𝘤𝘩𝘢𝘱𝘵𝘦𝘳 𝘦𝘭𝘦𝘷𝘦𝘯
После того как Сару и Джона Би объявили мертвыми, Виелла все больше погружалась в алкогольный туман, который становился единственным спасением от невыносимой боли.
Каждый вечер превращался в одно и то же — бутылка за бутылкой, пока реальность не размывалась до приемлемых очертаний. Виелла пила, чтобы забыть. Пила, чтобы заглушить голос Сары, который все еще звучал в ее голове. Пила, чтобы не видеть перед глазами ее улыбку.
Отец пару раз пытался запереть ее дома, швыряя гневные обвинения и напоминая, что такая дочь еще сильнее позорит благородную фамилию Равенвуд. Он кричал о репутации, о том, что соседи шепчутся за их спинами, о том, что она превращается в посмешище. Массивные замки на дверях, конфискованные ключи от машины, отключенные кредитные карты — он использовал все доступные методы, пытаясь удержать дочь в золотой клетке особняка.
Но ничего не помогало.
Виелла все равно находила выход — через окно второго этажа, через черный ход, который вел к старому саду, через гараж, когда охранник отворачивался. Она была изобретательна в своем отчаянии, находчива в своей боли. Свобода, пусть и иллюзорная, казалась единственным, что у нее осталось.
Ей было тяжело смириться с этим. Нет — не просто тяжело. Это было невозможно.
Каждое утро Виелла просыпалась с надеждой, что это был всего лишь кошмар, что Сара сейчас напишет ей сообщение или постучит в окно, как раньше, когда они сбегали на вечеринки. Но телефон молчал. Окно оставалось закрытым. А реальность с каждым днем становилась все более жестокой и беспощадной.
Кажется, что до сих пор она не смирилась.
Возможно, никогда и не смирится.
Сара была для нее чем-то большим, чем просто подругой. Больше, чем сестрой. Она была той единственной, с кем Виелла могла быть собой — настоящей, без масок, без притворства, без необходимости соответствовать завышенным ожиданиям семьи Равенвуд. Той единственной, с кем она забывала обо всем — о давлении отца, о пустых светских мероприятиях, о фальшивых улыбках и холодных взглядах высшего общества.
С Сарой Виелла чувствовала себя живой. А теперь, без нее, она просто существовала — день за днем, бутылка за бутылкой, пытаясь заполнить пустоту, которую невозможно было заполнить ничем.
Она сидела на песке, прислонившись спиной к старому причалу, и смотрела, как океан медленно поглощает последние лучи заходящего солнца. Горизонт пылал оранжевым и багровым, окрашивая волны в цвета, которые казались слишком красивыми для того дня, каким он был. Волны накатывали на берег Внешних отмелей с монотонным шипением — вечный, убаюкивающий ритм, который обычно успокаивал, но сегодня лишь раздражал своим безразличием. В её руке покачивалась бутылка виски — уже наполовину пустая.
Или наполовину полная. Смотря как считать.
Виелла уставилась на янтарную жидкость, покачивающуюся в стекле, и усмехнулась — горько, без тени веселья. Философия пьяниц. Вечный вопрос оптимистов и пессимистов, который в её случае не имел никакого значения. Она просто пила. Пила, чтобы не чувствовать. Пила, чтобы заглушить голоса в голове. Пила, потому что это было единственное, что она могла сделать, не разваливаясь на части.
Она сделала очередной глоток, чувствуя, как обжигающая жидкость стекает по горлу, оставляя за собой привычное тепло. Резкое, почти болезненное, но такое желанное. Тепло растекалось по груди, притупляя острые края боли, которая засела где-то глубоко внутри — настолько глубоко, что казалось, будто она вросла в рёбра, стала частью скелета.
Сара и Джон Би.
Их имена эхом отдавались в голове каждый раз, когда она закрывала глаза. Мёртвые. Оба мёртвые. Слова, которые она повторяла про себя снова и снова, пытаясь заставить их обрести смысл, стать реальностью, а не просто набором звуков. Но сколько бы она ни повторяла, это не помогало. Смерть оставалась абстракцией — чем-то, что происходит с другими людьми, в других историях, но не здесь, не с ними.
