8
Музыка стала моим вторым дыханием. Я просыпалась и первым делом втыкала наушники в уши, заглушая мерзостную тишину пробуждения в неволе. Слушала всё подряд, создавая в голове хаотичные, но спасительные плейлисты: от леденящего душу дарк-эмбиента до безудержного гранжа, от меланхоличного трип-хопа до бунтарского панка. Звук заполнял пустоты, не давая мыслям скатываться в тёмные омуты прошлого. Я даже стала спать с одной затычкой в ухе, настроив белый шум или тихую классику.
Физически я окрепла. Не просто поправилась, а стала делать простые упражнения: планку, приседания, растяжку — всё в той же тишине, под внутренний саундтрек. Марья Ивановна одобрительно хмыкала во время еженедельного осмотра. «Кости срослись, мышцы в тонусе. Молодец». Её «молодец» звучало как «исправный механизм работает без сбоев».
Я стала больше взаимодействовать с пространством. Попросила карандаш и бумагу — принесли через день. Я не рисовала. Я записывала строчки из песен, которые цепляли, обрывки мыслей, появлявшихся в голове под ту или иную мелодию. Бездарные, корявые, но свои. Это был ещё один способ выведения яда.
И, конечно, я наблюдала. Теперь с новой, почти клинической остротой. Я заметила, что после подарка наушников Глеб перестал смотреть записи с камеры в реальном времени. По крайней мере, когда я была в комнате. Иногда я чувствовала его взгляд, ловя момент, когда я снимала наушники, чтобы поесть или поговорить с Марьей Ивановной. Но это было другое. Не постоянный тотальный контроль, а выборочные проверки. Как будто он дал мне немного приватности. Как будто... доверил мне управление моим внутренним миром.
Это «доверие» было, конечно, иллюзией. Я всё так же была заперта. Но иллюзия давала пространство для манёвра. Однажды, когда Кирилл принёс ужин, я, сняв наушники, спросила:
— Кирилл, а что тут вообще за здание? Оно большое?
Он нахмурился, ставя поднос. — Не твоё дело.
— Просто интересно, — пожала я плечами, делая вид, что это пустая болтовня. — Звукоизоляция отличная. Соседей не слышно.
— Их и нет, — буркнул он не думая и тут же спохватился, натянув каменную маску. — Ешь.
Информация капля за каплей. «Их и нет». Значит, я одна в этом крыле. Или в целом в здании? Маловероятно. Но изоляция работала на меня. Никаких лишних глаз, кроме камер.
В другой раз я «случайно» оставила свой блокнот открытым на столе, когда пошла в душ. На странице было написано всего три строчки, выхваченные из песни:
«Тишина громче любых слов.
Стены учатся твоим шагам.
Даже тень помнит, как ты падал».
Когда я вернулась, блокнот лежал на том же месте. Но угол страницы был загнут. Кто-то его листал. Марья Ивановна? Кирилл? Или... он?
Я не стала ничего менять. Просто продолжила писать. Иногда — цитаты. Иногда — свои мысли, завуалированные под чужие строки. Это была игра в испорченный телефон с одним неизвестным слушателем. Я не знала, читает ли он. Но если читает — что он там ищет? Признаки срыва? Планы побега? А находил лишь меланхоличные строчки о стенах и тишине.
Однажды вечером произошёл сбой в ритме. Вместо ужина в шесть, стук в дверь раздался в восемь. И за ней стоял не Кирилл.
Глеб держал поднос сам. На нём стояли две тарелки и две чашки. Пахло не больничной едой, а чем-то домашним, пряным — томлёным мясом, травами.
Он вошёл, поставил поднос на столик и отодвинул второй стул.
— Присаживайся, — сказал он просто, не глядя на меня. Его движения были немного скованными, как будто он делал что-то против своей воли, но по какой-то необходимости.
Я медленно сняла наушники, положила их рядом с блокнотом и села. На него он был в простой чёрной футболке, без свитера. На предплечье чёрным контуром выделялась та самая татуировка — знак анархии. Он выглядел усталым. По-настоящему. Не просто не выспавшимся, а измотанным.
— Что случилось? — спросила я ровно, без паники.
— Ничего. Просто поужинаем. — Он разлил по чашкам что-то тёмное, пахнущее ягодами и травами. Не чай. Морс, кажется. — Ешь. Это нормальная еда.
Я взяла вилку. Мясо было мягким, соус — насыщенным. Я ела молча, наблюдая за ним краем глаза. Он ел быстро, почти автоматически, уставившись в тарелку. Тишина в комнате была густой, но не враждебной. Просто... неловкой.
— Наушники... пользуешься? — спросил он наконец, не поднимая головы.
— Да. Спасибо. — Я сделала паузу. — Это... помогает.
— Что слушаешь?
Вопрос застал врасплох. Я ожидала контроля, допроса, а не... бытового любопытства.
— Всё подряд. То, что находит... отклик.
Он кивнул, как будто понял. Потом отпил из чашки и посмотрел прямо на меня. Его зелёные глаза в свете лампы казались выцветшими, почти серыми.
— А у тебя... есть отклик? Вообще? После всего. — Он произнёс это не как издевку, а с какой-то странной, почти научной заинтересованностью. Как будто изучал редкий, повреждённый образец и пытался понять, остались ли в нём признаки жизни.
Я отложила вилку. Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и неудобный.
— Есть, — сказала я тихо, глядя на свои руки. — Просто он теперь... на другой частоте. Тише. Но глубже. Как эхо в пустой комнате. Ты его не сразу слышишь, но оно есть.
Он замер, слушая. Потом его взгляд упал на мой открытый блокнот. На последнюю запись, которую я сделала сегодня утром: «Раненый зверь не воет. Он учится дышать через рану».
— Это твоё? — он кивнул на блокнот.
— Нет. Из песни, — солгала я легко. Это была моя строчка, но он не должен был этого знать.
Он не стал спорить. Просто снова кивнул и доел своё. Потом встал, собрал пустые тарелки на поднос.
— Завтра принесут твой старый телефон. Из него вынули симку, но ты сможешь залить туда свою музыку. Свои плейлисты.
И, уже повернувшись к двери, добавил почти невнятно: — Только не включай его на полную громкость в три ночи. Стены не такие уж толстые.
Он ушёл. Я осталась сидеть за столом, ощущая во рту вкус соуса и его последних слов. Он пошутил. Сделал неуклюжую, почти незаметную попытку... чего? Нормальности? Или это был ещё один тест? Проверка, смогу ли я оценить «доброту» и расслабиться?
Я не знала. Но я знала одно: наш ужин, этот странный, натянутый разговор — был первым звонком. Первым признаком того, что баланс сил начал потихоньку смещаться. Не потому что я стала сильнее. А потому что в его чётко выстроенной системе контроля появилась трещина. И звали эту трещину — человеческий интерес. А интерес, как я уже начинала понимать, — куда более опасная вещь, чем простая жестокость.