Глава Вторая
1
Жизнь, которая вдруг вспомнилась при виде заголовков с именем короля Зога, так отли-
чалась от моей жизни сейчас, что даже нелегко поверить в мое родство с той давней далью.
Вы уж, наверно, мысленно смогли меня представить – немолодой красномордый толстяк
со вставной челюстью, и вам заодно видится, что я такой от колыбели. Но сорок пять лет –
большой срок, и хотя есть люди, что не особенно меняются, другие – еще как. Я сильно менялся
с годами. Меня швыряло вверх и вниз; чаще, надо сказать, наверх. Смешно звучит, но мой
отец наверняка гордился бы мной нынешним. Ему казалось бы роскошным, что у его сына
автомобиль, что проживает сынок в доме с ванной. И в данный момент мое положение выше
родительского уровня, а бывали деньки, когда я так поднимался, как нам даже не грезилось
перед войной.
Перед войной! Интересно, сколько еще у нас будут так говорить? Сколько лет, пока
не начнут обязательно переспрашивать: «Какой войной?» Теперь уж мечтать не приходится,
чтобы, услышав «перед войной», почти всем окружающим подумалось бы – перед Бурской12
.
А я, родившийся в 1893-м, ведь помню грянувшую войну с бурами, начало ее врезалось мне в
память из-за бешеных споров отца с дядей Иезекиилем. Помнится кое-что и еще более раннее.
Самое первое – специфический мякинный запах травяных семян. Он был все гуще на
пути по кирпичному коридору из кухни в магазин. Мать перегородила тот проход решетчатой
калиткой, чтоб не пускать нас с Джо, моим старшим братом, к товару и покупателям. Помню,
как я стоял, держась за брусья решетки, как сильно пахло семенами и сыроватой штукатур-
кой. Однажды я все-таки умудрился калитку открыть, пробраться в пустой на тот час магазин.
Копошившаяся в ларе мышь вдруг выскочила и пробежала прямо между моими башмаками,
вся белая от муки. Было мне тогда лет шесть.
В раннем детстве ты как-то внезапно, одну за другой осознаешь вещи, которые все время
тебя окружали. К примеру, лишь года в четыре я понял вдруг, что у нас есть собака. Звали пса
Удальцом, старый белый английский терьер, эта порода теперь вывелась. Наткнувшись как-
то на него под кухонным столом, я именно в тот момент неожиданно и непонятным образом
постиг – наш пес, наш Удалец. Тем же манером я чуть раньше уразумел, что за калиткой в
конце коридора есть некое помещение, откуда идет мякинный запах. Сам магазин, огромные
весы, деревянные мерки, надписи мелом на окне и украшающий витрину снегирь в клетке
(которого, впрочем, непросто было рассмотреть с улицы через вечно пыльное стекло) – все
постепенно, поочередно укладывалось в голове наподобие составных частей мозаики-голово-
ломки.
Время идет, ноги крепнут, и начинаешь мало-помалу осваивать местную топографию.
Наш Нижний Бинфилд в Оксфордшире был типичным торговым городком с населением в
пару тысяч жителей (забавно – я говорю «был», хотя он никуда не делся). Городок в долине,
милях в пяти от Темзы, со стороны реки пологая бугристая возвышенность, с другой – гряда
холмов. Там, наверху, среди синеющей массы лесов белел большой дом с колоннадой – Бин-
филд-хаус (у нас его называли «Усадьбой»), и хоть селение на холме давным-давно исчезло,
бывшее его место продолжало именоваться Верхним Бинфилдом. Мне, должно быть, испол-
нилось семь, когда я впервые заметил Бинфилд-хаус. Малышам вдаль смотреть неинтересно. Зато свой город – располагался он крестом с площадью в центре – я уже знал до последнего
дюйма. Наш магазин стоял на Главной улице, вблизи от рынка, а на углу была лавка сластей
миссис Уилер, где спускались перепадавшие тебе полпенни. Мамашу Уилер, неопрятную ста-
рую хрычовку, народ подозревал в обсасывании леденцов, кладущихся обратно в банку, хотя
с поличным старуху ни разу не поймали. Ниже нас по улице находилось заведение цирюль-
ника, зазывавшее рекламой сигарет «Абдулла» (той самой, с изображением египетских воинов,
что, как ни странно, используется по сей день), шибавшее из двери ароматом лавровишневой
воды и душистого арабского табака «Латакия». На краю городка торчали трубы пивоваренного
завода. Посреди Рыночной площади имелась поилка для лошадей, с неизменно плававшим в
каменном корыте толстым слоем соломенной трухи и пыли.
