emotions
Льются звуки, печалью глубокой.
Бесконечной тоскою полны:
То рассыплются трелью высокой,
То замрут тихим всплеском волны.
Звуки, звуки! О чем вы рыдаете,
Что в вас жгучую будит печаль?
Или в счастье вы веру теряете,
Иль минувшего страстно вам жаль?
Ваша речь, для ума непонятная,
Льется в сердце горячей струей.
Счастье, счастье мое невозвратное,
Где ты скрылось падучей звездой?
Вячеслав Иванов — Льются звуки, печалью глубокой.
Ох, мой дорогой отец... Знал бы ты, как все эти долгие и мучительные годы я мечтал лицезреть постепенно нарастающий страх в твоих, казалось раннее, пропитанных злостью глазах. Но теперь, в них остался только на веки долгие застывший ужас...
Столько времени прошло, а ты ничуть не изменился. Все такой же: лицемерный, самовлюбленный эгоист, зависимый от одобрения окружающих, которого, даже под страхом смерти, я никогда не назову человеком.
Ты все ждешь, когда я принесу новость о первом месте; новость, что я вновь – лучший из лучших; новость о моих фантастических успехах в консерватории, которой больше нет в моей жизни.
Твоя натянутая улыбка такая противная и лживая; должен признаться, она меня бесит. Меня раздражают твои белые зубы, что так старательно показываешь мне каждый божий день. Хочется их выбить.
Все мои прожитые под этим проклятым потолком шестнадцать лет, казавшиеся вечностью, я молил лишь об одном – увидеть твои слезы, проявление хоть небольшой, но какой-то слабости, понять, что ты – всего лишь жалкая псинка, которая строит из себя опасного волка.
Это всего лишь иллюзия.
Отец, ты такой смешной. Униженный, брошенный, никем нелюбимый мальчик, оставшийся маленьким навечно. Неважно, сколько прошло лет. Ты – ребенок, которого когда-то сильно обидели и теперь он не вырастет. Никогда.
Десять лет назад...
Я помню твои горящие, голубые, словно чистое небо глаза, наполненные обожанием, переполнявшим душу. Ты улыбался мне, и улыбка была настоящей. Искренней. Звонкий смех, исходящий из твоих уст до сих пор остается в моей памяти и появляется в самых теплых снах. Твой строгий черный костюм не пугал меня; при виде темного силуэта в коридоре меня не бросало в жар. Сейчас я испортил эту деликатную ткань. Прости.
О прошлых детских мечтах напомнит плюшевая игрушка с зелеными глазками пуговками, которую подарила мама, но она бесследно исчезла, как и мечты, ведь это – мусор. Хлам.
Мы с тобой пошли на охоту. Помнишь, как ты любил это занятие? И меня этим заинтересовал; да только зачем, если все равно моя уже решенная тобой судьба – стать музыкантом? Так вот, отец, я стал им, только... играю не на подаренным тобой когда-то музыкальном инструменте, ставшим причиной моего вечного ада, а на инструменте, ставшим частью меня; инструменте, что заполнил пустоту в сердце и залечил раны; инструменте, что заставляет меня идти дальше и... жить. Просто жить.
Нам хлопали.
Все были в восторге.
Они терпеливо ждут нашего следующего концерта.
Я стал тем, кем должен.
И ты мне в этом помог.
