Белая королева

После того, как Женя уезжает, Аня остаётся в Пекине один на один со своими нервами – и с беспокойными, изматывающими снами.

В этих снах у неё ничего не получается, всё валится из рук, она совсем не в ногах и срывает прыжок за прыжком. После чего Аня наутро просыпается измученной, разбитой и морально очень плохо готовой к борьбе, и на льду у неё из-за этого тоже ладится через раз. Впрочем, это не только её проблема. У Саши и Камилы тоже порой в глазах мелькают растерянность и тоска, гораздо чаще, чем положено фавориткам Олимпиады. И все три претендентки на медали как будто не вполне готовы эти самые медали уверенно вырывать у соперниц. Этери Георгиевну это раздражает; Этери Георгиевна давит и требует "нормальных результатов", словно пытается своей жёсткостью и в учениц вбить жёсткие стержни. Иногда это работает, но в отдельные мгновения Аня ощущает глухую безысходность. Ей порой хочется не жёсткой руки, которая ведёт, а то и едва ли не тянет за волосы вперёд, а тёплых объятий, которые укутают, дадут ненадолго передохнуть, чтобы собраться с новыми силами, позволят расклеиться и выплакать позорную слабость. Изредка Аня и срывается, и плачет на льду, и этим раздражает Этери Георгиевну ещё сильнее. Анины срывы вызывают вопросы, и упрёки, и как будто ни капли сочувствия.

Она не шутила, когда говорила Жене, что "планировала плакать в него, как в жилетку". Аню не оставляет ощущение, что если бы она могла по вечерам утыкаться в Женю и ненадолго размякать, то ей было бы гораздо легче. Это было бы сродни возможности воспрянуть, немного сбросить напряжение вместо того, чтобы копить и копить его в себе. Но всё, что у неё сейчас есть – эпизодические звонки и переписки, словно отношения снова душит межсезоньем.

Аня не может не замечать, что даже в таких стеснённых условиях Женя... если сказать "очень старается", этого будет недостаточно, но иных слов подобрать не выходит. Женя исправно, порой почти мгновенно реагирует на Анины попытки позвонить или написать, даже тогда, когда она напрочь забывает про разницу в часовых поясах, – так, что Аня даже немножко не понимает, как он ухитряется совмещать эти беспорядочные созвоны с тренировками и учёбой и когда он вообще успевает спать. Зато понимает, что увязает в нём сердцем ещё сильнее прежнего. Женя с лёгкостью переходит на звонки или голосовые по первой же просьбе, рассказывает небольшие отвлечённые истории, а Аня ложится ухом на динамик телефона и слушает. Так голос Жени становится похож на согревающее, умиротворяющее мурлыканье, омывающее, как тёплые волны. Аня задаёт небольшие уточняющие вопросы, чтобы продлить это почти-волшебное ощущение, и в ответ старается рассказать что-нибудь сама, выжать из своих пекинских будней всё позитивное, что у неё только получается найти. Так тоже хорошо; так становится спокойнее и Ане кажется, что у неё вновь под ногами появляется твёрдая земля.

Понятное дело, что полностью скрыть негативные моменты у неё не получается. Сама она, конечно, ничего Жене не рассказывает, не хочет омрачать тёплые мгновения, пережёвывая всё плохое. Но фотографы и журналисты делают свою работу, и фото, где она, рыдающая, сидит на льду, до Жени всё-таки доходит. Аня с ходу подозревает, что тем и кончится, когда впервые видит эти снимки в сети. И попытки Жени поднять эту тему во время очередного звонка она пресекает сразу же. Будь Женя в эти мгновения рядом, она бы, скорее всего, позволила себе обмякнуть и немного пожаловаться. Но сейчас перспектива в одиночестве скулить в холодную подушку ей совсем не улыбается.

– Не надо, пожалуйста, – тихо, но твёрдо просит она, когда Женя пытается поговорить про её состояние и утешать её. – Я понимаю, что ты делаешь это из лучших побуждений, но... не хочу лишний раз ворошить больное. Мы можем просто поболтать о чём-нибудь другом? Как обычно? – Несколько мгновений она слушает паузу и ловит эхо лёгкого дыхания в трубке. Потом Женя задаёт ей только один вопрос:

– Ты уверена, что так будет лучше?

– Да, – говорит Аня. Ей кажется, что она слышит беглый вздох; потом Женя принимается пересказывать ей забавные случаи с последней тренировки, и вроде бы всё идёт привычным чередом. Но Ане порой кажется, что она слышит в голосе Жени трещинки горького сомнения, и это её беспокоит.