И мир продолжал вращаться, словно ничего не произошло. Вот что было самым невыносимым.
Наркотики.
Эта мысль приходила к ней чаще, чем хотелось бы признавать. Гораздо чаще. Она вползала в сознание в самые тёмные моменты — когда боль становилась невыносимой, когда воспоминания душили крепче любых рук, когда всё вокруг казалось таким бессмысленным, что хотелось просто выключиться. Совсем. Раствориться в чём-то, что обещало забвение быстрее и полнее, чем алкоголь. Что-то, что стёрло бы её начисто, как ластик стирает карандашные линии с бумаги, не оставляя следа.
Соблазн был реальным. Пугающе реальным. На Внешних отмелях достать нужное вещество было проще, чем найти приличную работу. Все знали, к кому обратиться. Все знали, где искать. И в моменты, подобные этому, когда виски уже не справлялось, когда оно лишь размывало боль, но не убирало её совсем — эта мысль становилась почти оглушительной.
Но она знала, что это дорога в один конец.
Виелла видела достаточно людей на Внешних отмелях, которые выбрали этот путь. Слишком много. Видела, как они угасали, превращаясь в тени самих себя, в призраков, бродящих по улицам с пустыми глазами и дрожащими руками. Видела, как их жизни рассыпались в прах быстрее, чем песок сквозь пальцы — медленно поначалу, а потом всё стремительнее, пока от человека не оставалось ничего, кроме оболочки.
Виски, по крайней мере, давало ей иллюзию контроля.
Можно было остановиться. Теоретически. Можно было отложить бутылку, сказать «хватит», проснуться утром с похмелья, но всё ещё собой. Всё ещё Виеллой Равенвуд. Всё ещё здесь, на этом побережье, среди соленого ветра и крика чаек, среди запаха водорослей и бесконечного шума прибоя.
Ещё живой.
Она думала о смерти слишком часто в последнее время. Навязчиво. Почти одержимо. Не в том романтическом, трагическом смысле, который любили приписывать в фильмах, где герои умирали красиво, со значимыми последними словами и драматичной музыкой на фоне. Смерть не была красивой. Она не была благородной или справедливой. Она была абсурдной.
Это было самое точное слово — абсурдная.
Сара могла быть где угодно прямо сейчас. Смеяться своим заразительным смехом, закидывать голову назад, хвататься за живот. Строить планы на будущее, мечтать о путешествиях, спорить о глупостях. Жить. Просто жить — дышать, двигаться, существовать в этом мире, оставлять свой след.
Но вместо этого её просто не стало.
Как будто кто-то взял и стёр её из реальности одним движением руки, не оставив ничего, кроме воспоминаний, которые с каждым днём становились всё более размытыми. Черты лица расплывались. Голос становился тише. Даже запах её духов — тот самый, что Виелла узнавала бы за милю — начинал ускользать из памяти, как вода сквозь сжатые ладони.
И самое ужасное — мир не остановился.
Вот что было по-настоящему невыносимо. Не сама смерть, не отсутствие, не пустота — а то, как легко всё продолжалось дальше. Люди продолжали ходить на работу, будто ничего не произошло. Заказывали кофе с точно такой же интонацией. Спорили о ерунде — о погоде, о ценах, о том, кто что сказал кому. Океан продолжал свой бесконечный цикл приливов и отливов, безразличный к человеческим трагедиям. Солнце всходило и заходило с пугающей регулярностью, словно насмехаясь над её горем.
Смерть забрала Сару и Джона Би, но для Вселенной это был просто очередной вторник.
Она подняла бутылку к губам снова, чувствуя, как виски обжигает горло острее обычного. Может, в этом и заключалась настоящая жестокость смерти — не в самой потере, не в боли утраты, а в том, как легко мир продолжал существовать без тех, кто казался незаменимым. Как легко пустота заполняла пространство, которое они занимали. Как быстро жизнь затягивала дыру, которую они оставили, будто её никогда и не было.