Перед войной, в особенности перед Бурской войной, круглый год стояло лето. Умом я
знаю, что не так, просто стараюсь передать свое ощущение. Нижний Бинфилд моих дошколь-
ных лет всегда видится мне в летнюю пору. Или это обеденный час на рынке, когда царит
особенная, сонно-пыльная тишина и лошади жуют, зарывшись мордами в длинные торбы;
или полуденный зной на цветущих окрестных лугах; или ранние сумерки на тропке между
живыми изгородями, когда в воздухе плывут струйки дыма из курительных трубок и сквозь
кусты сочится аромат ночных левкоев. Вообще-то я могу припомнить кой-какие картинки не
только летних месяцев, но исключительно в связи с не прекращавшимся целый год поиском
всевозможной съедобной добычи. Усерднее всего мы рыскали возле изгородей. В июле попа-
далась ежевика (редкий трофей) и уже краснела, годилась кинуть в рот черная смородина.
В сентябре, конечно, ягоды терна и лесные орехи – самые крупные орешки никогда было не
достать. Затем буковые орехи и дикие яблоки. Кроме того, корма похуже, но тоже потребля-
емые за неимением лучшего. Совсем невкусные ягоды боярышника и кисленькие, довольно
приятные (главное тут – не прикусить семян с ворсинками) плоды шиповника. В начале лета,
особенно когда пить хочется, хорошо пожевать дудник или стебельки разной травы. Отлично
идет к хлебу с маслом щавель, а также кислица и земляной каштан. Даже семена подорожника
лучше, чем ничего, если оголодал, а до дому еще неблизко.
Джо был на два года старше меня. Пока мы не подросли, мать нанимала гулять с нами
Кейти Симонс. Отец Кейти вкалывал на пивоваренном заводе, у них было четырнадцать детей,
так что все члены семьи постоянно искали, где бы подработать. Мне было пять, Джо – семь, а
нашей няньке лишь двенадцать, и умственным развитием она не слишком нас превосходила.
Крепко державшая меня за руку и называвшая «деткой», Кейти имела полномочия не подпус-
кать нас к быкам и держать подальше от дороги с колесными экипажами, но разговаривали
мы почти на равных. Обычно мы отправлялись в поход – по дороге, разумеется, не пропуская
ничего съедобного – тропинками между участков, потом через Роперские луга до мельнич-
ного пруда, где водились тритоны и крошечные караси (став постарше, мы с Джо ходили туда
на рыбалку), а возвращались непременно мимо находившейся на краю городка кондитерской.
Место было для магазина столь невыгодное, что владельцы его один за другим разорялись.
На моей памяти, в очередь с трижды возрождавшейся торговлей сладостями там были и бака-
лея, и ремонт велосипедов. Но нас к кондитерской влекло волшебной силой. Даже без единой
монетки мы обязательно подходили плющить носы о витринное стекло. Кейти не важничала,
равноправно участвуя как в покупке сластей на фартинг13, так и в ссорах из-за дележки. А
сколько изумительных вещей можно было тогда купить на фартинг! Большинство сладостей
продавалось – четыре унции за пенни, а «райской смеси» (обломков из разных банок) за пенни
отвешивали аж шесть унций. И еще фартинговые тянучки, которые растягивались на целый
ярд и таяли во рту не меньше получаса. И сахарные мышки или свинки по восемь штук за
пенни, и ликерные бомбочки, и большие кульки попкорна за полпенса, и «приз-пакеты», в
которых среди россыпи разных конфет счастливцам иногда доставалась свистулька. Тех «приз-
пакетов» больше не увидишь. Целые виды их, прежних сластей, исчезли. Пропали сладкие
белые пластинки с выдавленными на них девизами, кануло липкое розовое лакомство в оваль-
ных коробочках со специальными малюсенькими оловянными ложечками. Сегодня уже едва
отыщешь на прилавках шоколадные трубочки, палочки постного сахара, фруктовые батончики
с тмином и даже «пестрое драже». Именно «пестрое драже» предпочиталось, если капиталы не
превышали фартинг. А «Великан»? Куда девался «Великан»? Эта огромная бутыль, вмещав-
шая больше кварты шипучего лимонада, стоила всего пенс. Убито, тоже убито войной.
