О чём молчит ласточка

Глава 4
Симфония хаоса

Коньяк, распитый на двоих с Машей, нагонял сонливость, но не способствовал здоровому отдыху. Володя лег спать, как только вернулся домой, и провалился в липкую пьяную дрему, которая сменилась беспокойным похмельным сном. А среди ночи он проснулся от головной боли и дерущей сухости во рту. Пришлось выпить таблеток — смешать аспирин со снотворным. Помогло так себе. Володя вроде уснул, а вроде и нет: ему было холодно и жарко одновременно, он слышал тихий, осторожный стук каблучков о деревянный настил и плеск речной воды о борта лодки.
Его разбудил шум — стук капель о брезент, и Володя не сразу понял, что этот звук ему тоже приснился. Он сел на кровати, уронил тяжеленную голову на руки, минут пять тер лицо и пытался вернуться в реальность. До чего ненавистными были эти сны. Володю подводило собственное сознание: вот уже несколько последних ночей оно опутывало его паутиной безумия. И самое ужасное, что это безумие было слишком приятным, слишком желанным, чтобы захотеть с ним бороться.
На ощупь найдя на тумбочке очки и телефон, он набрал СМС Игорю: «Таблетки не помогают. Мне нужны другие. Сегодня».
Тот ответил только ближе к обеду: «Я еще еду, постараюсь вечером. Время и место — позже».
И теперь, сидя в своем кабинете, Володя пытался собрать последние силы, чтобы дожить до встречи с Игорем.
Он поднял взгляд от документов и посмотрел на две пустые чашки кофе — белые, с логотипом компании. Подумал, что надо сходить еще за одной, но тут же себя остановил — бесполезно. Кофе уже не бодрил, только добавлял нервозности.
Пискнул телефон.
«В пять на Спортивной. Успеешь?»
Володя взглянул на часы, принялся рассчитывать, через сколько ему нужно выйти из офиса, чтобы забрать машину из двора Маши и не опоздать к Игорю. Рассчитать получилось со второго раза.
Ответив на сообщение, он снова попытался заняться накладными, но спустя минуту понял, что это бесполезно. Сегодня он не был способен на хоть сколько-то продуктивную работу, еще и пасмурная погода давила на виски.
До встречи с Игорем оставалось чуть меньше двух часов. Володя откинулся в кресле, уперся затылком в мягкий подголовник и прикрыл глаза. А очнувшись, понял, что уже опаздывает. Короткий не сон даже, а провал в бессознательность, какой бывает от сильного переутомления, придал немного сил. Володя попрощался с Лерой, натянул пиджак, выбежав из офиса, заспешил к метро — он передумал садиться за руль сегодня.
Игорь же был на машине. Посигналил вышедшему из перехода Володе, открыл перед ним дверь пассажирского места, достал из портфеля и протянул ему листок с рецептом. Володю позабавила мысль, что все это похоже на кино, в котором он — наркоман с ломкой, а Игорь — его драгдилер.
— Выглядишь совсем уныло, — прокомментировал тот, отъезжая от метро и паркуясь у ветхого многоэтажного здания. — Этот препарат значительно сильнее, принимай по половине таблетки. Целую — только в крайнем случае. Те, которые я раньше выписал, вообще не помогают?
— Очень слабо. К тому же кошмары снятся, выспаться вообще не могу.
— Какие кошмары? Как раньше?
— Да вроде того, только...
Игорь перебил его:
— Это из-за отца? Прости, из-за его смерти? — И, не дождавшись ответа, продолжил: — Это прозвучит цинично, но скоро тебе действительно станет легче, потому что из твоей жизни навсегда ушел главный раздражитель.
— Отец? — нахмурился Володя. Ему стало некомфортно.
— Да, — невозмутимо ответил Игорь. — Помнишь, каким ты был, когда мы только познакомились? — Он указал на Володины руки. — И как быстро тебе полегчало, когда ты переехал от источников проблемы — от родителей?
Даже в начале их отношений Игорь раскладывал все по полочкам и, казалось, знал про него больше, чем сам Володя. Копаясь в его голове, кроме прочего, Игорь нашел причину, из-за которой дома Володя не чувствовал себя в безопасности. Вот только сейчас все это было совершенно ни при чем. Володя прекрасно понимал, что смерть отца — это лишь спусковой крючок всей той эмоциональной нестабильности, в которую он погружался. А самая главная причина — его внезапно воскресшие воспоминания, что, казалось, должны были уже давно потускнеть. Но про них Игорю рассказывать не хотелось. Слушать еще один психологический ликбез на тему причин и следствий, почему у Володи едет крыша? Пожалуй, он обойдется без этого.
Володя и сам понимал, что крыша у него уже давно не на месте.
Отрешенно глядя в окно, он зацепился взглядом за огромную пыльную вывеску с названием «Старт» и спросил, будто Игорь и не ждал от него никакого продолжения разговора об отце:
— Ты спешишь?
— Не сильно. — Тот взглянул на наручные часы. — Мне в семь нужно забрать Соню...
— Может, мы тогда... — Володя кивнул на двери под вывеской.
Игорь удивленно изогнул бровь.
— Серьезно — сюда?
— А какая разница?
— Мне — никакой, это ты у нас помешан на чистоте. Хотя... Учитывая твое состояние, вижу, что тебе все равно.
— Зато тут точно есть свободные номера.
Игорь нахмурился.
— А ты вообще хоть на что-то способен?
Володя лишь пожал плечами, а про себя подумал, что, если внезапно уснет в процессе, такой результат его тоже вполне устроит.
Неприветливая грузная женщина за стойкой администрации, даже не поздоровавшись, сразу выдала:
— Номера только двухместные!
— Хорошо, подходит, — просто сказал Володя, проигнорировав хамский тон, и спокойно положил на стойку паспорт. — Любой. Пока она записывала данные в старый пожелтевший журнал — ни о каком компьютере и речи не шло, — Володя лениво обвел взглядом холл. В другой раз его, может, и удивила бы обветшалость и неопрятность обстановки, но сейчас он едва ли был способен на удивление. Гостиница будто застыла во временах СССР: давно не видела ремонта, лишь разрушалась с годами. Тяжелые волнистые шторы, пыльные ковры, искусственные пальмы в пластиковых горшках — всей этой бутафорией пытались скрыть тот факт, что раньше здесь было обычное то ли семейное, то ли студенческое общежитие. Тут даже пахло совком: из буфета в холл выносило аромат пережаренного кофе и эклеров.
Лифт и вовсе оказался едва ли не археологической находкой — дребезжащий и гремящий, он так хлопнул створками, что Володя вздрогнул. Этому лифту не хватало лишь матерных надписей на стенах и выжженных кнопок.
Когда Володя открыл двери номера, Игорь угрюмо хмыкнул, оглядев потемневшую деревянную мебель в трещинах лака.
— Какой-то клоповник. Вов, куда ты меня притащил?
— Ты можешь уйти, — не подумав, бросил Володя. Прозвучало, наверное, обидно. За спиной раздался тяжелый вздох.
Скинув пиджак, Володя уныло оглядел комнату. Ее ровно пополам делил вытертый ковер — красный с зелеными полосами. Пара старых тумб — кажется, действительно еще общажных. У стен друг напротив друга — две одноместные кровати, а на них — подушки, торчащие у изголовья треугольниками.
— Если я принесу домой Лидке блох, она меня убьет.
Володя пожал плечами.
— Блохи на людях не живут.
Он уселся на кровать, уперся затылком в стену. Лениво оглядел Игоря. Красивый вообще-то. За прошедшие восемь лет его внешность стала привычной, но Володя помнил, как когда-то приходил в восторг от мысли, что этот мужчина принадлежит ему. Не полностью, да: была еще жена и, наверное, другие любовники. Но в моменты близости Игорь вел себя так, словно Володя у него единственный.
— Рассматриваешь, будто впервые видишь, — подойдя ближе, хмыкнул Игорь. Склонился над ним, протянул руку, ослабил узел его галстука, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, задел прохладными пальцами шею. Володя дернулся — не от пальцев, а от внезапного образа, что ворвался в голову.
Там тоже был галстук, только красный. И холодные пальцы — Володины. И вздрагивающий, смущенный Юра перед ним, его теплая шея, которой ненароком касался Володя, помогая завязывать тот злосчастный галстук. Тогда он считал себя преступником — ведь допускал эти прикосновения, а самому себе врал, что это просто случайность.
Игорь его поцеловал — быстро, напористо, пылко, а у Володи ни один нерв не дрогнул. Он не спал, но казалось, что проваливается во что-то очень напоминающее сон — там пахло пылью, и его тоже быстро и напористо целовали.
Телом он был тут — хотел Игоря, действительно хотел, прямо сейчас. А сознание было значительно дальше и не могло ухватиться за реальность. Будто спичка чиркала о вымокший коробок — трение есть, а огня нет.
Внезапно щека вспыхнула болью. Игорь ударил его — несильно, скорее пытаясь привести в чувство.
— Эй, ты вообще здесь?
Володя поднял на него мутный взгляд.
— А сильнее можешь?
И Игорь даже не стал ничего уточнять — замахнулся и ударил раскрытой ладонью по другой щеке, гораздо сильнее, чем в первый раз.
Скулу обожгло, реальность стала ярче. Володя почувствовал, как горячая волна спускается от щеки по шее и ниже, а сознание возвращается.
Он подвигал нижней челюстью и приказал:
— Еще!
Володя хватал ртом воздух и, прислушиваясь к ощущениям, прикрыл глаза: в голове звенела пустота, будто боль отгоняла воспоминания и ненужные сейчас ассоциации. Они копошились где-то там глубоко, придавленные болью, пытались прорваться. Но снова замолчали, стоило услышать шорох вытягиваемого из шлевок ремня. Володя открыл глаза.
Игорь сложил ремень пополам. Проверяя, шлепнул им себе по ладони.
— Так? — спросил он, усмехаясь.
За собственными мыслями — точнее, за их отсутствием — Володя лишь вскользь подумал, что Игорь ведет себя странно. Но было плевать. Разминая шею и даже предвкушая, Володя медленно стянул с себя рубашку.
— Брюки тоже. И белье, — велел Игорь.