Люди говорили, что время лечит. Виелла думала, что это чушь. Время не лечило. Время просто приучало жить с болью, делало её привычной, обыденной — ещё одной частью повседневного существования, как дыхание или сердцебиение.
Волны продолжали свой вечный танец, безразличные к её внутренним битвам. Они были здесь до неё. Они будут здесь после. И это тоже было частью абсурда.
Внезапно песок за её спиной хрустнул под чьими-то шагами.
Звук был резким в вечерней тишине. Виелла напряглась, все мышцы инстинктивно сжались. Она обернулась резко, слишком резко — голова закружилась от алкоголя и резкого движения, мир качнулся, и на секунду она подумала, что её вырвет.
В сумерках она разглядела силуэт, который приближался к ней с той самоуверенной походкой, которую узнала бы где угодно. Широкие плечи. Высокая фигура. Та особая манера двигаться, будто он владел не только собой, но и всем пространством вокруг.
Рэйф Камерон.
Конечно.
Её пальцы сжались вокруг горлышка бутылки так сильно, что костяшки побелели, а стекло едва не треснуло под давлением. Сердце рухнуло вниз, в желудок, а потом забилось учащённо — от злости, от неожиданности, от того коктейля эмоций, который всегда охватывал её при виде этого человека.
Конечно, это был он. Конечно. Из всех людей на этом чёртовом побережье. Брат Сары. Человек, которого она ненавидела всеми фибрами души, каждой клеткой своего тела.
— Ты здесь одна? — его голос прорезал тишину, звуча почти насмешливо в сгущающейся темноте.
Низкий, с той характерной хрипотцой, которая всегда звучала так, будто он только что проснулся или только что кричал.
Она не ответила. Просто уставилась на него, сжав челюсти так сильно, что зубы заскрипели. Внутри закипала смесь гнева, боли и виски — взрывоопасная комбинация, которая угрожала вырваться наружу в любой момент. Из всех людей на Внешних отмелях именно он должен был найти её здесь, в этот момент, когда она была на грани срыва. Когда защита была на нуле. Когда она не могла даже притвориться, что держит себя в руках.
— Уходи, — её голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Уходи, Рэйф.
Он не ушёл.
Естественно. Когда Рэйф Камерон когда-либо делал то, что ему говорили?
Вместо этого он сделал шаг ближе, потом ещё один, песок скрипел под его ботинками, и прежде чем Виелла успела что-то сказать, что-то сделать, опустился на песок рядом с ней. Слишком близко. Настолько близко, что она чувствовала тепло его тела в прохладном вечернем воздухе, чувствовала запах его одеколона, смешанный с солёным морским воздухом — что-то древесное, дорогое, с нотками кедра и мускуса.
Запах, который она ненавидела именно потому, что не могла забыть.
— Нет, — просто ответил он, и в его голосе не было ни капли сомнения. Только упрямая уверенность человека, привыкшего получать то, что он хочет.
— Я сказала уходи, — Виелла повторила, сжимая бутылку ещё крепче, пытаясь удержать контроль над ситуацией, который стремительно ускользал. Её сердце билось быстрее, в висках пульсировала злость — горячая, яркая, почти ослепляющая. — Ты мне здесь не нужен. Ты мне вообще не нужен. Никогда не был и не будешь.
— И всё же я здесь, — Рэйф пожал плечами с той фирменной небрежностью, которая всегда бесила её до дрожи. И прежде чем она успела среагировать, прежде чем её затуманенный алкоголем мозг смог обработать его намерения — его рука метнулась вперёд и выхватила бутылку из её ослабевшего от неожиданности захвата.
— Какого... — Виелла развернулась к нему всем телом, глаза сверкнули яростью в последних лучах заката. Кровь прилила к лицу. — Отдай! Немедленно!
— Нет, — он поднял бутылку, рассматривая её на фоне угасающего света, словно изучая произведение искусства. Янтарная жидкость переливалась в стекле, отражая закатное небо. — Это вредно.
— Вредно? — она едва не рассмеялась, но смех вышел горьким, почти истеричным, с острыми краями безумия. Звук разорвал воздух между ними, неприятный, режущий слух. — Ты сейчас серьёзно? Ты, Рэйф Камерон, будешь читать мне лекции о том, что вредно? Ты?!