Она старается доказать, что поводов для сомнения нет, что они всё сделали правильно. Доказывать это, естественно, можно только делом. К соревнованиям Аня собирает нервы в кулак и во время прокатов вцепляется в свой контент изо всех сил, делает всё так чисто, как только может. На золото она, признаться, не очень-то рассчитывает – разве ей дадут обойти Камилу, которую нахваливают так, словно уже всё расписано и соревнования всего лишь так, простая формальность? немыслимо! – и даже не уверена, что в итоге обойдёт Сашу, всё-таки её пятиквадка очень дорогая и способна многое в турнирной таблице поменять. Утопать в этих безжалостных подсчётах откровенно невесело, мотивировать себя тем, как она на главном старте в жизни окажется всего лишь третьей, выходит со средней степенью паршивости. И на помощь Ане неожиданно приходят тёплые, хрупкие воспоминания из Осаки.

Не навалять. Просто сделать чисто.

Тогда эта нехитрая формула ей помогла. Вдруг и сейчас?..

Аня очень старается – в конце концов, именно это она умеет лучше всего. В короткой Саша спотыкается о триксель, точно так же, как делала это весь сезон. Это позволяет Ане временно выскочить на второе место, но не слишком успокаивает. Впереди произвольная, и её результаты могут всё перевернуть. Конечно, Аня прикидывает, что проиграть Каори и опуститься ниже третьего места она не должна, а попасть на пьедестал Олимпиады – тоже хорошее достижение. Но всё равно, как-то грустно бороться только за бронзу, будучи пока ещё действующей чемпионкой мира. В произвольной Аня продолжает гнуть всё ту же линию: не прыгать выше головы, не пытаться вытужить из себя невозможное. Тем более, что удивить у неё всё равно никого не получится, невозможное как раз перед ней уже сотворила Саша. А Ане остаётся только сделать своё, выверенное, то, что ей точно по силам.

Она не уверена, что этого хватит.

И не сразу может поверить своим глазам, когда цифры на табло бесстыже утверждают, что ей всё-таки хватило.

Аня ошарашенно свыкается с этой мыслью: получается, всё-таки серебро. Ей даже как-то неловко об этом думать, когда рядом в отчаянии бьётся Саша, совсем раздавленная оценками. А потом на лёд выходит Камила – и вся рассыпается по ходу проката, словно стеклянная. Она валит прыжок за прыжком и зримо роняет руки, печально ссутуливается и торопится от элемента к элементу, будто хочет скорее сбежать. Оценка за её произвольную рассыпается следом, и это... получается, даже не пьедестал?

В голове не укладывается.

Результаты оглушают, причём в каком-то нерадостном смысле. Аню ноги держат как-то неуверенно, и она отсиживается на диванчике, обнимая плюшевого медведя. Торжествовать не получается. В представлениях Ани всё должно было сложиться как-то иначе. Ей рисовалась идеализированная, но славная борьба, где все выкладываются на максимум, все делают всё от них зависящее, и никто не считает результат несправедливым. Тут же рыдает Камила, откровенно раздавленная допинговым скандалом, и рядом задыхается от горя и ярости Саша, со всей очевидностью считающая, что её засудили, и у самой Ани из-за этого вместо радости в груди что-то похожее на скомканный стыд. На пьедестале в итоге единственным счастливым человеком выглядит Каори: она светится так, словно это у неё золото, а вовсе не бронза, и во время круга почёта не катит, а скачет по льду, смешно подбрасывая ноги. Аня ловит себя на том, что немножко ей завидует. Она тоже хочет ощутить такую светлую, чарующую лёгкость – но легче ей никак не становится, она просто меняет один тяжёлый груз на другой.

Её телефон разрывается от уведомлений: родственники, друзья и знакомые шлют сообщения, поздравляют с золотом. Аня отвечает вежливыми шаблонными благодарностями. Её до сих пор не отпускает скомканный финал соревнований, полный слёз, пусть и чужих, и радость в полной мере всё никак не загорится в груди. Почти машинально Аня печатает однотипные ответы, пока её взгляд вдруг не цепляется за сообщение, выбивающееся из череды поздравлений:

>У тебя всё хорошо?

Женя. Конечно. Кто же ещё. Видимо, из Аниного ему ответа всё-таки насквозь пёрла шаблонность, и на это Женя и среагировал. Чтобы успокоить его, Аня пишет в ответ:

>Да, всё в порядке!>Просто растерялась немножко после этой медали)>Не переживай)

Потом она проглядывает диалог и понимает: ну да, всё логично. Её суховатая дежурная благодарность заметно отличается от того, как она обычно пишет Жене. Неудивительно, что он дёрнулся. Аню всё равно слегка напрягает его внимательность – но только слегка, потому что её сопровождает доверчивая покладистость. Женя не давит, не сыпет вопросами, не пытается добыть из Ани утаённую правду; если её ответ его и не успокаивает, то он держит это в себе и больше тему не поднимает, остановившись после Аниного "всё в порядке". Чуть подумав, Аня отправляет вдогонку:

>Спасибо, что спросил)