Володю покоробило от его тона — он не привык, чтобы ему приказывали, но тут же послушно расстегнул свой ремень, скинул туфли и стянул брюки, приподнявшись на кровати.
«В конце концов, — оправдываясь, сказал Володя самому себе, — это игра, и Игорь делает все по правилам».
— Перевернись.
Володя, сцепив зубы, послушался. В нос ударил запах залежавшихся перьев от старой подушки. Привязать руки оказалось не к чему — спинка кровати была деревянной панелью. Володе пришлось просто ухватиться за ее край.
«Что же ты делаешь?» — прозвучал будто чужой внутренний голос, но Володя отмахнулся от него, глубже уткнувшись лицом в подушку — так, чтобы ничего не видеть. Почувствовал, как прохладные пальцы касаются спины.
Игорь сказал тихо:
— Еще с прошлого раза следы остались.
Володя предпочел сделать вид, что ничего не слышал. Он терпеливо ждал, и чем дольше Игорь медлил, тем сильнее Володе хотелось крикнуть: «Давай!»
Но тот тянул время, гладил спину — нежно, аккуратно. И на эти прикосновения хотелось откликнуться, поддаться тем самым ассоциациям, мечущимся за завесой боли.
Как будто так уже было когда-то — он видел перед собой спину. Обнаженную, нагретую летним солнцем — его так манило дотронуться до нее, почувствовать ее жар. Очертить пальцами три небольшие родинки на лопатке, а потом коснуться губами. Вобрать солнце, впитавшееся в эту кожу, дышать запахом — таким любимым, таким желанным и родным... Можно было сойти с ума в тот момент, если не отвернуться от загорающего на пляже Юры, глубоко дыша и пытаясь сосредоточиться на плеске воды в речке.
Пальцы Игоря исчезли, и внезапно по середине спины, там, где Игорь его касался, растеклась острая боль. Володя вскрикнул. И не успел даже снова вдохнуть, как на то же место опустился еще один удар. Володя застонал, чувствуя, как боль распространяется по всему телу, как от нее скручивает все внутри. И как пустеет голова.
Еще два косых удара по лопаткам — один за одним. Володя вцепился в изголовье кровати так сильно, что казалось, может его сломать. Укусил угол подушки, заглушая новый стон.
Ремень просвистел в воздухе и обрушился унизительным ударом по ягодицам, а следующий — выше. Володя закричал. От какой-то дикой, грязной смеси боли и обиды внутри все сводило, он готов был уже попросить Игоря остановиться, только бы... только бы он...
«Что же ты делаешь? — снова ворвался в сознание далекий, но знакомый голос. — Зачем?»
И такой яркий образ встал перед ним, будто под закрытые веки залили жидкий солнечный свет: непослушные жесткие волосы, большие карие глаза, опущенные уголки губ. И вдруг — звонкий смех, стирающий печаль с красивого лица.
А на контрасте — прохладные пальцы Игоря, чертящие линии на бедрах вдоль полос от ремня. Они казались ледяными на разгоряченной коже.
«Зачем?» — прозвучало снова, будто Володино сознание пыталось его добить.
И он, пытаясь убедить самого себя, ответил тому далекому голосу:
«Тебя давно нет».
Он поднял голову от влажной подушки, обернулся на Игоря. Тот покусывал нижнюю губу и диким, липким взглядом обшаривал его тело.
Кровать скрипнула под его весом, Игорь погладил обеими руками Володину талию, склонился над ним, ткнулся носом в волосы на затылке, поцеловал ниже — в шею. Прижался всем телом и лег ему на спину.
Володя уловил тонкий синтетический аромат клубники. Он узнал его — запах раздражал, но Игорю нравился этот гель, поэтому Володя покупал для него именно такой.
Ощущая, как влажные скользкие пальцы грубо касаются его ягодиц, Володя услышал возбужденный шепот:
— Ты прекрасен. Ты такой...
«Грязный!» — подсказал собственный внутренний голос.
«...самый лучший на свете, — сказал другой, тот, далекий, — ты самый хороший человек... Это я испорченный, это я виноват, а не ты...»
— Давай уже, — выдавил Володя. Так хотелось заткнуть эти голоса, так хотелось, чтобы Игорь или снова ударил, или...
Но вместо этого по комнате разнесся противный писк звонка.
— Не бери, — шепнул Игорь и, будто издеваясь, стал поглаживать Володю по животу, легко целуя лопатки.
Трель звонка раздражала, а вызывающий абонент не унимался: за первым раздался второй звонок.
Игорь рыкнул — его тоже раздражало.
«А вдруг мать?» — подумал Володя. Она редко звонила ему сама, чаще — он первым набирал. Вдруг срочно?
— Прости.
Пока он дотянулся до брюк и достал из кармана телефон, позвонили в третий раз. На экране высветилось имя Маши.
— Да серьезно, что ли?!
Сперва Володя хотел сбросить — она, конечно, сумела выбрать самый неподходящий момент. Но какой смысл, если она тут же перенаберет снова. Не выключать же телефон.
Володя ответил:
— Маша, сейчас вообще не...
— Володя, срочно! Пожалуйста! — Она орала в трубку. — Прошу!
— Да что опять... — Ему было сейчас так глубоко наплевать на ее проблемы.
— Отец Толи все узнал, я... Господи, я не знаю как... Что мне... Он же убьет их! — Где ты? — спросил Володя, не успев подумать, чем вообще он может помочь в этой ситуации.
— Возле Исторического музея. Ты приедешь? Пожалуйста!
«Все бросить? Сейчас? Это же бред», — подумал Володя. Но в глубине души вспыхнула секундная радость. Маша позвонила вовремя, ведь, прося Игоря делать все это, Володя предавал сам себя. Но поехать к ней? Правда и оставаться здесь уже не хотелось — после Машиного звонка возбуждения как и не было. Спина ныла, и теперь боль не доставила бы никакого удовольствия.
— Да, я сейчас... — сказал Володя. Завершил звонок и тут же набрал номер такси.
— Ты серьезно? — возмутился Игорь, пока Володя диктовал оператору адрес. — Что бы там ни было, это не может подождать?
— Нет, не может, — отрезал Володя. Одеваясь, он сказал: — Прости, но это правда срочно.
— У тебя там в трубке какая-то баба ныла, — хмуро ответил тот. — В натуралы записался?
— Не думаю, что это твое дело.
Игорь опешил: одновременно удивленно и обиженно вытаращился на него.
— Ты мне мстишь за что-то, да?
— Не выдумывай. — Володя подошел к зеркалу, чтобы надеть галстук, но в последний момент плюнул — свернул его в трубочку и сунул в карман пиджака. — Давай, пока. Сдай, пожалуйста, ключи сам. Уверен, что в этом клоповнике даже не посмотрят, кто сдает.
* * *

Сидя в такси, Володя начал злиться, но не понимал — на кого. На Машу, которая не вовремя позвонила и оторвала его? На чужой скандал, участником которого он теперь стал? Или на самого себя — за все, что позволил и хотел позволить Игорю с собой сделать?
Маша ждала его у метро, прячась под зонтиком. Понуро повесив голову, она нервно теребила ткань длинного темного платья. Володя удивился — Маша будто смущалась, хотя еще двадцать минут назад по телефону казалась крайне напуганной.
— Что произошло? Рассказывай, — с ходу начал Володя, подойдя к ней. — Ты оторвала меня от очень...
— От чего бы я тебя ни оторвала, это важнее! — перебила его Маша, вскинув на него неожиданно уверенный взгляд.
Володя удивился такой быстрой смене ее настроения.
— Пойдем, — приказала Маша.
— И что ж мной сегодня все помыкают? — буркнул Володя, послушно шагая следом за ней. — Куда мы идем?
Они спускались по Сумской. Отсюда еще минут двадцать, и можно было бы дойти до дома Толи. Но почему Маша пошла пешком? Тем более в дождь.
— Маш? Ты меня слышишь вообще? Что там с Димой, Толей, его отцом?
Она резко остановилась возле арки Успенского собора, взглянула на двери, нахмурилась и вновь перевела строгий взгляд на Володю. Он даже предположил, что, возможно, окончательно рехнулся и Маши на самом деле тут нет — она ему или кажется, или снится. Иначе с чего бы вечно неумолкающая Маша ему не отвечала?
— Володя... — твердо начала она, но осеклась. Протянула к нему руки, застегнула верхнюю пуговицу на рубашке. Володя внутренне вздрогнул от мысли, что час назад эту же пуговицу расстегивал Игорь.
Вдобавок поправив ему волосы, Маша сказала:
— Просто пойдем внутрь. Я... мне правда без тебя не справиться.
Не говоря больше ни слова, она взяла его под руку и уверенно подвела к дверям собора. Толкнула их, с усилием потянула за собой Володю. Тот краем глаза ухватил надпись на вывеске: «Органный зал Харьковской филармонии».
Стук Машиных каблуков гулким эхом разнесся по пустому холлу старого здания.
— Маша, да какого черта? — выругался Володя, и эхо тут же повторило за ним. Понизив голос, он прошипел: — Я же говорил тебе, ты обещала...
— Я ничего тебе не обещала — это раз, — пылким шепотом ответила она, еще крепче схватив его за запястье. Володя, впрочем, не упирался. — А во-вторых, я все выяснила — Оказывается, Конев...
Она не договорила. Перед ними, как чертик из табакерки, появился работник театра:
— Соблюдайте, пожалуйста, тишину. Вы опоздали, концерт уже идет. — Из-за высокой резной двери зала действительно слышалась музыка — одинокой скрипке аккомпанировало фортепиано.
— Извините, пожалуйста, — пролепетала Маша, суетливо роясь в сумочке. — Вот. — Она протянула билеты.
Капельдинер тяжело на них взглянул, нахмурившись.
— У вас крайние места в десятом ряду. Обойдите с левой стороны. — И приоткрыл перед ними двери.
На Володю обрушились звуки музыки. Он сделал шаг в зал, лишь мельком заметив на сцене силуэт мужчины во фраке, стоящего спиной к залу. Маша схватила Володю за руку и сжала его ладонь так сильно, будто подозревала, что он может развернуться и уйти. Она потянула его за собой, на цыпочках пробираясь между рядами.