Абсурд ситуации давил на грудь. Рэйф чёртов Камерон, король саморазрушения, мастер плохих решений, человек, который перепробовал, вероятно, каждое вещество на этом побережье — учил её, как надо жить.
— Я серьёзно, — он не отводил взгляда, и в его глазах было что-то, что она не могла расшифровать. Что-то тёмное и упрямое, жёсткое и непоколебимое. Что-то, от чего по спине пробежал холодок.
— Отдай мне бутылку, — Виелла протянула руку, пытаясь забрать виски обратно, пальцы дрожали — от злости или от алкоголя, она уже не знала. Но он отклонился, держа бутылку вне досягаемости, как взрослый, играющий с ребёнком.
Унижение обожгло горячей волной.
— Сколько ты уже выпила? — его голос стал серьёзнее, в нём появились нотки чего-то похожего на беспокойство.
— Не твоё дело, — огрызнулась она, скрестив руки на груди в защитном жесте.
— Моё, — он наклонился ближе, и она почувствовала его дыхание на своём лице, — раз я нашёл тебя здесь одну, пьяную и...
— Я не пьяная! — Виелла выкрикнула это с такой силой, что голос сорвался на крик. Хотя оба прекрасно знали, что это неправда. Её реакции были замедленными. Мир плыл по краям. Язык заплетался. — И даже если так, какое тебе до этого дело? Ты не имеешь права... права указывать мне, что делать!
— Я имею, — его голос стал жёстче, приобрёл стальные нотки, не терпящие возражений. — Потому что я не собираюсь смотреть, как ты убиваешь себя этим дерьмом.
Виелла замерла, уставившись на него с недоверием, которое граничило с шоком.
— Ты? — слово вырвалось хрипло, почти беззвучно. — Ты не собираешься смотреть?
Она рассмеялась, на этот раз по-настоящему, но смех был полон яда, горечи и чего-то похожего на истерику. Звук эхом отразился от старого причала, смешался с шумом волн, создавая какофонию безумия.
— Это самая смешная вещь, которую я слышала за последние недели. Нет, за месяцы! — слова сыпались из неё потоком, неконтролируемо. — Ты, чёртов Рэйф Камерон, брат Сары, будешь меня спасать?
Что-то дрогнуло в его лице при упоминании Сары.
Едва заметно — лёгкое напряжение челюсти, вспышка боли в глазах, которая появилась и исчезла так быстро, что можно было подумать, что это игра света. Но Виелла видела. Видела, и что-то внутри неё дёрнулось в ответ — против её воли, против всей её ненависти.
— Отдай. Мне. Бутылку, — каждое слово она произносила медленно, глядя ему прямо в глаза, не моргая.
— Нет, — ответ был простым, окончательным.
Напряжение между ними сгустилось настолько, что, казалось, воздух стал тяжелее, плотнее, его можно было резать ножом. Электричество пробегало в пространстве между их телами — опасное, непредсказуемое, готовое в любой момент вспыхнуть пожаром. Волны продолжали разбиваться о берег с монотонным постоянством, но их шум казался далёким, приглушённым, словно доносился из другого мира.
В этот момент существовали только они двое, песок под ними и ненависть, которая пульсировала в пространстве между ними, смешиваясь с чем-то ещё — чем-то тёмным, запретным, чем-то, что Виелла не хотела признавать даже перед самой собой.
— Ты не имеешь права, — повторила она тише, но с не меньшей злостью. Голос дрожал, предательски выдавая эмоции, которые она пыталась скрыть. — Ты потерял это право в тот момент, когда...
Она осеклась, не договорив.
Слова застряли в горле, слишком тяжёлые, чтобы произнести их вслух. Потому что если она скажет это, если озвучит всё то, что думает о нём, о его вине, о том, что он сделал — обратной дороги не будет.
Рэйф смотрел на неё долгим взглядом, в котором читалось понимание того, что она хотела сказать. Его челюсть напряглась, скулы заострились, и на секунду она подумала, что он взорвётся, закричит в ответ, скажет что-то жестокое и разрушительное.