Краткая переписка снова растревоживает чувства, отошедшие было на второй план из-за давящего сумбура Олимпиады. Аня скучает по Жене и нетерпеливо прикидывает по календарю, когда они смогут увидеться вновь – строить такие планы привычно и приятно. Большие надежды Аня возлагает на кубок Первого канала. В прошлом году Женю туда не позвали, но по итогам этого сезона у него должен быть совсем другой вес в сборной, так что шансы, на взгляд Ани, есть. Она пишет Жене с просьбой держать её в курсе, и сдерживается, чтобы каждый день не начинать переписку с вопроса, нет ли новостей. Нечего дёргать его, он ведь уже обещал ответить, как только станет что-то известно. Аня вычёркивает дни на календаре, продолжает тренироваться, даёт чуть смущённые интервью в статусе олимпийской чемпионки – и немного чувствует себя растерянной. Её карьера как будто одновременно и вышла на пик, и оказалась в тупике. Аня с трудом представляет себе, куда ей теперь двигаться дальше. К какому достижению стремиться теперь, когда главная медаль в карьере уже получена? Оставаться ещё на сезон ради недостающего золота европейского первенства? Но в следующий сезон во взрослые уже выходят Аделя и Соня, и Этери Георгиевна явно будет уделять основное внимание им, как следующему поколению, более молодому и свежему. Плюс Аня уверена, что её тело вот-вот начнёт меняться, невозможно уворачиваться от этого бесконечно. И неизвестно, получится ли у неё вообще восстановиться и вернуться в прежнюю звенящую форму, и если да, то сколько времени это займёт. Как ни неприятно, но Аня чувствует себя уже почти изношенным ресурсом. Вероятнее всего, у неё остался лишь конец этого сезона, и дальше в борьбу она уже не вернётся. Хотелось бы сказать, что тогда она выжмет максимум из предстоящих соревнований – но о каком максимуме может идти речь, если сборную не допустили до чемпионата мира? И осталось-то впереди что-то уже... несерьёзное совсем...

Ладно. Нужно держаться за то, что есть, и смотреть на хорошие стороны.

Вскоре Женя присылает ей копию своего приглашения на командный турнир. Это радует; в ответ Аня засыпает его сообщениями о том, как она ждёт встречи, и получает в ответ такие же горячие заверения. Вместе они пытаются построить какие-то совместные планы на время встречи. Конечно, вряд ли у них будет много свободного времени, но даже вот так, всего лишь обсуждать в формате "если бы", уже очень приятно. Перед сном Аня перечитывает эти сообщения, потом рассматривает селфи из Таллина, где они с Женей обнажённые, нежные и счастливые вопреки усталости, и ей становится теплее. Женина цепочка обвивает её запястье приятной тяжестью; Аня не снимает её ни на мгновение. Так ей проще порой романтически представлять, что Женя рядом и касается её руки.

Она оказывается в Саранске позже: Женя успевает уже и мелькнуть в кружочке телеграма у Марка, и засветиться на фото с болельщиками, и сам написать Ане, что он уже на месте. Аня же трясётся в автобусе вместе с другими девочками из "Хрустального" и, прислонившись головой к стеклу, пересматривает фото-видео и перечитывает сообщение. Встреча кажется ей даже важнее, чем предстоящий кубок, как бы это ни звучало. Возможно, дело в том, что кубок ощущается не вполне серьёзно, не как настоящее соревнование, скорее как шоу. Женя же... отношения с ним кажутся Ане, распробовавшей сладость взаимной любви, очень серьёзными, до дрожи, чем-то, что обязательно надо сохранить. Она всё переживает, что постоянные долгие разлуки достанут Женю, что он решит, что это всё того не стоит. Конечно, Женя всегда твердит об обратном и уверяет, что любит – но у Ани внутри всё равно живёт гаденький, противный, панический страх. Она почти убеждена, что эти отношения рано или поздно развалятся, если разлук в них так и будет настолько больше, чем самих отношений, и боится этого, и очень хочет что-то поменять. Может, в этом плане и лучше, что её карьера как будто подходит к концу: значит, не надо будет на износ готовиться к соревнованиям, и появится чуть больше свободы, которой можно будет распорядиться по своему усмотрению. Хотя, конечно, вот так выбывать из борьбы, едва успев выйти на пик, всё равно грустно.

Аня отправляет ответное сообщение практически от дверей отеля, когда автобус останавливается. Она рассчитывает, что успеет попасть в свой номер, там бросить багаж, минимально привести себя в порядок с дороги и после уже встретиться с Женей. Но в отельный лифт первыми с чемоданами забегают младшие девочки и занимают там всё место. Оставшись внизу, Аня нетерпеливо смотрит, как невыносимо медленно на электронном табло сменяются цифры, отсчитывающие этажи, а потом решает, что пешком всё-таки быстрее и спешит к лестнице.

