Квазилайф

Взрыв. Тугая волна кипучего воздуха облизала меццо-сферу, ониксовая вуаль зарябила, глитч, ещё один, после чего в супра-слое активировались вентиляторы. Огарки разрушенного астероида устремились искристыми змеями к полюсам. Зеваки северного полушария, наверняка, облегченно выдохнули и поспешно скрылись в домах до момента, когда волнение высших воздушных масс достигнет жилой сферы; южного, потревоженные гудением воздуховодов, — вновь отдались глубокому утреннему сну; а эзекуторий с экваториальной станции «Нулевой меридиан» первым отчитался об успешном прохождении точки «гамма» маршрута, с единственным препятствием в виде астероида, и успешно передал эстафету.

— ... С препятствием в виде астероида класса «эс», силикатного, — уточнил эзекуторий «Долгота 90» после очередного включения в трассу данных.

Скользкие от волнения пальцы теперь намертво вцепились в кнопку связи, а прошедший сквозь голову треск помешал решить, стоит ли говорить что-то ещё. Автоматический помощник отклонил бесполезную последнюю часть доклада с пометкой «Зафиксирована эмоциональная нестабильность. Рекомендуется хемостабилизация». Отключив голосовую сигнатуру, эзекуторий терпеливо перенёс процедуру стабилизации и поспешил наружу к смене режимов.

Нарождающийся на востоке программный тест ленно заполнял собою небосклон, съедая черноту защитного купола. Световые индикаторы супра-сферы проходились по всему ультрафиолетовому спектру, после чего выцветали до ровного золотистого сияния режима питания. Еще немного погодя, полотно потеряло однородность, и стало возможно различить точки конденсированного света. Обычно коллекторов звёздного ветра видно не было, но теперь их запустили в режиме принудительного улавливания. Компенсировать энергозатраты на разрушение астероида и время простоя в режиме защиты быстро не удастся, так как звёзд рядом не было, а значит коллекторы будут сиять на небосклоне ещё долго.

— Это, что ли, всё, что ли? — Раздавался писк под рубкой.

— А тутор говорил, будет дольше, — поддержал негодование другой пискун.

— Я у Ферми спрошу!

— Шу! Тутор говорил, нельзя туда ходить!

— Да вон он, на лестнице стоит! На лестницу можно!

За уверенным мелкодробным топотом последовал глухой стон металла, и спустя мгновение на перилах рядом с эзекуторием повисал вездесущий ликвид.

— Привет, Ферми, чего делаешь? — вопрошала лохматая голова.

— То же, что и ты. На перезагрузку любуюсь.

— Да, красиво... А это, что ли, всё, что ли?

Эзекуторий пожал плечами. Последнюю тотальную перезагрузку он видел давно, сам будучи таким же ликвидом, и точно не помнил, что следовало за нагнетанием конденсаторов.

— А с экзокамер можно посмотреть?

— Нет.

— А с супракамер?

— Нет.

— А с меццо...

— Шу! Тутор говорил, не мешать Ферми в первую защиту.

Рядом с лохмачём появлялась ещё одна, не менее разбитная и не менее белобрысая голова. Видимо, ещё один птенец из гнезда Ферми. Их репродуктор, казалось, давно уже вышла из детородного возраста, но Ферми до сих пор продолжал открывать для себя новых представителей последнего выводка — очевидно последнего, из-за явной дисморфии лицевых костей. Этих он, кажется, уже видел — Каон, Мезон, или как их там звали? Что-то из элементарных частиц, или какие ещё древние имена освобождались по мере умирания поколения Лебедя? Возрастом они были уже нынешнего цикла, но какого квадранта — сказать сложно.

— Правильно говорил! Ну-ка пошли отсюда.

Стоило эзекуторию сделать пару шагов, и ликвидов как ветром сдувало. С нижнего уровня доносилось хриплое ворчание:

— Ох, я вам сейчас! Скачут тут!

Обогнув будку контроля и едва не занырнув в технический бассейн в попытке уйти от старого Тау, ликвиды, продолжая пищать что-то про тутора и экзокамеры, скрывались за барьером.

— Шалопаи, — заключал старик, качая головой.

— И отпускают же без присмотра, — добавлял Ферми.

— Кто бы говорил!