Но вместо этого его голос стал тише. Почти нежным. И это было страшнее любого крика.
— Я знаю, что ты обо мне думаешь, — сказал он наконец, голос стал ниже, почти хриплым, с той сырой честностью, которая резала больнее ножа. — И может, ты права. Может, я последний человек, который должен сидеть здесь и говорить тебе, что делать. Может, я не заслуживаю даже находиться рядом с тобой.
— Тогда почему ты здесь? — выдохнула Виелла, чувствуя, как злость разгорается с новой силой, смешиваясь с чем-то ещё — с болью, с отчаянием, с усталостью от всего этого. — Почему ты не можешь просто оставить меня в покое? Просто уйти и не возвращаться?
Рэйф опустил взгляд на бутылку в своих руках, покрутил её, наблюдая, как виски плещется в стекле. Молчание растянулось между ними — тяжёлое, наполненное невысказанным.
— Потому что я не могу потерять ещё одного человека, — произнёс он так тихо, что она едва расслышала сквозь шум океана.
Слова повисли в воздухе, сырые и обнажённые.
— Не смей, — Виелла почувствовала, как внутри что-то взрывается. Ярость, чистая и обжигающая, хлынула по венам, заглушая всё остальное. — Не смей разыгрывать передо мной эту карту. Ты не имеешь права говорить о потере, Рэйф. Не после всего, что ты...
— Она была моей сестрой! — его голос взметнулся вверх, разорвав вечернюю тишину как выстрел, и он резко обернулся к ней, глаза блеснули в сумерках.
— И ты обращался с ней как с дерьмом! — выкрикнула Виелла в ответ, вскакивая на ноги так резко, что голова закружилась. Мир качнулся, поплыл, но она устояла, вцепившись в последние остатки равновесия, сжав кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Каждый гребаный день! Каждую чёртову минуту! Ты сделал её жизнь адом, и теперь, когда её нет, ты вдруг решил, что можешь прийти сюда и играть в заботливого брата?!
Слова лились из неё потоком, неостановимые, каждое — как удар.
— Ты думаешь, я этого не знаю? — Рэйф тоже вскочил на ноги, возвышаясь над ней, широкие плечи заслонили последние лучи заката. Его лицо исказилось от боли, которую он больше не мог скрывать. — Ты думаешь, это не убивает меня каждую ночь? Каждую гребаную секунду? Что я не могу ничего исправить? Что я больше никогда не смогу... не смогу сказать ей...
Голос сорвался, и он замолчал, тяжело дыша, глядя на неё с такой болью, что на мгновение Виелла почувствовала что-то похожее на сочувствие.
Но только на мгновение.
— Хватит! — она оттолкнула его, вложив в толчок всю свою ярость, хотя он едва качнулся. Он был слишком крепким. — Просто хватит! Мне плевать на твои чувства, на твою боль! Ты не получишь от меня прощения, не получишь утешения. Так что забери свою жалость к себе и проваливай! Исчезни из моей жизни!
Рэйф стоял, тяжело дыша, грудь вздымалась, глаза горели в темноте. Он смотрел на неё так, словно хотел что-то сказать, что-то важное, что-то, что могло бы всё изменить. Челюсть двигалась, будто подбирая слова.
Но вместо этого он просто покачал головой — медленно, почти печально.
— Ты пьяна, — констатировал он, и в голосе не было осуждения. Только усталость.
— Иди к чёрту, — выплюнула Виелла.
— Я отвезу тебя домой.
— Я сказала — иди к чёрту! — Виелла развернулась на пятках, намереваясь уйти, гордо удалиться в ночь, оставив его здесь одного. Но ноги предательски подкосились, мир качнулся, и песок внезапно стал таким далёким, таким недостижимым.
Она упала бы лицом вниз, разбила бы нос о твёрдую поверхность, если бы Рэйф не поймал её за руку. Пальцы сомкнулись на её запястье — крепко, но не больно, удерживая её вертикально.
— Отпусти меня, — прошипела она, дёргаясь, пытаясь вырваться из захвата. Но тело не слушалось. Координация куда-то испарилась.