У тебя не вышло стать известным музыкантом, поэтому ты так отчаянно пытался слепить из меня – свою не сбывшуюся детскую мечту. А была ли это мечта? Может, это на самом деле была не она? Быть может, тебя принудили, заставили так думать через удары линейкой по запястьям, угрожающие крики и жалкие оскорбления? В твои мозги вдалбливали тот факт, что достойный музыкант – цель, к которой ты должен идти чуть ли не с самого рождения. Кем ты там хочешь стать – неважно, и чем хочешь увлекаться тоже. Твоя избитая рука будет держать смычок и скользить по струнам, изливая противную мелодию, допуская кучу мельчайших, но серьезных и грубых ошибок, а на вопрос: «Дан аккорд: Ре – фа диез – ля. В каких тональностях он будет доминирующим?», или же на самый простой: «Где точилка?», ты не сможешь ответить, отчего душа покроется новыми шрамами. Первое слово будет не «мама» или «папа», как у большинства детей, а «Ми». В шесть лет ты уже сможешь играть лунную сонату без нот и объяснить французу какой сорт чая лучше, но это не будет радовать отца и все, что ты услышишь – только одно, повторяющееся изо дня в день ненавистное высказывание о бездарности. Твоя дрожащая рука будет удерживать карандаш и чертить неровные линии на стертой до дырки остатком ластика бумаге до тех пор, пока штрихи не удовлетворят преподавателя, а покрытые мозолями подушечки пальцев не будут покалывать от онемения. Так старательно собранный из воспоминаний макет города станет разбитым на кусочки хламом, одиноко лежавшим в мусорном ведре; разбитым хламом, что содержал в себе все яркие эмоции и чувства. Что содержал жизнь. Я все еще чувствую запах дорогого виски, блуждающего по комнате со вчерашнего вечера, когда меня особенно усердно хлестали линейкой по окровавленной руке. Алкогольный напиток принес твой хороший друг. А был ли он таким? Вокруг тебя так много лжи.
Этот аромат...
Меня он тошнит.
И выворачивает наизнанку.
Помещение наполняют звуки ударов, проходя сквозь каждый уголок в доме и застревая в моей голове, тем самым, принося невыносимую боль, а перед глазами – окропленная липкой, бордовой жидкостью деревянная линейка, и... мама; моя любимая, родная мамочка, так отчаянно пытавшаяся оттащить обезумевшего мужа за широкие и каменные плечи от склонившегося над своей же лужицей крови сына – мальчика, что от бессилия подчинился горю...
Ты и ее запугал, ее тоже несчастной сделал. Все страдали.
А вдалеке, в дверном проеме робко стоит моя сестра – Лидия, перебирая пальцы и, кажется, сожалея и сочувствуя моему существованию в этом прогнившем мире, но она никогда не признается, что волнуется за меня и любит. Глядя в твои глаза, Лидия соврет о том, что я сам во всем виноват, что все мои страдания заслуженные; да и страданием сестра это не назовет, скорее скажет: «Ты делаешь все правильно, папа, это воспитательный процесс. Ты любишь нас и хочешь для нас лучшей жизни. Мы уважаем тебя, даже когда ты пьян, ведь всем порой нужно отдохнуть... Даже когда выпускаешь на нас весь свой пыл гнева, ведь все порой огорчаются и испытывают подавленность». А я всегда буду помнить, как она приклеила мне пластырь под нос, и я, будучи мальчуганом, хихикал и изображал тебя. Лидия, в тайне, приносила мне бинты в комнату и успокаивала, осторожно гладя по голове. Сейчас же, все не так. Ты сломал свою единственную дочь. Убил морально.
Мы с тобой оба убийцы...
Кап, кап... И еще несколько капель крови упадут и разобьются на кафельном полу, смешиваясь с моими никому ненужными детскими слезами, а Ровд снова и снова будет оттирать въевшиеся пятна, при этом недовольно пыхтя и бурча себе под нос пожелания смерти.
Отпадет первый лепесток розы.
В ушах слышится твой хриплый пьяный голос. Кажется, ты его сорвал.
Раньше это было поводом для новой порции горячих слез. Сейчас же не осталось ничего. Абсолютно.
А дальше последует выстрел; громкий выстрел, на который примчится на своих длинных ногах перепугавшийся за хозяина дворецкий, а может мама или сестра, решившие, что для приличия нужно оказать помощь.
Мне хочется вырвать твое навсегда остановившееся сердце, если от него вообще хоть что-то осталось.
