, Лу несколько секунд молча смотрел вслед удаляющейся компании Клыка. Затем он медленно повернулся к Мариусу. Его лицо все еще было напряженным, но в глазах уже не было той ледяной ярости. В них читалась странная смесь усталости, досады и чего-то еще, что Мариус не мог определить.
— Ты в порядке? – спросил он глухо.
Мариус только кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он был ошеломлен, благодарен и совершенно сбит с толку.
Лу кивнул в ответ, как будто это было само собой разумеющимся, и, не говоря больше ни слова, развернулся и пошел к своей куче листьев, оставив Мариуса одного с его смешанными чувствами.
Весь остаток дня Мариус работал как в тумане. Он то и дело поглядывал на Лу, но тот был поглощен работой или делал вид, что поглощен, ни разу не встретившись с ним взглядом. Но Мариус чувствовал, что сегодняшнее событие не пройдет бесследно. Лу не просто заступился за него – он публично обозначил его как «своего», как человека, которого нельзя трогать. И это меняло все.
Позже вечером, когда суета в интернате улеглась и большинство воспитанников разошлись по своим комнатам или занимались своими делами, Мариус сидел на своей койке, пытаясь читать книгу, но буквы расплывались перед глазами. Он все думал о Лу, о его неожиданном поступке.
Дверь комнаты тихо скрипнула, и вошел Лу. Он выглядел уставшим, на его лице застыло какое-то мрачное выражение. Он молча прошел к своей койке, сел, потом поднялся, подошел к окну, постоял там немного, глядя на темнеющий двор. Мариус наблюдал за ним, не решаясь заговорить.
Наконец, Лу повернулся. Он подошел к кровати Мариуса и остановился.
— Нам надо поговорить, — сказал он тихо, и в его голосе не было обычных резких ноток.
Мариус отложил книгу и посмотрел на него вопросительно.
Лу несколько секунд молчал, словно собираясь с мыслями. Он явно нервничал – теребил край своей рубашки, избегал прямого взгляда.
— То, что было сегодня… — начал он, и запнулся. Потом глубоко вздохнул и продолжил, глядя куда-то в стену над головой Мариуса: — Я… Я хотел извиниться. Не только за то, что сегодня Клык… а вообще. За все. За то, как я тебя встретил. За ту койку. За то, что вел себя как… как урод.
Слова давались ему с видимым трудом. Он говорил тихо, почти сбивчиво, и Мариус видел, каких усилий ему это стоит. Это было не то извинение, которое бросают походя, чтобы отвязаться. Это было что-то выстраданное, идущее изнутри.
Мариус смотрел на него во все глаза. Лу… извиняется? Тот самый Лу, который казался воплощением гордыни и непробиваемой самоуверенности? Это было почти невероятно.
— Я… я не знаю, что на меня тогда нашло, — продолжал Лу, все так же избегая взгляда Мариуса. — Наверное, просто… привык здесь так. Либо ты, либо тебя. Но это не оправдание. Я был неправ. И мне… мне жаль.
Он наконец поднял глаза и посмотрел на Мариуса. И в его взгляде Мариус увидел то, чего никогда раньше не видел у Лу – растерянность, сожаление и какую-то глубокую, почти детскую уязвимость. В этот момент все его защитные маски, вся его показная жесткость, казалось, рассыпались в прах. Перед Мариусом стоял не грозный Лукашевич, а просто парень, который совершил ошибку и теперь нашел в себе силы это признать.
У Мариуса перехватило горло. Он не знал, что сказать. Он просто смотрел на Лу, и в его сердце поднималась волна сложнейших чувств – удивление, облегчение, сочувствие и что-то еще, очень теплое и светлое.
— Я… — начал Мариус, но голос его дрогнул. Он откашлялся и попробовал снова: — Я понимаю. Спасибо. За сегодня. И… я принимаю твои извинения.
На лице Лу отразилось что-то похожее на облегчение. Он коротко кивнул, и напряжение в его плечах немного спало.
— Хорошо, — сказал он тихо.
Он постоял еще несколько секунд, словно не зная, что делать или говорить дальше, потом так же молча развернулся и ушел к своей кровати.
Мариус долго сидел неподвижно, глядя ему вслед. Мир вокруг, казалось, изменился. Что-то очень важное произошло сегодня – не только во дворе, но и здесь, в этой комнате. Маска Лу была сломана. И Мариус чувствовал, что после этого их отношения уже никогда не будут прежними. Они вышли на какой-то новый, еще неизведанный уровень, где было меньше страха и больше… доверия? Возможно. Во всяком случае, надежды на это точно стало больше.