— Нет, — его голос был непреклонным.
— Рэйф...
— Я не оставлю тебя здесь одну, пьяную, на пляже в темноте, — его голос стал жёстким, не терпящим возражений, приобрёл ту командную интонацию, которая не оставляла места для спора. — Можешь ненавидеть меня сколько хочешь. Завтра, послезавтра, всю оставшуюся жизнь. Проклинай меня до конца своих дней. Но сегодня ты едешь со мной. Это не обсуждается.
Виелла хотела спорить. Хотела оттолкнуть его, собрать последние остатки гордости и уйти самостоятельно, доказать, что она не нуждается в его помощи, в его заботе, в нём.
Но усталость навалилась на неё всей своей тяжестью, безжалостная и всепоглощающая. Алкоголь, эмоции, крики, воспоминания — всё это высосало из неё последние силы, оставив пустую оболочку. Истощение было не только физическим — оно проникало глубже, в самую суть, в кости, в душу.
Она покачнулась снова, и мир поплыл перед глазами, размылся в калейдоскоп красок и теней.
Его пальцы всё ещё держали её запястье — слишком крепко. Болезненно крепко. Виелла попыталась вырваться снова, и его хватка ослабла, но не отпустила. Она увидела, как что-то промелькнуло в его глазах — паника, быстрая и дикая, прежде чем он взял себя в руки.
— Рэйф, больно, — выдохнула она, и его пальцы разжались так резко, будто её кожа обожгла его.
Он отшатнулся на шаг, уставившись на свою руку так, словно она принадлежала не ему. Дыхание участилось, стало рваным. Виелла видела, как его челюсть напряглась, как он сжал и разжал кулаки — раз, другой, третий. Попытка взять себя под контроль.
— Прости, — голос вышел напряжённым, зажатым. — Я не хотел... чёрт.
Он провёл рукой по лицу, потом по волосам, оставляя их взъерошенными. Движения были резкими, нервными. Виелла знала эти признаки. Видела их раньше — когда он был на грани срыва, когда что-то внутри него начинало трещать по швам.
— Ты пьяна, — он выплюнул это почти обвиняюще, но в голосе сквозило что-то ещё. Что-то похожее на страх. — Ты чертовски пьяна, и ты здесь одна, и я...
Он не договорил, развернулся к океану, сжав челюсть так сильно, что мышцы проступили под кожей.
Виелла смотрела на его спину — на напряжённые плечи, на то, как он дышал слишком быстро, слишком неровно. На то, как его руки дрожали, даже когда он пытался это скрыть, сунув их в карманы.
— Зачем ты здесь? — спросила она тише, и в её голосе не осталось злости. Только усталость. — Правда. Зачем, Рэйф?
Он не ответил сразу. Просто стоял, глядя в темноту океана, и когда заговорил, голос был едва слышным.
— Я видел тебя. Раньше. На той вечеринке у Топпера. Ты сидела в углу с бутылкой, и... — он осёкся, качнул головой. — Ты смотрела так же, как я смотрел. Когда всё шло к чертям. Когда ничего уже не имело значения.
Виелла почувствовала, как что-то сжалось в груди.
— И я ушёл, — продолжал он, голос стал жёстче, направленным на себя. — Потому что это было не моё дело. Ты дала мне понять два года назад, что я не имею права. Что мне нельзя быть рядом. Что я... что я разрушаю всё, к чему прикасаюсь.
Он резко обернулся, и в его глазах было что-то дикое, неконтролируемое.
— Но я не смог, — слова вырвались почти яростно. — Я пытался. Блять, я пытался. Ушёл домой. Принял душ. Лёг спать. Но я просто лежал и думал — что если. Что если ты пойдёшь на пляж. Что если напьёшься до беспамятства. Что если кто-то найдёт тебя. Или не найдёт. Или...
Он запнулся, провёл ладонями по лицу, и она увидела, как они дрожат сильнее.
— Мысли просто не останавливались, — голос сорвался. — Они никогда не останавливаются. Просто крутятся и крутятся, и я вижу всё — как ты лежишь где-то, и я мог что-то сделать, но не сделал, потому что думал о себе, потому что я всегда думаю только о себе, и...