Места оказались не лучшими — крайние в ряду, достаточно далеко от сцены. А Маша еще и уселась у прохода, будто стараясь преградить Володе путь к отступлению.
Володя рассеянно рассматривал зал, намеренно не глядя в самый центр сцены, чтобы не замечать дирижера. Поразился величественно возвышающемуся вдоль стены органу — Володя никогда раньше тут не был и не видел такого инструмента. Но сегодня орган молчал. На сцене под ним расположился небольшой оркестр: духовые, смычковые — Володя в этом не разбирался, — всего где-то двадцать музыкантов. Пока играла только скрипка — из-под смычка лилась медленная, спокойная мелодия. Ей аккомпанировал белый рояль в углу сцены. Позади рояля стоял небольшой хор у нескольких микрофонов.
Володя наконец посмотрел в центр сцены. Словно в замедленной съемке — плавно и грациозно — молодой мужчина выводил дирижерской палочкой узоры в воздухе. Он будто включал игру музыкантов, легонько касаясь невидимых кнопок перед собой, и казалось, что музыка, льющаяся из инструментов вокруг него, на самом деле лилась из этой палочки.
Володя присмотрелся к дирижеру. Стройный, высокий. Полы фрака прикрыли ноги почти до колен. Изящные руки. Темные волосы.
Таким мог бы быть Юра. Но ведь таким мог быть и кто угодно другой.
Могла ли Маша привести сюда Володю просто так, не будучи уверенной? Он ведь сказал ей вчера, практически приказал не давать ложных надежд. Она же его поняла... А поняла ли?
Володя прищурился, пытаясь разглядеть дирижера. Но сам себя осадил — двадцать лет прошло. Люди меняются, внешность людей меняется... Вот только...
Володя уперся взглядом в его затылок. Темные непослушные волосы. Настолько непослушные, что злосчастный хохолок — приглаженный, уложенный, наверное, гелем — все равно торчал.
Юра...
В глазах поплыло.
Вдруг стало тихо, музыка оборвалась, казалось, даже сердце замерло. Володя не мог оторвать взгляда от некогда столь любимого затылка.
Он выдохнул, почувствовал такое всепоглощающее, такое яркое и реальное счастье, будто вернулся далеко-далеко назад, в самое светлое время его жизни. Но это ощущение продлилось лишь мгновение.
На сцену под завершающий симфонию плач одинокой скрипки вышел хрупкий красивый юноша, приблизился к микрофону, глубоко вдохнул. А когда музыка замолкла окончательно, он запел. В полной тишине зазвучал сдавленный, надломленный голос. И на Володю обрушился шквал воспоминаний — он аж вжался в спинку зрительского кресла.
Он уже не видел ни сцены, ни происходящего на ней. Он видел Юру — юного счастливого Юру, сидящего на детской карусели среди белого пуха одуванчиковой поляны. Видел, как пушинки кружат в воздухе, попадают ему в рот — а он плюется и смеется, машет Володе рукой.
Дирижер на сцене слегка повел палочкой в воздухе, голос солиста окреп и усилился.
А в воображении Володя увидел свое отражение в зеркале — совсем юное лицо, очки в роговой оправе, отчаяние в глазах, кривящиеся от злости губы. И хочется ударить по этому лицу, разбить к чертям зеркало, только бы избавиться от монстра внутри себя — того, что так настырно подсовывает в сознание юного Володи грязные, пошлые видения.
А следующим кадром — руки в клубах пара над кастрюлей. Запотевшие стекла очков — ничего не видно перед собой, только жар, только приятная, отрезвляющая и одновременно пьянящая боль в руках.
«Перестань, что ты делаешь? — Юрины руки — изящные пальцы пианиста, гладящие его мокрые покрасневшие ладони. — Зачем? За что ты так с собой?»
Следом еще один образ — Юрины колени. Они такие холодные, Володя греет их своим дыханием, целует украдкой и улыбается, чувствуя, как Юра вздрагивает от его прикосновений.
«Ты самый лучший, ты самый хороший человек. Это я плохой, это я виноват, не ты...» — шепчет он.
На сцене дирижер взмахнул рукой, слегка скрестив пальцы. Пианист заиграл другую, незамысловатую мелодию, и Володя услышал в ней плеск речной воды.
В вечерних сумерках отблесками пионерского костра сияет Юрино лицо. Беспросветная грусть в его глазах на контрасте с улыбкой — тоже грустной, но такой родной.
«Пусть хотя бы так улыбается, пусть просто улыбается всегда».
Но тут же эти глаза наполняются слезами. Солнце окончательно скрывается за горизонтом, по плечам холодным дыханием ночи бегут мурашки.
«Что бы ни случилось, не потеряйте себя», — дрожащим голосом Юры звучат строчки, записанные в тетради. Володя смотрит на него — Юра плачет, и сердце сжимается оттого, что они прощаются. А собственный внутренний голос повторяет: «Навсегда, мы прощаемся навсегда». Солист тянул низкую ноту, ее подхватил хор, не перебивая ведущий голос, а наполняя его силой. Они пели на неизвестном Володе языке, пусть не понимал слов, это было и не нужно — он знал, о чем поет этот тонкий нежный голос.
В памяти вспыхивают лица — одно за одним. Нахмуренный лоб отца, волнение в глазах матери, ее дрожащие губы.
«Не переживай, мы во всем разберемся», — ее неуверенный мягкий тон.
И еще одно лицо — делано вежливое, мгновенно вызывающее подозрение и желание спрятать взгляд.
«Расскажи, что тебя беспокоит?»
Липкий страх, неуверенность, стыд. Слова, которые нужно сказать, застревают в горле, их приходится давить из себя:
«Я болен... Я хочу вылечиться от этого...»
«Так от чего? У меня широкий профиль, я работаю с разными расстройствами».
«Я испытываю тягу... кхм... сексуальное влечение к мужчинам».
Дирижер резко взмахнул рукой.
Смычки легли на струны — заплакали сразу несколько скрипок, загудели виолончели. Солист и хор присоединились к оркестру.
«Ты должен долго и внимательно рассматривать эти фотографии, ищи, что тебе в них нравится, не думай ни о ком, кроме этих женщин, и постарайся получить удовольствие».
Володя принимает из рук врача стопку фотографий, опасливо переворачивает верхнюю, видит обнаженную женщину. Красивая обложка, но гнилое содержание, будто червивое яблоко. Володе кажется, что в его ладонях копошатся личинки, хочется отбросить эти фотографии, но нельзя.
И тут же в памяти снова возникает Юрино лицо — неуверенный взгляд, живой интерес в глазах.
«Знаешь, я у отца в запрещенном журнале как-то видел, что женщин... Знаешь, их можно не только как обычно, а еще по-другому... Ну, Володь, я уже у тебя как у друга спрашиваю, мне же просто любопытно...»
Вступили духовые — резко и громогласно прокатились по залу шквалом эмоций так, что зашлось сердце. Солист взял высокую ноту, хор усилил ее, а на Володю обрушилось самое мерзкое воспоминание, которое он долгие годы пытался похоронить глубоко внутри.
«У меня ничего не получается».
Врач смотрит на него, нахмурившись, задумчиво чешет подбородок.
«Значит, пойдем на крайние меры».
Володя согласен на все. Врач раскладывает перед ним снимки обнаженных мужчин. Володя отводит взгляд.
«Смотри!» — приказывает врач.
Володя смотрит и ощущает, как ему закатывают рукав рубашки. В нос бьет запах спирта, тонкая игла входит под кожу.
«Сейчас будет тошнить. Продолжай смотреть», — говорит врач и ставит перед Володей эмалированный таз.
Он смотрит. Изящный изгиб бицепса, впадина под ключицей, сильная шея, щетина на подбородке, уложенные светлые волосы. Модель. Володе нравится тело, но не нравится лицо. Он отводит взгляд — ему не хочется смотреть. Он чувствует, как его начинает мутить.
Под закрытыми веками видится совсем другое лицо. Любимое, застывшее в памяти на всю жизнь. Его тонкие губы, которые так хочется целовать, что нет сил сдержаться. И это лицо так близко, и с губ Юры слетают признания. Так настойчиво обнимают руки, так отчаянно пальцы цепляются за плечи.
«Пожалуйста, Володя. Если мы не сделаем этого сейчас, не сделаем никогда. Это последний наш день, я хочу тебя запомнить, ты единственный».
Володя в своей отчаянной фантазии целует его, такого красивого, такого родного, а над ними — огромный, как небо, купол ивовых ветвей скрывает их от всего мира.
Володя падает на колени перед тазом. Тошнота подкатывает к горлу так резко, что он не успевает отогнать свою прекрасную фантазию. Его рвет, он чувствует, как по щекам от мерзости и напряжения текут слезы, а под закрытыми веками в этот момент улыбается Юра.
Прогремели финальные аккорды, оркестр затих. В наступившей тишине угасал голос солиста, медленно отходящего все дальше и дальше от микрофона.
Володя уставился в спину дирижера. Юра. Он живой, настоящий. Реальный. Юра здесь.
Володя почувствовал, как к горлу подкатила фантомная тошнота, а голова пошла кругом. Нет. Он не может тут оставаться.
Володя резко поднялся, грубо толкнул Машины ноги, проходя мимо нее. Краем глаза уловил, что та попыталась схватить его за полу пиджака, но он вырвался и бросился прочь из зала. Хватит с него!
Выбегая из здания филармонии, на ходу диктуя адрес диспетчеру такси, Володя повторял одну-единственную пульсирующую в голове мысль: «Сбежать, оказаться как можно дальше отсюда, сейчас же».
Он догадался, чего хотела Маша, но не мог позволить себе предстать перед Юрой после всего, что сделал. После того как предал его и продолжал предавать столько лет. Даже сегодня — пусть и не по своей воле, пусть и не зная, что идет на его концерт... Он явился сюда, даже не отмывшись от Игоря. С красными полосами на спине под рубашкой — от ударов, которыми хотел заглушить память о Юре. Он не имел никакого морального права даже говорить с ним теперь.
Сидя в такси, рассматривая улицы города, по которым он все дальше и дальше уносился от Юры, Володя продолжал убеждать себя в этом.