Там-то она и встречает Женю; вернее, сталкивается с ним. И смущённо ойкает вместо приветствия, и одной рукой пытается натянуть на голову капюшон: ей кажется, она долго тёрлась затылком о спинку автобуса, и теперь на голове у неё чёрт знает что. Это неподходящий вид для встречи. Ане бы всё-таки хотелось как-то покрасивее.

– Как ты... быстро! – неловко говорит она вместо приветствия и утыкается Жене в грудь, пряча раскрасневшееся лицо. – Я думала, хоть причесаться успею.

– Тебе идёт капюшон, – замечает в ответ Женя и одной рукой приобнимает Аню, а другой осторожно перехватывает ручку её чемодана. – Ты в нём очень милая. Рад тебя видеть, дорогая. – Аня задыхается от этого внезапно сказанного им ласкового слова, звучащего очень горячо, как будто гораздо жарче, чем позволяет обычная повседневная беседа, и все слова разом приобретают особенный, жгучий оттенок. Женя же, похоже, принимает Анино волнение за что-то совсем иное, то ли за смущение, то ли за неловкость. Словом, за что-то не очень хорошее – его объятия, и без того совсем лёгкие, становятся окончательно невесомыми, а интонации как будто становятся виноватыми, когда Женя залпом спрашивает: – Ты не рассчитывала встретиться так рано, да? Я тебя сейчас смущаю? Тебе неуютно? Хочешь, я просто помогу тебе донести чемодан и уйду? И встретимся тогда потом, когда ты посчитаешь удобным?

Аня мотает головой. У неё в ушах всё так же горячо пульсирует дорогая, дорогая, и кажется, что она на пороге чего-то очень важного, нужного, и нельзя сейчас просто взять и от всего отказаться. Она возражает: – Что ты! Как я могу хотеть, чтобы ты ушёл! Ты ведь знаешь, как я тебя обожаю. – Она тянется обнять Женю, обвивает обеими руками его шею, позабыв про свой чемодан, и старательно заканчивает: – Если ты считаешь, что всё в порядке, то... это главное. Значит, всё действительно в порядке. – В конце концов, запоздало вспоминает она, Женя уже видел её по утрам растрёпанной и не только, и никогда ничем не намекал, что находит это некрасивым или неприятным. Вряд ли Аня сейчас выглядит хуже, так что... наверное, и впрямь всё нормально.

Лицо Жени озаряется ласковой улыбкой.

– Я считаю, что ты прекрасна, – просто говорит он. Теснее привлекает Аню к себе и предлагает: – Давай провожу тебя до комнаты? Не стоит застревать на лестнице, верно?

Аня послушно отдаёт ему вкладыш с номером комнаты и ключ-картой. Ты тоже прекрасен, шепчет она Жене и жмётся к нему, пока они поднимаются по лестнице и идут по коридору, любимый мой, любимый. Она не хочет быть отстающей в проявлениях нежности, а ещё чувствует себя совершенно заласканной, и потому решается на слова, которые, скорее всего, год назад проглотила бы, побоялась бы озвучивать.

Женя пытается поцеловать её, как только они оказываются в её комнате за закрытой дверью, но Аня смущённо уворачивается. Она торопливо просит: – Дай мне две минутки! Пожалуйста! – Ей всё-таки хочется самую малость привести себя в порядок, сделать происходящее чуть красивее. Женя послушно отпускает её, и Аня, выдернув косметичку из чемодана, опрометью несётся в ванную. Она старается потратить как можно меньше времени: пробегается расчёской по волосам, оставляя их распущенными, даже не задерживаясь, чтобы затянуть простенький хвост, протирает лицо ватным диском, на всякий случай быстро полощет рот и возвращается в комнату. Ей даже кажется, что у неё действительно вышло уложиться в две минуты.

Женя так и ждёт её у двери, словно не понимает, куда себя деть. Аня чуть виновато бросается к нему.

– Да что же ты в коридоре стоишь, как неродной? – удивляется она. Берёт Женю за руки, тянет вглубь комнаты, усаживает в кресло, а сама устраивается на узком подлокотнике, как на жёрдочке. Ей нравится так – так она оказывается чуть-чуть выше и может, облокачиваясь на спинку кресла, легко положить ладонь Жене на макушку, чуть встрепать мягкие волосы. Её окутывает нежностью даже от таких простых прикосновений, и она открыто признаётся: – Я скучала по тебе. Мне очень не хватало тебя в Пекине... да и после Пекина тоже.

Единственное, чего Аня опасается – что её новый статус может что-то изменить в отношении Жени к ней, что её золотая олимпийская медаль может повиснуть между ними тяжёлым грузом недосказанности и странного неравенства. Но пока ничто на это не намекает. Женя обнимает Аню за талию, сам приникает к ней ближе, касается щекой её плеча – и Аня с восторгом обнимает его склонённую голову, и снова повторяет: я скучала, я очень скучала.