Молодой эзекуторий вспыхивал под ироничным взглядом техника, за инструментами которого он и его кластер не раз устраивали вылазки. Знал бы он тогда, задолго до детерминации, что Тау станет ему единственным другом и опорой, возможно и поумерил свои хулиганские замашки. Выбоины в кристаллической решётке барьера до сих пор не починили, и даже со своего места Ферми мог прочесть «лимитант», намеренно написанное через τ — «тау». Ферми никогда не признавался, что автором оскорбления был он, но, кажется, старик догадывался и злобы не таил.

Усевшись на нижних ступенях технической палубы, Ферми настроил рабочий браслет на получение данных от станции. Протокольная таблица входила в область ответственности эзекутория, но выведенная проекция мало на неё походила. Больше чем таблицу, изображение напоминало знаменитую фотографию хранилища банка семян после Второго Великого Останова с тысячами выпавших ячеек.

— Что там такое? — Снедаемый любопытством, старик пристраивался рядом и заглядывал через плечо. — Ох ты ж! Вот это дефект! А электрослабую симметрию глянь... Ох ты ж! Отлив так отлив! Точно тебе говорю, следующий выводок ликвидов — все поголовно будут вольнодумцами!..

— Но не у нас, — напоминал Ферми.

Помимо веры в кваркологию — псевдонауку о влиянии баланса кварков в момент зачатия на характер человеческой единицы — старый Тау любил забывать, что «Долгота 90» доживает свой последний цикл. В отсутствии активного репродуктора и с выживающим из ума тутором, их станция не была способна обеспечить планемо даже самым легкогенерируемым ресурсом — человеческим.

Мгновение, и вид таблицы нормализовался. В ее шапке отобразился перерасчет траектории полёта планемо со значением, выражаемым миллионными частями секунды. Процесс был запущен навигационными автокорректорами сразу же после столкновения с астероидом, но эзекутории получали сообщения от управляющего Ядра с опозданием. Ферми спросил себя, ощутил ли он заминку — мгновение, когда планемо безвольно болталось в пространстве, и рывок, когда то, очухавшись после оглушения потоком техногенных нейтрино, вновь припустило по размеченному пути?

«Квазитрон у тебя вместо головы, если о таком спрашиваешь», — отвечал Ферми сам себе. Несмотря на то, что в основе биологических процессов лежали квантовые, человеческий мозг не мог обработать столь хрупкие колебания. Подчас Ферми жалел, что его разум был привязан к области грубой физики, но, будь иначе, осознавай он все частицы, проходящие сквозь него, порождаемые и поглощаемые им, впору было свихнуться от непрерывного обстрела информацией, перед обработкой которой отступали даже самые мощные компьютеры Ядра.

Впрочем, интриганы вроде Тау уверяли, что для них заминка не проходит бесследно. Резкое изменение привычных пропорций элементарных частиц в окружающей среде непременно влияет на химию организма, полагали они. Ферми был уверен, что в ближайшие минуты Тау обязательно пожалуется на мигрень или боль в спине. Однако, помимо мнимых физических неудобств, заминка, прежде всего, была для старика поводом посудачить о Замедлении:

— Что ж за проклятие такое! Что ни парсек — так препятствие! Глядишь, вовсе нулёвыми к барьеру подойдём!

— В прошлом парсеке был чистый космос, — замечал Ферми.

На подобную ересь Тау можно было бы не отвечать. Скорость их движения вряд ли могла упасть до нуля. Ядерные двигатели исправно приводили планемо в движение. Темпы оставались неизменными с самой эры Стрельца. Тем более, не стоило сомневаться в том, что планемо хватит пространства-времени для входа в туннель и импульса для выхода из него. Ключевым фактором здесь была энергия, а после Большого гравитационного сдвига основную часть энергоресурсов отнесло как раз к периферии. «Чем больше энергии, тем выше скорость», — эта аксиома была очевидной. А вот, что оставалось для Ферми загадкой, так это почему сам Тау не хотел применять к подобным размышлениям хотя бы малую толику логики.

И всё же хоть Тау и обзавёлся стариковскими причудами, слепым он не был. Будто бы невзначай выведя на проекцию исторические параметры планемо, Ферми откашлялся. Техник, придирчиво взглянув на диаграмму, фыркнул:

— И в самом деле чистый, гм... Ну, стало быть, на один парсек больше и проживу, раз не взрывало Ядро эти свои нейтрино.

— Брось такое говорить.

— А ты подумай: от чего же нам стареть, как не от нейтрино?