Внутренний голос был прав. Того Юры больше нет. Тот юный Юрка, которого Володя любил двадцать лет назад, давно исчез. И сейчас там, на сцене, дирижировал оркестром совершенно другой мужчина. Мужчина! Молодой, талантливый, красивый мужчина, а не юный, неопытный, трепетно-прекрасный Юрочка!
Этот Юра изменился, он уже давно уехал от той жизни, которая когда-то была у него здесь.
На концерт пришло много людей. Значит, его знали. Значит, Юрину музыку слушали в Харькове. И, скорее всего, Юра не впервые приезжал сюда. Но он не искал Володю, иначе пришел бы под иву и обязательно нашел. А если Юра не искал с ним встречи, значит, не хотел ее. И тогда Володе тоже не стоило. Им нельзя было встречаться, тем более сейчас. Он не посмел бы посмотреть теперь Юре в глаза.
Уже выезжая из города, Володя попросил таксиста остановиться возле аптеки. А по возвращении домой, забыв о предупреждении Игоря не превышать дозу, закинул в себя сразу две таблетки.
Насыпав корма Герде, он кое-как стянул с себя пиджак, бросил его на пол у кровати. На рубашку и брюки сил уже не хватило — Володя просто упал лицом в подушку.
Почувствовал, как в руку, свисающую с кровати, ткнулся мокрый нос. Герда грустно скулила, требуя ласки. Володя, ощущая, как начало мутнеть сознание, слепо погладил ее по голове.
— Все хорошо, девочка. Завтра все будет хорошо...
Глава 5
Особенный друг

Сон был долгий, крепкий, глубокий. Подобно болоту, он поглотил Володю, и, словно из болота, Володя не мог выбраться сам. Да и не хотел, отдыхая в долгожданном покое и непроницаемой тишине. Десятки звонков и СМС, от которых разрывался телефон, не достигали сознания. Лишь проспав пятнадцать часов, Володя начал ощущать, что где-то там, за завесой сна, есть реальный мир, который пытается вернуть его себе.
После полудня раздражающая трель мобильного пробилась к нему сквозь пустоту и разбудила. Володя не смог оторвать от подушки будто налитую свинцом голову, нашарил телефон рукой — тот лежал в кармане брюк.
— Да? — прохрипел он в трубку, пытаясь разлепить глаза.
— Ты там живой вообще? — прокричал Брагинский. — Вова, приезжал подрядчик, мы ждали тебя все утро! Хоть бы предупредил, что отдуваться придется мне!
Володя прищурился, пытаясь привыкнуть к дневному свету, с трудом сел, уперся руками в колени. Голова гудела. Он не пришел на работу? Проспал?
— А сколько сейчас времени?
— Обед только что закончился.
— А какой сегодня день?
— Ты заболел? — Сердитый тон Брагинского сменился обеспокоенным. — Ты собираешься сегодня на работу?
— Заболел, да, — пробормотал Володя, качнул головой и застонал от боли — виски стиснуло так, что побелело в глазах.
«Что за отраву мне Игорь подсунул?» — подумал он, сбрасывая вызов после пожелания Брагинского выздоравливать.
На телефоне оказалось семнадцать пропущенных вызовов и три СМС. Володя удивился, как прекрасно он видит без очков, а после сообразил, что забыл даже линзы снять. Пролистнул вызовы, открыл сообщения. Все три — от Маши.
«Вернись! Это ведь он!» — писала она вчера в полдевятого. Спустя двадцать минут: «Я сейчас подойду к нему и скажу, что ты был здесь и сбежал как трус!» Последним было: «Володя, ты, конечно, меня извини, но ты ИДИОТ!!!»
События прошедшего дня стали медленно проясняться: проступили серостью утра, пересекли ранний вечер ударами Игоря и прогремели вечером поздним — магией музыки, взмахами дирижерской, но будто волшебной палочки. Вспомнились чьи-то большие руки, жесткие волосы, аккуратный профиль. Юра.
— Боже... — простонал Володя, и на него обрушилось раскаяние.
Он вскочил с кровати и бросился из комнаты в гостиную. Запутавшись в одеяле, чуть не упал, схватился за косяк и замер как вкопанный: «А куда бежать? И зачем? Куда теперь спешить, если опоздал еще вчера?»
Боль сдавливала голову. Володя стиснул пальцами виски, чуть было не порвав до сих пор надетую рубашку — мятая и перекрученная одежда мешала. Он сбросил ее прямо на пол и устремился в ванную. Надо было успокоиться, ведь сердце колотилось как бешеное, руки дрожали, а мысли метались, сталкивались друг с другом и путались. От вины и стыда на глаза наворачивались слезы. А может, это из-за того, что пятнадцать часов проспал в линзах? Да, конечно, поэтому. Володя встал в душевую кабину. В воображении вспыхнул образ взрослого Юры. Того Юры, каким он был не сто лет назад, а вчера, каким он стал — высоким, статным, изящным. С чертовой дирижерской палочкой в руке.
Глаза опять защипало. Проклятые линзы!
Володя не глядя схватился за вентиль и резко крутанул его. Ледяная вода обожгла располосованную спину, по телу прошла волна боли. Он вскрикнул. Все его мысли обратились к боли и сосредоточились на ней. Но Володя не отступил, ждал, когда привыкнет. А когда привык, подкрутил вентиль горячей воды.
— Вот сука! — Он едва сдержался, чтобы не ударить кулаком по плитке.
Почему Володя не подумал, что пианист может быть одновременно и композитором, и дирижером? Почему так зациклился на том, что этот человек не может быть Юрой? От чего защищался, от кого? От него? От музыки, от памяти о нем? От страха, что раз Юра не пришел под иву десять лет назад, то... То что? Ну и что с того, что он не пришел к иве тогда? Мало ли причин у него могло быть. Но теперь-то Юра здесь. Здесь! Он приехал. Вчера он был рядом, руку протяни — коснешься.
Трус! Чертов трус! Маша права — трус и идиот!
— Маша! — вспомнил Володя, вышел из душа, наскоро вытерся и бросился к телефону.
— Ну здравствуй, — иронично протянула Маша. — Явился...
— Где он, ты знаешь?
— Вчера был там, а сегодня — не знаю. Откуда мне знать?
— Ты же писала, что подойдешь к нему.
Маша молчала, послышался только вздох досады. Володя взмолился:
— Только не говори, что нет! Только не говори, что как угрозу это написала!
— Бли-и-ин, — простонала она. — И что делать?
Володя сел на кровать, спрятал лицо в ладонях.
— Это ты меня спрашиваешь?
— А кого еще? Тебя, чудака на букву «м», который вчера как девчонка сбежал весь белый.
— Мне и без твоих комментариев хреново, — огрызнулся он. — Билет не выкинула? Что там написано? Может быть, что-нибудь про гастроли в другие города? Или адрес сайта — хоть что-нибудь?
— Сейчас поищу.
В трубке почти минуту слышалось только шуршание. Володя сидел на кровати в одном полотенце и смотрел в окно. На лес, среди верхушек которого торчал ровный, как спица, флагшток. Много лет на нем не поднимали флаг лагеря, много лет никто не собирался под ним на площади, много лет там не звучали человеческие голоса. Уже давно один только ветер гулял среди тех руин.
И вдруг смелая, почти безумная мысль взбудоражила сознание — а вдруг Юра придет? Вдруг он приехал сюда не ради выступления, а чтобы найти под ивой их капсулу времени?
В ответ на первую мысль пришла вторая, болезненная — с чего Володя взял, что Юра приехал в Харьков ради него? Он ведь даже не знает о том, что Володя живет здесь...
— Ничего на этом дурацком билете нет, — прорычала Маша в трубку. — Дата, время, имя. Все. Слушай, давай в филармонию позвоним, может, там подскажут что-нибудь?
— Не надо, — буркнул Володя. — По телефону ничего не добиться, сидит там какой-нибудь билетер... Я туда поеду.
— Эй! Давай лучше я? Ты сегодня какой-то совсем уж бешеный, — принялась уговаривать Маша. — Или давай так — ты поезжай, а я все-таки позвоню и, если что-то узнаю, сразу же перезвоню.
Володя бросил: «Спасибо» — и завершил вызов.
Стал одеваться. Заторопился, чтобы не потерять ни минуты, схватил мятые вчерашние брюки. Сегодня похолодало, накрапывал дождь, где-то вдалеке гремел гром. Володе стоило бы надеть джемпер, но, едва колючая шерсть коснулась кожи, как спину засаднило. Он подошел к зеркалу, повернулся кругом и понял, что именно болело. Кожу украшали синяки, но ныли не только они. Вчера Игорь перестарался, оставив толстую красную полосу содранной кожи от самой ключицы до лопаток. Наверняка будет шрам. Володе пришлось надеть рубашку, чтобы скрыть под воротником фиолетовый кровоподтек, окруживший полосу. Но то, что от боли он посмотрелся в зеркало, оказалось очень кстати. Володя обомлел, глядя на собственное лицо: темные, чуть ли не фиолетовые круги под глазами, отек на скуле, щетина. В таком виде нельзя было не только ехать в филармонию, а вообще выходить из дома.
Поспешно приводя себя в порядок, он прокручивал в голове воспоминания о вчерашнем дне: о том, что позволил Игорю и чего чуть было не позволил. Внутри закипала злость на себя. Зачем он это делал? Вину хотел выбить этим? Стыд? Но он был так измучен, что находился без преувеличения на грани сумасшествия и не думал ни о собственном достоинстве, ни о физических последствиях.
Вдруг зазвонил телефон, и сердце сжалось от приятного предчувствия — быть может, это Маша что-то разузнала? Но на экране высветилось: «Работа».
Услышав голос Леры, он рассердился:
— Я же сказал Брагинскому, что заболел. Он не предупредил?
— Предупредил, но тут срочно...
— Тогда не беспокойте меня! — перебил Володя, отнимая телефон от уха. Собрался сбросить вызов, но расслышал:
— Насчет «Ласточкиного гнезда» звонит Юрий Конев.
Володя сел.
— Конев? — тупо повторил он.