Да, оглянувшись назад, я всегда почему-то вижу лето. Трава вокруг в мой рост, от земли
пышет жаром. Пыль на тропинке и теплый зеленоватый свет сквозь густую листву орешника.
Вижу нас, всех троих, бодро топающих, жующих добытое по пути возле изгородей. Кейти тянет
меня за руку, поторапливает: «Давай, детка, давай шибче!» – и кричит вслед убежавшему впе-
ред брату: «Джо, сей момент обратно! Эй, получишь у меня!» Крепыш с большущей головой
и толстыми икрами, Джо был любитель поозорничать. В семь он уже носил короткие штаны,
плотные чулки до колен и грубые башмаки, полагавшиеся мальчишкам. А меня мать все еще
наряжала в платьице-рубашонку из сурового полотна. Кейти обычно щеголяла в доставшемся
от старших сестер драном и линялом подобии взрослой одежды; косички торчали из-под боль-
шой дурацкой шляпы, замызганная юбка волочилась по земле, шлепали стоптанные ботинки
на кнопках. Она была пигалицей, ростом чуть выше Джо, но за детьми «смотрела» неплохо.
В семьях ее круга ребенок начинает «смотреть» за младшими, сам едва научившись ходить.
Время от времени Кейти пыталась нас воспитывать, отучая от дурных манер сражающими
наповал, как ей казалось, присловьями и поговорками. Стоило тебе буркнуть «наплевать», от
нее тотчас следовало:
Надоел всем Наплевать,
Его взяли, повязали,
В горшок кинули, варили,
Пока не сварился!
Если ты ей грубил, она назидательно замечала: «Грубое слово кость не ломит», если хва-
стался – «Гордись-гордись, да упасть берегись». Справедливость последней поговорки я под-
твердил однажды, когда важно маршировал, изображая генерала, и рухнул в тинистый коровий
пруд. Семейство Кейти ютилось в жалком крысятнике среди хибар за пивоваренным заводом.
Ребятни там кишело как паразитов. Все дети сумели отвертеться от школы (это, надо сказать, в
те времена было довольно легко) и с малолетства шустрили, добывали кто что мог. Один брат
месяц отсидел за кражу репы. Кейти перестала водить нас на прогулки через год, когда вось-
милетний Джо, разнюхав, что у них дети спали по пятеро в одной кровати, начал неотвязно
дразнить ее.
Бедная Кейти! Впервые она родила в пятнадцать лет. Никто не знал, кто отец, да и сама
она, наверно, сомневалась. Судачили, что, мол, кто-то из братьев. Младенца забрали в приют, а
Кейти нанялась прислугой в Уолтон. Некоторое время спустя она вышла замуж за лудильщика,
чем опустилась на ступеньку ниже даже родимого семейства. Последний раз я видел ее в 1913-
м. Крутя педали, я проезжал через Уолтон вдоль железной дороги, мимо стайки дощатых лачуг
за оградой из бочарных клепок (там иногда, когда дозволялось полицией, устраивали стоянку
цыгане). Морщинистая оборванка, с чумазым лицом и висящими космами, вышла на порог
вытряхнуть циновку. Это была Кейти, которой не исполнилось и двадцати семи.
12-Англобурская война 1899–1902 гг.; буры – голландские поселенцы в Южной Африке.
13-Фартинг – монетка достоинством четверть пенни.