– Я тоже очень скучал, – открыто, бесхитростно признаётся Женя. Его глаза горят по-особенному тепло, когда он кидает на Аню взгляд снизу вверх, и улыбка у него на губах – лёгкая, ласковая, красивая, и так и тянет коснуться этой улыбки, прильнуть к ней.

Ане потом немножко стыдно за то, как бестолково, бессодержательно проходит вечер. Она в основном просто целует Женю снова и снова, лишь изредка прерываясь на то, чтобы ляпнуть что-то нежное и малозначимое. Но стыдно лишь немножко; в гораздо большей степени Ане приятно вспоминать, как они с Женей ворковали и целовались, как два голубя на окне. Такие вечера иногда тоже должны быть, нежности порой очень не хватает. Аня рассчитывает, что у них будет возможность провести время вместе более содержательно во время турнира, но всё быстро начинает идти наперекосяк.

Она очень хочет, чтобы Женя оказался в её команде, чтобы они на этом кубке были вместе, а не против друг друга – но и Марк какого-то примерно такого же мнения. Он долго ощупывает жеребьёвочные шарики с вложенными в них фамилиями, словно пытается то ли на ощупь понять, где какая, то ли просто нашаманить себе удачу. И у него в любом случае получается. Он вытаскивает именно то, что хотел, и Женя отправляется к нему в команду – Аню это расстраивает почти до слёз. Мало того, что они с Женей почти всё время разведены по разным городам – даже в момент встречи на домашнем команднике, отчасти больше похожем на капустник, им нельзя быть вместе, их обязательно нужно распихать по разным командам. Почему всё так? Это же нечестно! Аня добросовестно играет роль воодушевлённого капитана и улыбается всем как можно светлее, пока внутри её раздирает от обиды. Она смотрит в доброжелательное лицо Марка и ревниво хочет укусить его. У него ведь ещё и Камила в команде – стоит подумать об этом, и ревность начинает душить Аню с удвоенной силой. Всё как специально складывается так, чтобы ей не нравилось, как назло! Аня старается не давать волю этим чувствам и уж точно не собирается срываться на Жене, который в том, как сложилась жеребьёвка, не виноват никоим образом. После того, как все командные мероприятия, якобы призванные укрепить общий дух и настрой на победу, заканчиваются, Аня пытается поймать Женю в коридоре. Она уже заметно разочарована этим кубком, но всё ещё хочет выцарапать для себя все возможные минуты рядом с любимым человеком. Поначалу ей кажется, что Марк ей и тут всё испортит: он радостно втирает Жене что-то, со всей доброжелательностью причиняет дружбу и как будто намеревается активно раскручивать "канон", объявленный им ещё в Пекине, что от него никуда не деться будет. Но стоит Жене перехватить Анин взгляд, наверняка до неприличия жадный, – и он как-то очень ловко, всего в пару коротких фраз, отцепляет Марка от себя и шагает Ане навстречу.

– В чём дело, милая? – спрашивает он, оказавшись рядом. И как-то очень быстро и чутко угадывает: – Ты разочарована, да? Жеребьёвкой?

– По всем фронтам, – признаёт Аня. – Я надеялась провести рядом с тобой как можно больше времени, а теперь... ты в команде у Марка, и Камила там ещё... мне кажется, хуже выйти жеребьёвка не могла.

– Постой, – мягко осаживает её Женя и смотрит с удивлением: – Камила-то здесь при чём?

Аня краснеет.

– Мне кажется, что она на тебя пялится. Я... наверное, ревную, – признаётся она. И тут же спешит объясниться: – Нет-нет, дело не в том, что я тебе не доверяю, ты не думай! Просто не могу перестать беспокоиться, вот и всё.

– Ничего себе "просто", – бормочет Женя. Он обнимает Аню, гладит тёплыми губами её висок и через небольшую паузу предлагает: – Хочешь, я попробую поменяться местами с Мишей? Для твоей команды, правда, это выйдет скорее размен в минус – но я почти уверен, что договорюсь с ним, и есть шанс, что Марк согласится, для него-то это в плюс. Так что можно попытаться.

– Не дёргайся. Нам всё равно не разрешат самовольно перетасовывать команду, не для того жеребьёвку проводили, – качает головой Аня. – Но спасибо, что ты предлагаешь! Я ценю это, правда. Ты просто заходи ко мне, когда будет свободное время, ладно?

– Конечно, – горячо отвечает Женя. Аня улыбается и тянется его поцеловать. Из-за того, что в коридоре в любой момент может появиться кто угодно, поцелуй выходит мимолётным, смазанным, почти невесомым. Но даже так: всё равно, это как символическая печать на обещании, подкрепляющая его.