— Да, — виновато ответила Лера и добавила: — Юрий Ильич.
— Соедините, — осторожно сказал Володя, не веря в реальность происходящего.
— Он оставил номер телефона, просил срочно перезвонить ему.
— СМС, — выдавил Володя с трудом. — Лера, пришлите номер в СМС.
Оцепенев от шока, он сидел и ждал. Минута, другая... Ему казалось, что прошла вечность. И хотя Володя держал телефон в руках, все равно вздрогнул от звука сообщения и уставился на цифры — они плыли перед глазами.
Сердце билось где-то в горле, дыхание перехватило. Володя прокашлялся, несколько раз произнес вслух скороговорку и, когда голос окреп, набрал длинный номер.
Зазвучали гудки: сначала один, затем — второй. Звонок будто бы прервался, но вдруг прозвучал раскат грома, и Володя не понял, ответили ему или нет.
— Юра? — спросил он, не веря, что на самом деле услышит его.
— Да... Да! Володя, это я!
Володя подавился вздохом, а губы растянулись в глупой улыбке.
— Юрка...
— Как же я рад тебя слышать! — прозвучал Юрин высокий, бодрый голос с акцентом. — Я читал письма... Володя, прости, я все просрал! Мы обещали не потеряться, но потерялись, я слишком поздно стал тебя искать.
«Он читал письма, — повторил про себя Володя. — И знает номер. Откуда письма и откуда он знает номер?» Неужели Юра здесь, под ивой? В двухстах метрах от него. Возможно, даже видит крышу его дома.
— Ты в «Ласточке»?
— Да, под нашей ивой. Все вокруг разрушено, река пересохла, а ива стоит, стала больше и красивее, будто...
— ...нас ждет, — завороженно закончил Володя.
Еще один громовой раскат будто вывел Володю из оцепенения — им нужно встретиться! Он прижал мобильник щекой к плечу и принялся лихорадочно рыться в ящике комода в гостиной, ища ключи от дальних ворот своего участка.
— Каким ты стал? — негромко спросил Юра.
И правда — каким? Умным? Вряд ли. Талантливым? Возможно, но точно не чета Юре. Красивым? Вспоминая вчерашний день, скорее уродливым, но не в физическом смысле, а в моральном. Хотя и внешне Володя сегодня был так себе. Как ни старался привести себя в порядок, мешки под глазами убрать не смог. Разозлился — почему именно сейчас он выглядел настолько плохо? Но времени торчать перед зеркалом не было, а о том, чтобы приложить лед к лицу, нечего и думать — долго. Придется предстать перед Юрой таким, какой есть.
— Ну... — неуверенно начал Володя. — Явно не о деньгах и болячках спрашиваешь. Каким стал? Повзрослел...
— Ты далеко отсюда? — прозвучало негромко, будто бы даже печально.
Володя остановился: «Но действительно ли Юра хочет встретиться? Будет ли рад тому, что увидит?»
— Ближе, чем можно подумать, — вздохнул он. — Ты хочешь увидеться?
— Хочу.
Володя качнул головой — плевать на все! Права Маша: лучше сделать что-то, о чем будешь жалеть, чем не сделать вообще ничего.
Он произнес вслух то, что мучило последние несколько минут:
— А разочароваться не боишься?
— Конечно, боюсь. А ты?
— Ты стал пианистом?.. — начал было Володя и осекся. Хотелось сказать больше. Он едва удержался от того, чтобы продолжить и задать все вопросы: «Ты так хотел им стать, но вчера не играл на рояле, а был дирижером. Почему? Разочаровался в себе? Какая-то травма не позволила стать пианистом?»
— Не поверишь, Володь, стал! — В голосе Юры слышалась улыбка. — Стал!
— Значит, я не боюсь, — негромко ответил Володя и замер на выходе из гостиной. От одной лишь мысли, что вот-вот увидит Юру не издалека, а рядом с собой, дыхание сбилось. Володя глубоко вдохнул и медленно выдохнул. — Ладно, тогда подожди...
По небу снова прокатился гром, и связь прервалась. Володя чертыхался, пытаясь еще раз набрать номер — звучали прерывистые гудки. Попробовал снова — абонент оказался недоступен.
— Только не уходи оттуда, — прошептал он с мольбой.
Не отводя взгляд от телефона, Володя вышел в прихожую, откуда тут же раздался непривычно высокий лай.
— Герда, — простонал он.
Собака сидела у входной двери, жалобно скулила, виновато смотрела на него — в центре коридора поблескивала лужа.
— Прости меня, девочка, — затараторил он, мучимый чувством вины. — Сколько часов ты терпела...Володя отворил дверь, выпустив собаку наружу, а сам помчался в ванную за тряпкой и бросил ее на пол.
Продолжая безуспешно набирать Юрин номер, бегом пересек укрытый туманом двор. Запер за собой ворота и направился сквозь густые заросли осоки к их иве.
Каждый шаг давался с таким трудом, что Володе казалось, будто высокие стебли тянулись не к небу, а к его ногам, опутывали щиколотки, пытались его остановить. Но Володя не смотрел вниз, он и так знал, что вовсе не трава тормозит его, а страх. Страх столкнуться наяву с призраком утраченного счастья. Страх разочароваться в выдуманном образе самого светлого человека, что встречался в его тусклой жизни. Страх неминуемой утраты.
Но он превозмогал его. Упрямо шагал, путаясь в траве, ежась от холодного дождя, пока наконец не увидел белое пятно, скрытое гигантским пологом ивовых веток.
— Юра, — позвал он, но его голос заглушили шум ветра и шелест листвы.
Так странно было видеть его, обращаться к нему по имени. И еще удивительнее — наблюдать, как он, казалось, услышав Володю, выходит к нему, раздвигая ивовые ветви. Шагает навстречу, разгоняя туманную морось.
Он стал высоким, повзрослел, стал строже, но еще красивее. Володя улыбнулся, а Юра нахмурился — на бледном лбу появились морщинки. Что-то прошептал, Володя не разобрал слов, только шагнул ближе. А Юра замер, растерянно сжимая в руках бумаги из капсулы времени, удивленно изучал Володю взглядом. Поджал губы. То, как он смотрел, говорило о главном: Юра пришел сюда не просто к почтовому ящику — он пришел именно к нему. Он тоже ничего не забыл. А если и забыл, то вспомнил.
Володя сделал еще один шаг к Юре — и тут же ощутил его ладони на своих плечах и тепло объятий. Аккуратно обнял Юру в ответ, боясь, что, если сожмет сильнее, тот растает. Но Юра не таял. И не был призраком, он был из плоти и крови.
Он судорожно вздохнул, и от его вздоха земля будто ушла из-под ног. Володя вжался лицом в его плечо и прошептал одними губами: «Настоящий. Здесь».
Казалось, их объятие длится неприлично долго. Разрывать его не хотелось, но еще больше Володя боялся, что Юра оттолкнет его первым. Поэтому он взял его за плечи, отодвинул от себя и окинул взглядом: темные непослушные волосы, влажные от дождя, золотая сережка-гвоздик в правом ухе, плащ перепачкан — вот Юра дурачок, поехал копаться в земле в светлом, — на ногах — резиновые сапоги, а в руках — ноты.
— Ты сыграешь мне «Колыбельную»? — негромко спросил Володя.
Юра грустно улыбнулся.
* * *

— Ты весь промок, тебе бы согреться. Я живу рядом. Пойдем?..
На мгновение сердце кольнуло иррациональным страхом — вдруг откажется? Конечно, нет, они же не просто так встретились спустя двадцать лет, чтобы Юра сейчас ушел.
Володя стыдился того, что чуть было не упустил все это. Они едва не разминулись, ведь стоило уехать в город или не ответить на звонок Леры... Конечно, в первую очередь не стоило уходить вчера с концерта. За это Володя корил себя больше всего.
Юра улыбнулся и кивнул:
— Конечно. Пойдем.
А еще было стыдно за избитую спину. Воспалившиеся следы так ныли, что каждое движение вкупе с трением о ткань отдавалось новой вспышкой боли. И каждая эта вспышка была ему напоминанием, что именно идущего рядом человека Володя так отчаянно пытался изгнать из мыслей.
Наверное, Юра тоже чувствовал себя неловко. Молча идя рядом, он смотрел под ноги, но Володя замечал, что Юра то и дело поднимает голову, покачивает ею, пару секунд с любопытством глядит на него и снова опускает.
— Не верится даже, — пробормотал он. — Я так давно... — и запнулся, будто забыв слово.
Володя мысленно продолжил за него: «...мечтал тебя увидеть», — но не стал произносить эти слова вслух.
Дождь усилился, они ускорили шаг и вскоре оказались возле входа на участок. Просунув любопытный нос сквозь прутья калитки, ждала Герда — мокрая, чумазая, но счастливая, ведь ей наконец дали побегать на свежем воздухе.
— О, собака! — воскликнул Юра. — Не кусается?
Открывая дверь, Володя ответил:
— Нет. Но может зализать до смерти... — Заметив, что собака уже готовится прыгнуть в его объятия, он грозно прикрикнул: — Герда, фу!
Она отступила на несколько шагов, опустила голову и коротко проскулила, будто с упреком. Юра рассмеялся, бесстрашно подошел, протянул к ней руку и потрепал по мокрым ушам.
— Я тебе, хозяин, радуюсь тут, а ты мне фукаешь, — засюсюкал он. Герда высунула язык. — Красавица! Золотистый ретривер, да?
— Да, — быстро ответил Володя и предостерег: — Юр, осторожнее, она вся грязная, испачкает тебя сейчас...
— Да ничего, я и без того уже весь промок и извозился.
— Пойдем в дом. Герда, гулять! Попозже тебя еще вымыть нужно...
Первое, что бросилось в глаза, когда Володя открыл двери дома, — брошенная на пол тряпка, прикрывающая сделанную Гердой лужу. Тут же вспомнился и бардак, который Володя оставил в спешке...
— Проходи, — сконфуженно пригласил он. — Только аккуратно, здесь обойди, я сейчас уберу...
Он засуетился: нужно было вымыть пол, но сперва — повесить сушиться мокрый плащ Юры.