— Тау, даже ликвидов нынче учат, что нейтрино — уже не частица времени...

— Да Ядро что угодно может исковеркать, только бы не признавать, что их пушки для нас опасны. Бахнули по одному астероиду, вместо того, чтобы его обогнуть, а мы потом мучайся!

Подходило время повторного доклада, и Ферми инициировал сбор данных от коллекторов звёздного ветра в надстанционном квадрате.

— Вот тебе лишнее доказательство, — тыкал пальцем Тау в шкалу завершения операции. — Сколько твержу, для чего Ядру себя экранировать? Зачем ему эзекуториев на поверхности рассаживать? Будь иначе, они б провода из центра планеты ко всем станциям не тянули, а считывали всё напрямую, как ты, через эфир!..

«Не зря тебя прозвали лимитантом», — подумал Ферми и тут же устыдился собственной злой мысли. Однако же, подобные рассуждения и впрямь были больше свойственны человеку ограниченному, но никак не технику. Как можно подвергать сомнению прописную истину: экраны стоят не для защиты Ядра, а для защиты от Ядра. Потоки техногенных частиц, генерируемые внутри планемо ядерным реактором — основным источником его энергии — мешают точному замеру естественных элементов Вселенной. Именно так и произошёл Второй Великий Останов: после аварийного выброса Ядром энергии, квантовая навигация оказалась скомпрометирована, и планемо замерло на месте.

Рассказы о тех страшных временах — эре Стрельца — Ферми вспоминал с содроганием. Как признавались старожилы, отчаяние, царившее кругом, раздавливало всякие начинания: пропал смысл существования. Без квантовой навигации обнаружить туннель в барьере между энергетическими клонами вселенных было невозможно, а, значит, им предстояло блуждать по этой умирающей версии до истечения запасов ядерного топлива. Однако утечку обнаружили — прямо в точке «бета» созвездия Стрельца. Впоследствии эту точку прозвали звездой Воскресения. Впрочем, окончательно интерферирующие частицы рассеялись только в следующем цикле. Именно поэтому «поколением Воскресения» считали поколение Лебедя.

Тем более Ферми пугало желание Тау в мирные времена рассуждать о Замедлении. Но, видимо, это было капризом, обретаемым с возрастом, и Ферми содрогался от одной мысли, что когда-нибудь и он поставит под вопрос цель их путешествия.

Радикальные супраменталисты утверждали, что сжатие Вселенной было частью некоего «высшего» плана. Хотя Ферми себя к таковым не причислял, сам он порою удивлялся каким удачным совпадением для человечества было подтвердить существование клонов вселенных, найти туннель между ними и предсказать вероятность исчезновения чёрной материи до момента Большого гравитационного сдвига.

«Темный век», когда классическая планета стала превращаться в блуждающую — в планемо — Ферми представлял слабо. Как не представлял себе и того, что можно несколько миллионов лет существовать в пределах одной звёздной системы. Ещё от тутора он слышал восхищённые истории о том, какого труда сапиентам стоило построить Ядро. Но для Ферми и планемо, и Ядро были незыблемыми понятиями, которые существовали всегда — всю его жизнь. Разве могла планета существовать без Ядра? Разве могла она двигаться не по маршруту квантовой навигации?

Ветер, поднявшийся из-за волнения верхних сфер, наконец, достигал поверхности. Ферми невольно насладился первыми, ещё слабыми его дуновениями, в отличие от Тау, который тут же заохал и поспешил поднять экраны вокруг станции.

— Нынче гарь особо едкая, — замечал старик.

— Какая «гарь», Тау?..

Ферми хотел парировать, что фильтры меццо-сферы не пропустят под защитный купол ни одной частицы разрушенного астероида. Но принюхавшись, и он ощутил горький известковый запах, которого не чувствовал никогда раньше. Рабочий браслет замигал и отобразил уведомление об изменении состава окружающей среды.

— Чего прибавилось? — нетерпеливо спрашивал Тау ещё до того, как сам Ферми успел среагировать.

— Магния, кремния, углерода.

— То-то же.

— Такое раньше бывало?

— Давным-давно, помню.

— И, по-твоему, это нормально?

— Ты эзекуторий, тебе и решать.