Из открытого окна веет теплый летний ветерок, слегка развивая мои спутавшиеся волосы, вызывая приятные, постепенно разливающиеся по телу мурашки. Так тихо, и слышно только слабое потрескивание в камине, где сгорают остатки забытой скрипки. Неужели моя несчастная душа ощущает радость? Моя улыбка на лице наконец-то неподдельная? Я ведь смог высказать тебе все, что накопилось за эти годы, а ты это проглотил и оставил глубоко в себе, там, откуда никогда и ничего не выберется.
Еще один лепесток ярко-красного и душистого когда-то цветка аккуратно приземлится на пол, сливаясь и теряясь среди остальных – таких же несчастных кусочков памяти.
Струны лопнули.
Она догорает, унося с собой воспоминания о детстве, забирая в пустоту мою прошлую жизнь и проводя дорожку в новую, счастливую. Счастье... А счастлив я теперь? Теперь с точностью и без дрожи в теле от пронзительных взглядов, могу тебе сказать, что да. Скажу, что счастлив, смотря на семейные фотографии, висящие на стенах; скажу, что счастлив, вспоминая те времена, когда все было хорошо; скажу, что счастлив, уже уверенным в том, что зло повержено. А это зло – ты, папа.
Мне жаль тебя. Ты – беззащитный ребенок, обмякшее тело которого лежит у меня на коленях. Кровь, вперемешку с крепким алкоголем, тихонько стекает по нежной ткани и образует пятно на белом полу. Ровд снова будет недоволен. На щеках остались мокрые дорожки от слез, но ты не переживай, их больше не будет. Больше не будет ничего. На голом мальчишеском запястье красуются предметы гордости «правильного» воспитания, которое, в итоге, оказалось бессмысленным. В моей крепко зажатой руке твой револьвер; ты им так гордился, да только спрятать забыл.
Моя рука больше не расслабится.
Может, ты стал бы свободным, независимым и не подвергался бы бесконечному унижению от своих родителей, будь у тебя по-настоящему хороший друг, который смог бы вытащить из глубокого болота страданий. У бедного мальчишки Густава не было такого же Чеса как у меня, да и смелости не хватало. Твоя рука все еще ноет от ударов, так ведь? Твоя душа завывает от боли?
Ты меня чертовски бесишь, но спустя столько лет, я впервые скажу тебе, что люблю, папа. Люблю! Люблю за все то время, что ты тратил на меня; за твои вложенные средства для моей «лучшей» жизни; за то, что дал понять, кто я на самом деле...
Все мы были молодыми.
Ты умер, как и Себастьян Швагенвагенс – прилежный и воспитанный сын Густава Швагенвагенса. Остался только Глэм. Счастливый Глэм.
Я хочу сыграть колыбельную, последнюю, ту самую, которую ты напевал мне в детстве перед сном. И звуки черно-белых клавиш рояля сольются в музыку, а мои пальцы будут ловко прыгать по ним, шустро сменяя свое положение.
Отпадет еще один лепесток засохшей розы. Я начну сначала.
Закат. Красное солнце, словно огромный шар, окрасило небо в малиновый цвет. Сегодня заход солнца по-особенному прекрасен и одинокая роза, на фоне разлившихся красок, кажется не такой печальной.
Мелодия когда-нибудь закончится.
Восхитительная палитра сменится на серую реальность.
Роза полностью потеряет себя.
Наступит темнота, и хоть и не сегодня, но когда-нибудь она сменится на свет. Я замечу мерцающие огоньки на ночном небе, среди которых появится еще один – самый яркий; обнаружу полную луну, освещающую вокруг себя пространство, пропускающую для маленьких точек белое сияние. Скрипка окончательно догорит, давая возможность услышать приглушенные звуки сверчков и шелест деревьев, но они сменятся на оглушительный крик мамы, а после, палец отпустит последнюю клавишу. Низкий звук рассеется в небытие. Я захлопну крышку черного блестящего рояля, улыбнусь и, как в детстве, тихонько спрошу:
— Привет, мам. Тебе нравится моя игра?