— Юр, ты же, наверное, замерз совсем. Проходи в гостиную, я камин разожгу. — Он бросился к камину, но тут же развернулся в сторону кухни. — Нет, сперва чай поставить...
— Володя! — строго окликнул Юра, и тот замер на месте. Вопросительно посмотрел на него. Юра улыбнулся. — Перестань суетиться. Я понимаю, что я тебе как снег на голову свалился, ты не ждал и так далее... Дай мне, пожалуйста, сухие вещи, а со всем остальным разберемся после.
Володя вздохнул и собрался с мыслями. Он сходил на второй этаж, нашел чистые домашние штаны и футболку, понадеялся, что одежда подойдет по размеру — они с Юрой примерно одного роста, правда, Юра худее.
Пока тот переодевался в ванной, Володя вымыл пол, разжег камин и поставил чайник. За шумом закипающей воды не услышал тихих шагов, а обернувшись, замер. Юра стоял в проеме кухни, опираясь плечом о косяк. Босой, в спортивных штанах, футболка, которая Володе была впору, на нем свободно болталась.
«Изменился так... — подумал Володя и тут же возразил: — Конечно, изменился, блин, двадцать лет прошло!»
Черты Юриного лица огрубели, будто заострились. Волосы потемнели, отросли, вились на кончиках. На концерте он, видимо, их уложил, а сейчас от влаги и ветра они выглядели еще более растрепанными, чем в юности.
Юра тоже рассматривал его. Наверное, тоже искал, что изменилось.
— Неловко, — прокомментировал он, как с языка снял. — Столько всего хочется спросить, а не знаю даже, с чего начать...
Щелчок закипевшего чайника показался оглушительным в повисшей тишине.
— Ты черный или зеленый пьешь? — спросил Володя.
Юра склонил голову набок, сжал губы в тонкую линию.
— Я бы выпил чего покрепче, но мне за руль.
— Так переночуй здесь, — предложил Володя быстрее, чем успел обдумать собственные слова. И, как бы оправдываясь, добавил: — Дом большой, места достаточно. Могу постелить тебе на диване в гостиной.
— Договорились, — просто согласился Юра и улыбнулся. Его улыбка разрядила атмосферу, и воздух на кухне стал менее наэлектризованным.
Володя смущенно улыбнулся:
— Сам я почти не пью, но почему-то мне постоянно дарят алкоголь. У меня есть коньяк и виски. Что будешь?
— Вообще-то я люблю ром, но и виски сгодится.
Володя кивнул, потянулся к дверце навесного шкафа, но в этот момент за окном сверкнуло, прогремел гром, а со двора послышался взволнованный лай.
— Ой, черт, надо собаку выкупать... Я сейчас.
Герда — еще грязнее, чем четверть часа назад, — привычным маршрутом побежала в ванную, оставив на полу цепочку мокрых следов. Пока мыл собаку, Володя старался не думать о Юре, который хозяйничал сейчас на его кухне. Но мысли так и возвращались к нему.
«Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он узнал, что я был на концерте и ушел», — твердо решил Володя. Вспомнил про Машу — должно быть, она оборвала телефон филармонии, разыскивая того, кто уже нашелся. Володя ведь не предупредил ее.
Закончив собачьи банные процедуры, он отправил Маше СМС: «Не ищи Юру. Он у меня. Завтра напишу». И выключил телефон.
В гостиной Юра подвинул кресло к камину и расположился в нем, вытянув ноги к огню. А рядом на журнальном столике стояли стаканы, початая бутылка виски, блюдце с нарезанным лимоном и тарелка бутербродов с сыром.
Покусывая губу, Володя нахмурился.
— Юр, ну что ты, я бы сам мог...
— Да успокойся, — отмахнулся тот, с аппетитом жуя бутерброд. — Не люблю чувствовать себя бесполезным.
Радостная Герда бросилась к Юре, упала на спину возле него.
— Эта поза называется «Срочно почеши мне пузо», — пояснил Володя. — Не думал, что моя собака так любит людей.
Юра принялся чесать подставленный живот, Герда от удовольствия задергала задней лапой.
— А раньше такого не было?
— У меня нечасто бывают гости... Когда я на работе, за ней присматривают соседка с мужем, только их Герда и знает. Теперь еще тебя, — ответил Володя, умолчав, что она знакома и с Игорем.
В комнате заметно потеплело. Володя почувствовал вдруг, что ему стало жарко, и быстро стянул с себя джемпер, промокший после купания собаки. Шагнул к столику, разлил по стаканам виски. — За встречу... — произнес, поднимая бокал.
— ...спустя столько лет, — добавил Юра.
Володя опрокинул в себя виски, горло обожгло. Он выдохнул и тоже сел в кресло. Почувствовал, как начинает расслабляться. Его уже отпустил сонный дурман от лекарств, и голова перестала болеть. Но он все равно не мог поверить, что перед ним сейчас действительно сидит Юра, — это казалось невозможным.
— Ну так... — неуверенно начал тот, постукивая изящными пальцами по стенкам стакана. — Как получилось, что ты живешь здесь? Про Харьков я понял из писем, но...
«Но в целом выглядит, будто я все двадцать лет ждал тебя рядом с ивой», — мысленно закончил за него Володя. И, наверное, в этом была доля правды.
— Не скажу, что это просто совпадение. Я давно предлагал отцу попробовать себя в чем-то новом — построить не отдельное здание, а коттеджный поселок. Он согласился, я стал искать землю. Выбирал между несколькими вариантами, а в двухтысячном подвернулась возможность недорого купить здесь очень большой участок земли.
— Прямо судьба какая-то, — хмыкнул Юра, жуя лимонную корку.
— В судьбу я не верю, но... Врать не буду — ностальгия тоже сыграла свою роль. А потом, когда «Ласточкино гнездо» построили, я решил переехать сюда. С детства жил с родителями, ужасно устал от них, тем более что всегда хотел дом. Других коттеджных поселков у нас тогда еще не было. Хотя... Даже если и были, думаю, я все равно выбрал бы этот.
Рассказывая все это, Володя чувствовал себя неловко, ведь могло сложиться впечатление, что через все его решения тянулась тонкая нить ностальгии по лету в «Ласточке» и памяти о Юре. И все последствия той любви повлияли на каждый его дальнейший шаг. Конечно, это было преувеличением. Но теперь, когда перед ним сидел повзрослевший, нашедшийся спустя столько лет Юра, Володе действительно казалось, что он присутствовал в его жизни всегда.
— У тебя есть пианино, — заметил Юра, косясь на инструмент, стоящий справа от большого панорамного окна. — Научился играть?
— Нет, что ты, когда мне. — Володя натянуто улыбнулся. — По дизайн-проекту здесь должен был стоять рояль, но сам знаешь, что это очень недешевая вещь. А потом я случайно наткнулся на объявление по продаже старого пианино. А оно белое, в интерьер вписалось...
Ему снова стало неловко. Вспомнилось, как трепетно в юности Юра относился к лагерному пианино, которое постоянно таскали из зала на улицу и обратно. А еще — как он сам себя корил за то, что завалил собственное пианино дома всяким хламом, когда бросил играть.
— Расскажи, как ты живешь? У тебя на... — Володя осекся, чуть не проболтавшись, что видел, сколько людей пришло на Юрин концерт. — В смысле, надолго в Харькове? Какими судьбами вообще?
Юра повел плечами.
— Гастроли. Наконец удалось организовать мало-мальски нормальный тур. Я так давно хотел съездить в Харьков... — теперь запнулся уже он.
Но Володя без лишних слов понял зачем. Он дотянулся до бутылки, разлил по стаканам виски, пригубил из своего. А Юра продолжил:
— Как-то все не получалось. То работа, то семья, то...
— Семья? — автоматически переспросил Володя. — Женат?
На секунду в памяти вспыхнуло ощущение фантомного счастья — Володя вспомнил, как упрашивал Юру в письмах «завести девушку», уверенный, что тот будет счастлив, когда найдет себе спутницу жизни, потому что ни в коем случае не станет таким же, как Володя.
Юра тихонько засмеялся. Нерадостно.
— Да какой «женат», Володь? — Он посмотрел на него со снисходительной улыбкой. — Это не про меня. Семья — это я про настоящую семью: мать, отца.
— Как они?
— Да никак. Мама умерла несколько лет назад, с отцом... сложно все. Давай о чем-нибудь хорошем поговорим, а то как-то...
Так и хотелось сказать, что все по-настоящему хорошее для Володи закончилось двадцать лет назад, а осталось только нейтральное. Ну еще вот собака есть.
Герда, к слову, спокойно уснула, свернувшись клубочком у Юриных ног.
Володя не мог избавиться от ощущения, что они говорят не о том. Нужно было спросить — как ты жил все это время? Скучал так же, как я по тебе? Или забыл меня, сразу как уехал в Германию? Но ведь вернулся, сюда вернулся, под иву! Зачем?
Но Володя не мог. Перед ним сидел чужой человек, незнакомый. Внешне он, может, и напоминал того юного Юрку... Но Володя понимал, что порой и за год человек может измениться до неузнаваемости, а тут и подавно. Между ними — пропасть. Это не просто двадцать лет, застывшие в вакууме, это гораздо больше. Между ними огромный пласт истории, крушение СССР и его последствия, километры дорог, разные страны, разные взгляды, культуры.
Здесь и сейчас сам Володя уже давно не тот подающий надежды комсомолец, восемнадцатилетний вожатый, студент МГИМО. И перед ним далеко не тот Юрка, пионер, шестнадцатилетний хулиган, горе-пианист.
Они другие. И то, что их связывает, лишь кажется огромным и важным. На самом деле того, что их разделяет и отличает, теперь гораздо-гораздо больше.
— Общаешься с кем-то из «Ласточки»? Они все же в Харькове жили, может, нашел кого-то? — спросил Юра.
— Да, конечно. С Женей и Ириной вот дружим...
— Ого! Они до сих пор вместе?
— Да, представь себе. Женя еще долго работал физруком в тринадцатой школе, там я его и нашел... — Володя решил не уточнять, что ходил туда, чтобы отыскать хоть какую-то ниточку к Юре. — Я, кстати, крестный отец их дочери, представляешь?