Тем же вечером Женя стучит в дверь Аниной комнаты. Аня впускает его, и с этого момента дни окончательно начинают идти по привычной схеме: дни заняты тренировками и соревнованиями, а вечерами Аня утопает в Жениных объятиях, вся обласканная и счастливая, и старается так же ласкать Женю в ответ, дарить ему такое же счастье. С одной стороны, удивительно, что такие ласки ни разу так и не заходят слишком далеко, всегда останавливаются, не пересекая грани дозволенного. Тем более, что все предпосылки для того, чтобы увлечься и сорваться есть: у Жени новая короткая, и костюм к ней как-то по-особенному красиво подчёркивает его шею и плечи, а уж перчатки, из-за которых руки кажутся залитыми чернилами и опалёнными одновременно, и вовсе сами по себе тянут на отдельный повод для восторга. Аня просит Женю надеть эти перчатки вечером, и с удовольствием трётся щекой о шершавую ткань, чувствует сквозь неё тепло рук, и все прикосновения ощущаются знакомо-незнакомыми. С другой же стороны, это по-своему закономерно: на тренировках всех гоняют так, словно это домашнее шоу важнее Олимпиады, во время самих выступлений дополнительно изматывают многочисленными интервью, требуют постоянных командных флешмобов, чтобы картинка в эфире получалась красивой. После такого, конечно, особенно никто ничего не хочет, потому что и физические, и моральные силы подорваны, а на следующий день нужно выкладываться снова. И всё-таки Аня этим чуть-чуть разочарована. Она ещё надеется на последний день кубка, когда не нужно будет беречь силы и станет можно растрачивать себя в любых безрассудных вспышках.

Последний день встречает её неласково.

То есть, конечно, её команда выигрывает кубок, это повод для радости. Но Аню немного огорчает то, что победа как будто отчасти достигается Жениными ошибками: у него две бабочки в произвольной, и итоговая оценка явно сильно меньше той, на которую его команда рассчитывала. А потом – потом она, как хорошая девочка и хороший капитан, празднует с командой победу, всех хвалит и благодарит за старания и ничем не выдаёт, что всё отчётливее начинает тяготиться обществом людей, добывавших в том числе и для неё этот несчастный кубок. Если праздничный банкет затянется, Ане придётся прямо с него прыгать в автобус: уезжать ей скоро, она даже не останется на ночь. Ничего она тогда не успеет.

Примерно так и выходит. Аня даже не лжёт, когда прощается с ребятами и говорит, что ей пора собираться: ей действительно пора. В комнате она сразу начинает паковать чемодан, потом прикидывает, что ещё успевает принять душ, чтобы ехать на свежую голову – тем более, ей, получается, ещё день рождения в дороге отмечать, – и бросается в ванную. Сквозь шум воды ей кажется, что она слышит стук в дверь, но Аня гонит от себя эту мысль – не может же быть, чтобы тренеры уже пришли подгонять её, для этого ещё рано. Однако, выйдя из ванной, Аня понимает, что в дверь действительно стучат. Но это не тренеры. Это Женя. Сейчас, когда времени и на сборы толком нет, Аня малодушно думает, что лучше бы он не приходил, от него будет очень сложно оторваться. И тем не менее: она впускает его. Отказаться выше её сил.

– Привет, – неловко говорит она. И обводит рукой комнату: – А я вот, видишь, собираюсь. У меня поезд уже сегодня ночью. – Они толком не успели обменяться хотя бы парой вменяемых фраз после прокатов. Поэтому Аня до сих пор не знает, что произошло во время произвольной. С лёгкой тревогой она уточняет: – У тебя всё хорошо? Как-то неожиданно видеть от тебя столько бабочек. Ничего, что я так говорю?

– Ничего, – соглашается Женя. Он неловко пожимает плечами: – Это был... скажем так, неудавшийся тест. Мы с тренерами планировали, что будет четыре квада, решили, что в случае чего, лучше лажать здесь, чем на официальных соревнованиях. Ну вот, получилось, я и налажал. На тренировках вроде получалось, а в реальном прокате я не вывез. Никаких травм нет, если ты волнуешься из-за этого. – Он смущённо вздрагивает углами губ, словно до последнего не может решить, уместно ли завершать такой рассказ улыбкой, и только после этого наконец в полной степени обращает внимание на то, насколько поспешно собирается Аня. – Постой, а ты... уезжаешь настолько скоро?

– Да. Мне буквально упаковать чемодан, одеться – ну и, может, посидеть успею минут десять перед тем, как надо будет бежать, – объясняет Аня. Она торопливо снуёт между шкафом и чемоданом в халате, с наскоро высушенными волосами и пытается ускориться ещё сильнее, хотя очевидно, что это никого уже не спасёт. – Ты извини, что так получается. Я не рассчитывала, что все эти мероприятия затянутся. – Ей хочется сказать жёстче, но она сдерживается и лишь интонацией подчёркивает, как её раздражает то, на что ушёл этот вечер. – Надо было мне сбежать оттуда как-нибудь пораньше.