Ферми возвращался в рубку, угнетенный мыслями, что именно он должен сказать в следующем докладе Ядру. Стоит ли трубить тревогу из-за того, что фильтры верхних слоев не работают достаточно хорошо? Или стоит сначала послушать отчёт других станций? Ведь эта гарь беспокоила не только его квадрат...

Неуверенность считалась непростительным грехом для эзекутория, и биологический анализатор мгновенно отмечал состояние Ферми как аномальное. Хватало и того, что первый его доклад был помечен как «сомнительное суждение». «Интересно», — подумал Ферми. — «Что сделает Ядро, если я и на этот раз не представлю достоверного отчёта?». Поговаривали, что кроме стандартного протокола существует тайная процедура. Эзекуторий с опаской оглядел стены. Рубка, как точка связи, была одним из немногих участков поверхности, на которое Ядро могло влиять напрямую. Может ли оно при желании изменить любую молекулярную структуру в радиусе своего воздействия? Но что вероятнее, из-за неблагонадёжного эзекутория Ядро могло раньше времени ликвидировать станцию... Опасения заставляли биологический анализатор раздражаться ещё сильнее, и Ферми пришлось инициировать принудительную очистку крови от адреналина.

Процедура была малоприятной: на резкое вмешательство в биохимию организма желудок непременно отзывался стоном, а сердце пропускало удар. Срыгнув, Ферми, побоявшись промедлить и вновь поддаться сомнениям, уверенно скомандовал:

— Готов к передаче сообщения.

Для системы это был сигнал к открытию канала связи с Ядром. Несмотря на географический разброс, сообщения от эзекуториев разных станций поступали единым потоком. Ферми оставалось только ждать, когда эзекуторий нулевого меридиана сподобится запустить реакцию. Но минула фракция, за ней другая, а кроме белого шума — треска кварков, рвущихся из передатчика — ничего не было слышно.

На экране контрольной панели, проекции рабочего браслета и в церебральном интерфейсе Ферми отобразилось предупреждение «Вниманию эзекутория!». Ферми не требовалось открывать сообщение, чтобы понять: система предупреждает его о приближении критического времени доклада.

— Провести диагностику канала?..

На нерешительную команду система ответила недовольным клокотом, но диагностику провела и технических сбоев не обнаружила. Тем не менее, служба поверхностного контроля планемо была тиха, как никогда прежде. «Сначала запах, теперь это», — вздохнул Ферми, и сердцем ощутил, как в его крови вновь поднимается уровень адреналина. Уже стоя в дверях, Ферми сверился с протоколом, действительно ли тот видел единственное решение в вызове техника. Пугать старика ему не хотелось.

— Тау! Обрыв связи!

Тау появлялся на площадке технической палубы, не успело ещё эхо от крика Ферми угаснуть в стенах рубки.

— Быть того не может! — подбирал тот отвисшую челюсть и добавлял, нажимая на солнечное сплетение двумя руками. — Все аппаратные датчики в норме! Ты меня знаешь, Ферми, у меня поломок не бывает!

Хотя Ферми в этом сомневался — а не сломался ли вдобавок и сам датчик? — он повторил жест старика, принимая его клятвенное заверение. Раз уж «Долгота 90» была на грани ликвидации, её техническое оснащение никого не заботило — аппаратура была едва ли не старее самого Тау. Неплохо было бы самому убедиться в правильной работе, но оставить рубку Ферми сейчас не мог. К тому же навязчивое сигнальное сообщение в церебральном интерфейсе мешало рассуждать трезво. «Вот бы ещё раз провести чистку», — подумал Ферми и тут же укорил себя в глупости. Повторное удаление адреналина могло привести к остановке сердца. О, несовершенные биологические машины!

Тау поднимался к нему в рубку, и трещащая система мгновенно умолкала, отвлекшись на постороннего. По окончании инициации белый шум вновь заполнял комнату.

— Что делать, Тау?

Чем дольше эзекуторий и техник думали, тем тоньше становился волосок, на котором висела судьба «Долготы 90».

— А может... переключить канал связи?