— Ого! — Брови Юры поползли вверх. — Надо же!
— Их сыну, Паше, шестнадцать, а Оле недавно исполнилось девять. Такая забавная девчонка — активная, веселая, с меня вообще не слезает, когда прихожу. Кстати, учится в музыкальной школе.
— Молодец. А тебя дети всегда любили. — Юра развел руками. — Помнишь этих оболтусов из пятого отряда? Чего только стоил этот, как его... племянник директора. Блин, забыл фамилию...
— Пчелкин? Он, кстати, сейчас в горсовете работает.
— Он-то? Обалдеть! — Юра чуть не подавился куском бутерброда. Володя рассмеялся.
Стало легко и даже весело, стоило вспомнить, что то лето в «Ласточке» было пропитано не только печалью от утраченной любви. А ведь и правда, как много та смена вобрала в себя, столько событий и людей. Неугомонная детвора из пятого отряда, начальство со своим формализмом и коммунистическими причудами. Девочки-красавицы, что постарше. Приколисты-парни. Свежий воздух, солнце, речка, костры, дискотеки, походы...
За разговором время потекло быстрее, виски по стаканам — тоже.
— Нет, ну подумать только! — весело возмущался Юра. — Приехал какой-то хлыщ из своей Ма-а-асквы... и все девчонки, как по команде, в него повлюблялись! А Конев что? А хрен Коневу!
Володя не мог не улыбаться, слушая его.
— Да ладно тебе. Так уж и все?
— А скажешь нет? Чего только та троица стоила, помнишь?
— Да ну тебя, дурехи же были. Кстати, Полина сейчас очень даже успешный стоматолог.
— Ты с ней общаешься?
— Нет, просто слышал краем уха. Она с Машей дружит, а Маша работает с Ириной. У Ирины сейчас свой бизнес, верхней одеждой занимается.
— Погоди, какая Маша? Та самая Маша?
— Ну да, Сидорова. Хотя... Может, она уже и не Сидорова после замужества — я не помню. В общем, она работает у Ирины продавцом.
Юра взглянул на него с любопытством, медленно отпил, будто обдумывая, что сказать.
— И какой она стала? Знаешь, после... — Он замялся.
— Хорошим человеком стала. Истеричности и глупости ей, конечно, не занимать, но в целом... — Виски ударил в голову и развязал язык. Володя чуть не сболтнул лишнего. — Вообще Маша, считай...
«...помогла мне с тобой встретиться...»
— ...за что боролась, на то и напоролась, как говорят. Тут такая история странная произошла с ней...
Володя рассказал ему про Машиного сына — в общих деталях, не углубляясь в подробности. Умолчав о том, как эта ситуация повлияла в итоге на самого Володю.
Юру эта история развеселила еще больше:
— Надо же, в самом деле какая-то ирония судьбы. Ну, может, теперь она поймет и не будет мешать их счастью, в отличие от того, как... тогда...
Володя внутренне замер. Снова тема их общего прошлого тяжелой недосказанностью повисла в воздухе. Юра, видимо, тоже не решался об этом говорить. Но кто-то из них должен был задать главный вопрос. Нет, не кто-то — его должен был задать именно Володя.
«Почему ты нашел меня?»
Но сам не знал, что хочет или чего не хочет услышать в ответ: «Потому что ты до сих пор дорог мне» или «Я искал другого тебя»?
Они молчали. Виски закончился, отвлечь себя стало нечем, переключить внимание — не на что. Не коньяк же открывать.
— Я полдня сегодня бродил по «Ласточке», — признался Юра спустя несколько минут. Говорил он будто нехотя. — Вспоминал. Я шел под иву и, знаешь... отгонял от себя всякую надежду. Я даже представить не мог, что ты окажешься тут, совсем рядом и... Теперь сижу, смотрю на тебя и никак не могу в это поверить. Там, — он махнул рукой в сторону окна, — все заброшено. Но я все помню. И тебя помню не таким, как сейчас. Логикой я понимаю, что ты изменился, ты уже не тот, ты другой, но...
«Другой, — мысленно повторил Володя. И добавил: — Настолько другой, что, узнай ты меня настоящего, никогда бы не захотел встретиться снова». А вслух произнес:
— Ты тоже изменился. Конечно, иначе и быть не могло, столько всего...
Юра его будто и не слушал.
— Ты счастлив? — перебил он.
Вопрос застал врасплох. Такой, казалось бы, простой, но Володя не моргая уставился на Юру.
«Нет! — закричал внутренний голос. — Конечно, нет. Конечно, я несчастлив, я одинок. Иногда мне кажется, что будущего не существует, что я застыл в прошлом, что предал сам себя, что собственноручно разрушил самое светлое, что было в моей жизни...»
— Не знаю, — соврал он. — У меня вроде бы есть все: дом, работа, достаток...
— А... Есть кто-то? — Юра нервно потер скулу. — У тебя?
Володя задумался. Не знал, как ответить, чтобы и Юру не обмануть, и не раскрыть подробностей отношений с Игорем.
— Ну... «кто-то» есть.
— Важный для тебя?
— Нет, — усмехнувшись, Володя качнул головой. — Неважный.
Юра никак не отреагировал, лишь продолжил смотреть ему в лицо, но избегал встречаться взглядами.
— А у тебя? — Володя не был уверен, действительно ли хочет узнать правду, но все же спросил.
Юра медлил. Размял шею, устало откинулся на подголовник кресла, прикрыл глаза.
— Нет. Важного — точно нет. Был когда-то давно — по крайней мере, так казалось. Но не сложилось.
Прозвучало это очень абстрактно — непонятно о ком. На мгновение Володе даже показалось, что о нем. Но он отбросил эту мысль.
— Ты надолго в Харькове?
Продолжая лежать на подголовнике, Юра снова качнул головой.
— Завтра днем рейс. Надо бы уже собираться спать. — Он зевнул.
— Давай я тебе постелю, — предложил Володя.
Он резко поднялся на ноги и чуть не охнул. Спина затекла от долгого сидения, а воспалившиеся отметины напомнили о себе — его накрыло волной боли и стыда. Медленно, стараясь не кривиться, Володя дошел до спальни. Головная боль унялась окончательно, но осталось тяжелое опьянение от выпитого на голодный желудок виски. Вдобавок пришла растерянность, замелькали мысли. И все — нечеткие. Зароились эмоции, и их было так много, что Володе на пару секунд показалось, будто возвращается его вчерашнее безумие.
Он рылся в шкафу с постельным бельем, когда услышал неуверенные шаги за спиной. Юра показался в дверях спальни.
— Просторно у тебя тут. — Он обвел взглядом комнату. — Не страшно по ночам одному?
— А кого мне бояться? Призраков пионеров-героев?
Юра хмыкнул.
— Духа графини, которая ищет по ночам свою брошь.
— Да-да, точно, — улыбнулся Володя.
От упоминания героини когда-то придуманной Юрой страшилки на душе стало одновременно и тепло, и грустно.
Володя наконец нашел плед, схватил в охапку вместе с одеялом и подушками.
— Давай помогу. — Юра бросился к нему, подхватил стопку постельного белья. На мгновение они случайно коснулись руками. Ощутив тепло Юриной кожи, Володя внутренне встрепенулся, но виду не подал.
В гостиной проснувшаяся Герда широко зевнула, устрашающе раззявив зубастую пасть, но тут же высунула язык.
— Потеряла нас, да? — Бросив свою ношу на диван, Юра присел рядом с собакой, стал трепать длинную шерсть.
Володя раскладывал и застилал диван, краем глаза наблюдая за ласками этих двоих. Умиляло, как быстро Юра понравился собаке. К Володе она привыкала не меньше месяца, то порыкивала, то не давала погладить, грозилась укусить, а тут...
— Готово. — Володя положил подушки и принялся собирать посуду со стола. — Тебя нужно будить утром?
— Я сам проснусь — у меня режим. — Юра присел на край дивана, глянул на Володю снизу вверх. — Спасибо.
— Да не за что. Оставить тебе Герду, чтобы отпугивала призраков?
Юра улыбнулся и пожал плечами.
— А она сама не против?
— Не знаю. — Володя обратился к собаке: — Герда, где будешь ночевать? Или ты уже выспалась?
Собака радостно тявкнула.
— Понял. Ну захочешь — приходи. — Он повернулся к Юре и тихо сказал: — Спокойной ночи.
— Gute Nacht, — улыбнулся Юра.
* * *

Сон не шел. В голове шумели мысли.
Юра в его доме, спит на его диване. Хотелось встать, выйти из спальни и проверить — правда ли это? Не привиделось ли? Но нужно было спать.
Володя и так уже пропустил целый день работы. Хорош начальник, Брагинский завтра ему плешь проест, что бросил одного на передовой. И не поспоришь — на Володе вся ответственность, это его бизнес, его компания и его деньги. Но вообще-то он не жалел. Он согласился бы еще пару раз пережить безумие последних дней, пожертвовал бы работой и деньгами, если в итоге его ждала встреча с Юрой.
А о чем думал Юра, глядя на Володю? Каким его видел? Да, выглядел он сегодня не самым лучшим образом. После долгого полунаркотического сна, с кругами под глазами, бледный, растрепанный, нервный... Стоило ли всю жизнь быть педантом, всегда следить за фигурой и внешностью, чтобы в один из самых важных дней предстать перед столь значимым для него человеком вот таким?
Володя даже нервно хохотнул.
Нужно заставить себя уснуть, но без таблеток это бесполезно. Володя и раньше-то не спал без снотворного, а с такими эмоциональными качелями уснуть точно не выйдет. Но новый препарат теперь вообще не вызывал доверия. Вдруг его опять вырубит так, что и выстрел из пушки не разбудит? Он снова ухмыльнулся, глядя в потолок. Действительно — весело будет Юре, когда он не сможет утром его растолкать...
Отвернувшись от двери, Володя с головой укрылся одеялом. Спастись от мыслей это не помогло, к тому же от соприкосновения с постелью заныли спина и ягодицы.