– Надо было мне самому украсть тебя с этого празднования пораньше, – вторит ей Женя и предлагает: – Тебе помочь?

Аня думает, что так и впрямь получится быстрее. Что, может быть, так у них выйдет что-нибудь успеть.

– Да, – соглашается она. – Да, давай я буду в пакеты складывать, а ты прячь в чемодан, пожалуйста, – она едва не добавляет "так, чтобы поместилось", но вовремя прикусывает язык. Женя ездит на соревнования не меньше неё, он наверняка в курсе.

В четыре руки у них как будто действительно получается справиться со всем немного раньше, они вместе закрывают чемодан, стоя на полу на коленях, а дальше – дальше Аня немедленно оказывается в объятиях Жени, и это выходит как-то естественно, и очень приятно, и Аня охотно приникает к его крепкой груди.

– Я хотел поздравить тебя с днём рождения, но вдруг понял, что совсем не представляю, что тебе дарить, – неожиданно признаётся Женя. – Ты теперь олимпийская чемпионка, и у тебя как будто всё есть, мне с копейкой и приткнуться некуда. Поэтому я подумал, что, наверное, правильнее всего будет спросить у тебя самой. Может быть, есть что-то, что ты хотела бы получить в подарок? Конечно, это я поздно спохватился – но обещаю сделать всё, что в моих силах. Заказывай, пожалуйста. Не стесняйся.

У Ани перехватывает дыхание. В ней трепещет обнадёженная мечта; в первые мгновения Аня было подавляет её, полагая, что просить об этом будет слишком, но быстро возвращается к соблазнительной мысли снова. В конце концов, почему слишком? Что такого невозможного она пожелает? Что в этом будет неприемлемого? Разве это как-то потребует от Жени невероятного, пойдёт ему во вред, будет для него неприятно? Аня полагает, что нет, нет и нет, и всё-таки решается попросить.

– Я хочу... тебя. Хочу, чтобы в этом году ты провёл отпуск со мной, – желает она и вглядывается в лицо Жени, пытаясь уловить его первую реакцию. – Никаких соревнований, никаких журналистов и камер. Никаких разлук. Только ты и я. Не обязательно на каком-нибудь курорте, я уверена, что можно найти какой-нибудь приемлемый вариант, который обоих устроит. Ты совершеннолетний, я уже почти тоже, уехать куда-нибудь вместе нам ничего не помешает. Так... что? Можно?

В ответ она видит улыбку, от которой по телу немедленно растекается приятное тепло.

– Да, – просто отвечает Женя и гладит Аню по щеке. – Детали надо будет обсудить, но глобально – да. Думаю, что можно. Не вижу причин, почему бы нет. Если это – то, чего ты хочешь... – он умолкает на середине фразы, а его ладонь всё такими же ласковыми, гладящими движениями сперва спускается на Анину шею, а потом ещё ниже, бесстыдно ныряет в вырез халата и касается обнажённой груди. Аня замирает под этими прикосновениями как зачарованная и чувствует, что тепло внутри разгорается ярче, перерастает в жар, отзывается сладким томлением в теле.

У неё же нет времени! Она уже совсем скоро должна будет стоять внизу с чемоданом! Но вместо того, чтобы сказать об этом вслух, Аня сама подаётся чуть вперёд и сама целует Женю в губы.

Ничего. Она как-нибудь успеет.

Этим поцелуем она словно соглашается, что всё можно. Ладонь Жени проворно соскальзывает ниже, и пальцы сходятся на узле, развязывают пояс. Полы халата немедленно расходятся, и Аню пробирает мурашками, одновременно от лёгкого холодка и от возбуждения. Она доверчиво тянется ближе, обвивает руками Женину шею – а Женя в ответ поддерживает Аню под лопатки и осторожно укладывает спиной на закрытый чемодан.

Ох. Прямо так?

Эта мысль совсем не кажется неприемлемой, а напротив, приятно обжигает. В конце концов, их страсть и вовсе началась с подоконника в коридоре отеля, после этого, кажется, уже мало что может ощущаться неприемлемым. И такая поза, как специально, только подчёркивает и спешку, и стремительно утекающее время, и внутри разгорается сладко-горький, чуть тянущий жар. Аня послушно разводит колени, позволяя Жене прильнуть к ней теснее прежнего, заводит ладони под его футболку и ласкает горячие бока.

– У нас совсем мало времени, – шепчет она. И тянется поцеловать Женю – нет-нет, она не отказывается, несмотря ни на какие обстоятельства, – и хватается за ткань, помогая ему снять футболку. Жар Жениного тела влечёт и манит – Женя осторожничает, не прижимается слишком сильно, чтобы не наваливаться на Аню, не сделать ей больно, и Аня сама жмётся к нему, приподнимается на локте, чтобы проще было расцеловать горячие плечи.