Стариковская наивность поразила Ферми — надо же до такого додуматься! Переключаться! Для связи с Ядром использовали единственный односторонний канал — Единую трассу данных — а десяток остальных были бесполезными техническими атавизмами. Однако отчаянные времена требовали отчаянных мер. Наперекор всем сообщениям Ферми стал настраивать приёмник вручную. Требуемое для этого визуальное управление он использовал впервые в жизни и едва не закричал, когда зрительный нерв стянуло спазмом. Инфракрасный детектор, следивший за его зрачком, был создан сапиентами ещё для тех людей, землян, ещё в условиях стабильной планеты. Для молодого эзекутория, рождённого и выросшего на планемо, такое излучение было в новинку. В какой-то момент спазм усилился настолько, что правый глаз невольно закрылся. Тау понимающе хмыкнул, хотя между ним и историческим человеком пролегала чуть меньшая пропасть — возможно, и его неудобство было бы на толику меньше. Но сменить Ферми на посту он не мог. Управление целиком было обязанностью эзекутория.

Белый шум менял тональности, но по сути своей оставался неизменным. На экранах по-прежнему горело сообщении о приближении критического времени доклада, несмотря на то, что все мыслимые сроки давно уже минули. Ферми перелистнул ещё несколько каналов, когда среди белого шума стал различим далёкий голос.

— Точно человек говорит! А что говорит, не понимаю, — разводил руками Тау.

Ферми сколь мог напрягал слух, но и ему не удалось разобрать ни слова.

— «В голову»... «голую»... «гуляю», — бормотал старик, пытаясь подобрать вменяемое слово, ближайшее к тому набору звуков, что они сейчас слышали.

— ... всё, пошёл в столовую! — прорывалось отчётливо сквозь треск.

— Ядро, — шептал Тау и замирал.

Глаза старика заблестели. Он был растроган тем, что может присутствовать при таком знаменательном событии. Получать от Ядра обратную связь не удавалось никому и никогда. Прогнав оцепенение, Ферми выкрутил усилитель на полную мощность.

— Погоди... Это что горит? Мы с кем-то на связи? — отчетливо загромыхало из динамиков. — Кто это? Кто тут?

Ферми проглатывал ком в горле:

— Д... Долгота девяносто.

— Чего?

— Долгота девяносто, — повторял эзекуторий, собирая последние крохи уверенности.

Вместо сообщения о необходимости доклада на всех экранах и в церебральном интерфейсе Ферми, теперь отображалась строка с цифрами.

— И... кто Вы сам? Откуда?

По ту сторону раздавался ещё один голос, и ещё один — видимо вокруг собеседника Ферми постепенно собиралась толпа.

— Я Ферми. Эзекуторий со станции поверхностного контроля «Долгота девяносто».

Раздавался оглушительный гогот. Собеседник присвистнул:

— Шутник нашёлся!

— Но... — Ферми осекся и, собравшись с духом, заговорил чётко, как и полагалось эзекуторию. — У нас оборвалась связь по основному каналу. Вы можете принять доклад?

Внезапно, ответом ему стало молчание. По мелким шорохам и далёкому кашлю можно было догадаться, что его собеседник ещё на связи. Но Ферми на всякий случай переспросил:

— Вы меня слышите?

— Я слышу, — вторил ему собеседник, куда более холодным тоном. — Так говорите, Вы из какого-то там контроля?

— Что?.. Повторяю. Я эзекуторий станции поверхностного контроля планемо.

— Быть того не может... — выдохнули на том конце. — Он же сказал «планемо»? Мне не послышалось?

Дружный хор голосов на фоне подтвердил, что ему не показалось. Ферми испуганно затаил дыхание в ожидании дальнейшей реакции и не решался издать ни звука.

— Что за «планемо»? — продолжались переговоры на том конце.

— Планемо, ну... «Планемо девяносто»! Одна из секретных концовок игры.

— Ну не-ет... Мы её не дорабатывали.

— Какой игры? Что за собрание? О чём речь?

— Мы вчера отключили игру от сервера. Симуляцию Апокалипсиса, про спасение планеты за семь дней. Рейтинги никакие. Сейчас, видимо, фанат звонит...

— Вот, а ты говорил рейтинги низкие. Человек вон как вжился...

— А если... если он не просто вжился в роль?

— Не пори чушь. Ты же не хочешь сказать, что он в этой игре... что он из этой игры...

Поднявшийся шум оглушил Ферми настолько, что он не удержался на ногах и осел на пол рубки. А где Тау? Куда пропал этот старик, когда его поддержка была так нужна...

— Так, всем тихо! — раздавалось рявканье из динамиков. — Молодой человек, Вы здесь? Это служба поддержки «Апокалипсиса». Чтобы выйти из виртуальной реальности Вам нужно нажать...