Все должно было быть по-другому. Он должен был дождаться окончания вчерашнего концерта, потом пробиться за кулисы, в гримерку или черт его знает, что там у дирижеров есть. Постучаться, войти, аккуратно прикрыв за собой дверь... Сказать: «Привет, Юра. Это я, помнишь? Лето восемьдесят шестого, пионерлагерь под Харьковом. Я был там вожатым. Мы любили друг друга...» И все стало бы значительно легче, проще.
Все должно было быть по-другому еще двадцать лет назад. Он не должен был отталкивать Юру и предавать его. Должен был понять, что это никакая не «болезнь», а любовь. Должен был ценить чувства — и свои, и Юрины, позволить ему приехать в Москву тогда. Ведь стоило бы только его увидеть — наверняка возмужавшего за два с лишним года, но все такого же родного и любимого, и все. Не было бы между ними километров и зря прожитых лет, не было бы срывов, обожженных рук и отметин на спине.
Потому что был бы Юра.
Или нет? Или вскоре они разрушили бы отношения, расстались навсегда, не желая больше видеть друг друга, и гостиная Володи сейчас пустовала бы?
Володя сдался. Он не мог отключиться, не мог перестать думать.
Он достал блистер с таблетками Игоря, вытащил одну, раскусил и сунул половинку под язык. Во рту разлилась невыносимая горечь. Володя попытался проглотить, но от едкого вкуса горло свело спазмом. Захотелось запить.
Он тихонько спустил ноги на пол, аккуратно сел на кровати, нашарил на тумбочке очки. Приоткрыв дверь спальни, шагнул в гостиную. Думая о том, лишь бы не разбудить Юру, сразу и не заметил тусклый свет торшера. А когда заметил, все внутри заледенело.
Юра сидел на диване, смотрел на него странным взглядом, а на его коленях лежала раскрытая старая тетрадь — «История болезни».
Володя сдержал порыв тут же рвануть к нему, забрать тетрадь, порвать ее или лучше — сжечь, бросив в тлеющий камин. Но застыл. Вгляделся в лицо Юры, пытаясь прочесть на нем понятные эмоции: злость или, может, обиду. Жалость, в конце концов. Володя не понимал его взгляда. Он был нечитаемым и таким тяжелым, что хотелось отвернуться.
Володя опустил голову, быстро дошел до мойки, налил себе воды и сделал пару глотков. Вцепился пальцами в край столешницы, зажмурился.
Под закрытыми веками мелькали страницы тетради. Он не открывал ее уже много лет, но записи оттуда въелись в память черными пятнами. Рецепты успокоительных препаратов, направления на ложные обследования к лжепсихиатру. Записи, которые вел по его наставлению: что красивого и хорошего он видел в девушках, с которыми специально знакомился, и что плохого — в увиденных парнях. Эротические фотографии женщин и его «успехи» с ними.
Сейчас, спустя много лет, Володя понимал, что все это чушь, глупость и шарлатанство. Какого черта он вообще хранил эту тетрадку, почему не выбросил ее, как только забрал из родительской квартиры? Почему, в конце концов, просто не спрятал тетрадь, раз уж принес домой? Как умудрился попросту забыть о ней? А в итоге ее увидел Юра. Да, он уже знал из писем, как Володя «лечился», но в этой тетради в мельчайших подробностях описывалось каждое его действие.
Он сделал усилие над собой, повернулся и снова посмотрел на Юру. Не удивился бы, не окажись того в гостиной. Но Юра стоял в паре метров от него, будто боясь приблизиться.
— Прости, — сказал он виновато, сделав шаг навстречу. — Я не имел права читать, просто я подумал, что это наша тетрадь из капсулы, обложка такая же... я взял ее, а листы распались, выпала фотография, я стал собирать...
Володя покачал головой.
— Все нормально. Сам виноват, что разбрасываю вещи где ни попадя.
Он ожидал услышать что угодно, но не вину в голосе Юры. Злость, презрение, но не этот мягкий неуверенный тон. — Ты не злишься? — уточнил Володя.
Юра сделал еще шаг, встал напротив него. Вздохнул:
— Злюсь. Ты даже не представляешь, как злюсь. Только не на тебя. На общество, которое с детства внушало, что ты ненормальный. На взрослых, которые хотели тебя «вылечить». На страну, в которой существование таких врачей вообще было возможно. И на себя. Потому что меня не было рядом.
— Нет, Юр, не надо. Не говори глупостей. Это я тогда запрещал тебе приезжать, я был таким идиотом...
Юра грустно улыбнулся.
— Мы оба хороши. Но я должен был приехать и вытащить тебя. А я...
«Вытащить» — какое правильное слово. Тогда Володя сам себя утопил, отрезал единственную нить, за которую мог бы ухватиться, а потом, идиот, жалел об этом полжизни.
Он повернулся боком к Юре, присел на край стола, посмотрел на свернувшуюся у камина Герду. Ей что-то снилось, она пару раз проскулила во сне, дернула хвостом.
Внезапная паника, охватившая его пару минут назад, отпустила. Какой же все-таки Юра добрый. В этом он остался прежним, не изменился. Вечно себя очернял, а Володю — оправдывал.
«Ты не можешь быть неправильным, это я плохой, а ты самый лучший». Интересно, продолжил бы он делать так, узнай про все те вещи, которые Володя допускал и сейчас?
И эта мысль вдруг материализовалась, будто вселенная услышала его и решила еще раз поиздеваться.
— Володя... — обеспокоенно произнес Юра. Протянул руку, дотронулся до его обнаженного плеча. — Что это?
Володя дернулся, ощутив прикосновение прохладных пальцев. Он спал в майке, а выходя из спальни, ничего не накинул поверх. И Юра увидел красный след на ключице.
— Да так, ничего... — Володя сбросил его пальцы, прикрыл ладонью кровоподтек на шее.
— Как это «ничего»? — В голосе Юры слышалась тревога. — У тебя кожа содрана, ты хоть обработал ее чем-то?
— Юр, брось, само заживет.
— Не брошу! — уперся тот. — Где у тебя аптечка?
На мгновение вспыхнуло раздражение, но Володя сдержался — не хватало еще срываться на Юру, он ведь просто проявил заботу. Но Володя привык сам заботиться о себе, тем более когда дело касалось подобных следов.
— Хорошо, сейчас. — Он дошел до шкафчика у дивана.
— Давай я сам. — Юра взял аптечку у него из рук. — Сядь.
Володя опустился на край дивана, отвернулся к окну. Под руку подвернулась черная тетрадь. Володя покосился на «Историю болезни», будто на свернувшуюся кольцом змею.
Юра подумал, что это их лагерные записи: сценарий спектакля, заметки и напутствия друг другу. Но той тетради уже давно не существовало. Володя как наяву вспомнил яркий огонек, пожирающий истлевшую бумагу, когда в девяносто шестом он пришел в оговоренную дату под иву и не встретил там Юру.
Тогда Володя сидел на берегу реки, выдирал один за другим листы, сворачивал их, чиркал зажигалкой и наблюдал, как медленно сгорают слова: строки сценария, реплики героев, несбывшееся напутствие, написанное Юркой с ошибками: «Чтобы не случилось не потеряйте друг друга», — все равно уже потеряли. Наблюдал, как сгорает самое главное имя: «Юрчка».
Потом он, конечно, пожалел. В приступе тоски по прошлому он сжег часть того, что осталось от этого самого прошлого.
Юра шуршал чем-то в аптечке, а потом подошел к нему со спины, уперся одним коленом в диван. Володя наблюдал в отражении черного окна, как уверенным движением Юра льет на ватный диск перекись водорода, аккуратно обрабатывает рану. Сначала было холодно, потом — защипало. Володя скривился от неприятного ощущения, поймал в отражении тяжелый Юрин взгляд. Затем в нос ударил резкий травяной запах — Юра открыл тюбик с мазью. Володя замер, наблюдая за его рукой.
Мягко и нежно подушечками пальцев Юра коснулся его шеи. Почти невесомо провел по коже, с легким нажимом спустился к ключице. Володя не почувствовал боли, только трепет. И услышал, как громко стучит собственное сердце.
Юра посмотрел ему в лицо. Его взгляд изменился, стал серьезным, но на губах появилась легкая улыбка.
— Это сделал «кто-то неважный»? — произнес он так тихо, что Володя и не понял, вопрос это или утверждение.
Он не знал, что ответить — да и какая разница, правду он скажет или соврет?
— Да.
— Зачем?
Этот вопрос поставил в тупик. Если бы Юра спросил: «За что?» — но он будто бы догадался...
— Я сам попросил.
Юра промолчал. Только вздохнул и покачал головой.
Несколько минут, пока Юра осторожно обрабатывал его ссадину, показались часом.
— Еще где-то надо? — спросил он, закончив с шеей. Попытался приспустить лямку майки, задел пальцами кожу на спине. Володя скривился, резко развернулся к нему лицом.
— Не надо, — попросил он, удивившись, как прозвучал собственный голос — почти умоляюще.
«Я не хочу, чтобы ты это видел».
«Я не вынесу, если ты увидишь».
Юра возвышался над ним. Володя замер, глядя прямо ему в глаза. Столько всего смешалось в них: страх, переживание, сожаление, вина, понимание. А глаза — карие, большие, такие красивые, такие родные. У Юры дрогнули губы, будто он хотел что-то спросить, но промолчал.
И протянул к Володе руку — медленно, нерешительно. И подцепил двумя пальцами очки, снял их, отбросил на подушку.
— Юра, боже мой. Юра... — выдохнул Володя и уткнулся лицом в его плечо.
Он хотел сказать что-то еще, но запутался в мыслях, утонул в терпко-сладком аромате его одеколона, провалился в незнакомый, но такой желанный запах. Почувствовал, как Юра положил одну ладонь на его здоровое плечо, а второй погладил по волосам. Володю окутало таким необходимым сейчас теплом.
Юра касался его волос, перебирал пряди.
— Как же ты мучился. Если бы я только знал, Володя... Как много мы потеряли, — прошептал он.
А Володя закрыл глаза, наслаждаясь теплом и нежностью его рук. Казалось, время перестало существовать — спустя пять минут, а может, спустя час Володя начал проваливаться в сон. Еще через несколько минут краем сознания ощутил, что Юра зашевелился, аккуратно уложил его на диван. И, едва голова коснулась подушки, Володя уснул.