Времени действительно почти нет, и из-за этого всё происходит непривычно торопливо, отчасти по-животному. Аня так и не выпутывается из рукавов халата; она помогает Жене сдёрнуть одежду с бёдер, хватается за его плечи, чтобы быть ближе, и шире разводит колени, раскрываясь. Её собственные бёдра мелко дрожат от волнения и напряжения, и к ней возвращается пьянящее ощущение недозволенности: так нельзя, но они с Женей делают, и в этом опять есть особенная сладость.

– Ох, да! Ещё, ещё! – всхлипывает Аня, почувствовав первый пронзающий её толчок, – и тут же немедленно ощущает ещё. В этот раз Женя не церемонится, берёт её торопливо, и оказывается, на свой лад это тоже хорошо. Анн нравятся его быстрые движения, нравятся частые, развратно звучащие шлепки кожи о кожу. Она сама вскидывает бёдра навстречу, стремясь пустить его глубже, соединиться полнее, и хаотично сжимается, стараясь успеть взять от близости и дать в ответ максимум, и удовольствием её обжигает снова и снова.

Стук в дверь оглушает, вырывает из сгущающейся сладкой пелены. Аня испуганно замирает. Ох, вот это точно тренеры – а она тут в таком виде!... Женя над ней давится приглушённым стонами, и Аня обеими руками поспешно зажимает ему рот, чтобы ни один звук их не выдал.

– Да? – выкрикивает она, стараясь совладать с голосом, и с дыханием, и с пылающим телом. Это всё ужасно сложно, в первую очередь из-за того, что Женя продолжает. Аня может закрыть ему рот, но у неё нет ни одного способа остановить движение его бёдер. Чуть медленнее, но всё так же твёрдо он двигается внутри неё, и Аня под ним изнемогает от повторно занимающегося удовольствия. Как сквозь вату она слышит голос Сергея Викторовича, но толком не разбирает слов, и кое-как давит из себя слова в ответ, отрывисто обещает, что она "почти готова" и "скоро будет".

Она не уверена, что тренер успевает уйти; в какой-то момент у неё попросту не остаётся сил терпеть мучительное блаженство. Аня позволяет себе рассыпаться, с громким стоном роняет руки, обмякает на чемодане. Женя ещё толкается вглубь её ставшего мягким тела; Аня чувствует, как он напряжённо дрожит, как постепенно подаётся назад, – и на удивление быстро соображает, к чему всё идёт. Ей не хочется терять ни мгновения близости. Аня обвивает Женю мягкими от него руками и ногами и бездумно шепчет остатками дыхания: – Можно, Жень, можно. У меня есть таблетки.

У неё подкатывает ком к горлу от того, как Женя ей доверяет. Аня обнимает его крепче, позволяет ему вжаться в неё тесно почти до боли, с затаённым удовольствием слушает, как звучно он охает, кончая. Растекающийся внутри вязкий жар приятен, а понимание того, что они опять играют с огнём, лишь обостряет приятные ощущения. Аня ласково гладит Женю по плечам, по влажной шее, шепчет ему нежности про любовь и тихо млеет. Ей непозволительно хорошо, и кажется, что они с Женей смогли обмануть обстоятельства, складывающиеся против них, вырвали своё право на близость вопреки всему, и от этого окутывающая тело нега чувствуется лишь слаще. Жаль, что нельзя остаться в ней надолго.

– Мне надо выходить, – с сожалением бормочет Аня. Она с удовольствием бы потянула время, понежилась бы в Жениных объятиях ещё даже в такой не самой удобной позе, но некогда. Вон, уже и тренеры приходили поторопить. Нехотя Аня поднимается. Женя вытирает её бёдра полой халата, помогает ей одеться и одевается сам.

– Помочь тебе донести чемодан? – предлагает он. Это звучит соблазнительно – так можно продлить встречу ещё ненадолго, – но всё же Аня полагает, что не следует лишний раз дразнить окружающих вызывающим внешним видом. Потому что по ним с Женей как будто можно догадаться, что они в комнате не за руки держались.

– Не стоит. Спасибо, – мягко отказывается она. Напоминает на прощание: – Отпуск вместе. Ты обещал. Я буду ждать, – и на этом нехотя расстаётся с Женей.

Тренеры выговаривают ей за опоздание, но в остальном не делают ни единого замечания. В автобусе младшие девочки дремлют, а Аня, прижавшись лбом к оконному стеклу, думает. О том, что в Москве надо будет первым делом купить таблетки, чтобы не вышло, что она Жене соврала – сколько там у неё есть, семьдесят два часа? лучше не затягивать, – и о том, что постоянные разлуки рано или поздно её убьют. Что ей совсем не хочется проверять, как долго их любовь будет выдерживать испытание эпизодическими, рваными встречами, что они не должны ощущать себя так, будто крадут что-то, каждый раз, когда встречаются наедине.

Нужно что-то менять, и кардинально. Без этого дальше никуда.