— Рэйф, — Виелла сделала шаг к нему, но он отшатнулся.
— Не надо, — он поднял руку, останавливая её. — Просто... не надо. Я не заслуживаю, чтобы ты... блять.
Он отвернулся, и его плечи затряслись. Дыхание стало настолько частым, что граничило с гипервентиляцией. Паническая атака. Виелла видела это раньше — один раз, много лет назад, когда Уорд отчитал его публично перед всем яхт-клубом за какую-то мелочь.
— Я сделал столько дерьма, — выдохнул он в пространство, голос дрожал. — Столько. И я не могу это исправить. Ничего не могу исправить. Сара мертва, и это моя вина. Всё моя вина. Я был чудовищем для неё. Я...
Его голос оборвался, и он согнулся, опираясь руками о колени, пытаясь дышать.
— Но я не могу позволить тебе... — он задохнулся, — не могу просто стоять в стороне и смотреть, как ещё один человек... как ты...
Виелла смотрела на него — на этого сломленного, задыхающегося Рэйфа Камерона — и поняла. Он не пришёл сюда спасать её из благородных побуждений. Он пришёл, потому что не мог не прийти. Потому что его собственный разум пытал его картинами того, что могло случиться. Потому что вина за Сару разъедала его изнутри, и идея потерять ещё кого-то была невыносимой.
Это не было о ней. Это было о том, что он больше не мог нести.
И каким-то странным образом это делало его присутствие более честным. Более реальным.
— Дыши, — она подошла ближе, игнорируя его попытку отстраниться. — Рэйф, послушай меня. Дыши.
— Я не могу, — он задыхался, руки вцепились в волосы. — Не могу, блять, не могу...
— Можешь, — Виелла схватила его за запястья, оттягивая руки от головы. Он дёрнулся, но она держала крепко. — Смотри на меня. Только на меня.
Его глаза метнулись к её лицу — расширенные, полные паники.
— Вдох, — скомандовала она. — Давай. Со мной. Вдох.
Он попытался, но дыхание сорвалось.
— Ещё раз, — её голос стал жёстче. — Рэйф Камерон, ты дышишь со мной прямо сейчас, или я клянусь...
Что-то в её тоне пробилось сквозь панику. Он втянул воздух — рваный, неровный, но вдох.
— Хорошо, — она не отпускала его запястья. — Теперь выдох. Медленно.
Они стояли так несколько минут, пока его дыхание не выровнялось, пока дрожь не стала меньше. Когда он наконец посмотрел на неё снова, в глазах была сырая, обнажённая боль.
— Я не хороший человек, Виелла, — прошептал он. — Я никогда им не был. Я сделал ужасные вещи. Непростительные. И я знаю, что ты видишь это. Видишь монстра.
— Вижу, — она не стала врать. — Но я также вижу человека, который только что чуть не задохнулся от страха потерять кого-то. Это не то, что делают монстры.
— Ты не понимаешь, — он качнул головой. — У меня в голове... там что-то не так. Всегда было. Мысли приходят, и я не могу их контролировать. Я вижу вещи, которых не происходит. Я чувствую слишком много или ничего вообще. Я взрываюсь, и потом не помню, что сделал. Уорд говорил мне просто взять себя в руки, но я не могу. Я пытался, но...
— Рэйф, — Виелла сжала его запястья сильнее. — Тебе нужна помощь. Настоящая помощь. Не виски, не наркотики, не попытки справиться самому.
— Я знаю, — он закрыл глаза. — Я всегда знал. Но проще было... проще было просто глушить это. Делать вид, что всё нормально. Делать то, что хотел отец. Быть тем, кем он хотел меня видеть.
Тишина легла между ними, тяжёлая и честная.
— Я не могу спасти тебя, — сказала Виелла тихо. — Я пыталась раньше, и это разрушило нас обоих. Но я также не могу стоять здесь и делать вид, что не вижу, что ты пытаешься. По-своему. Неправильно, может быть, но пытаешься.
Рэйф открыл глаза, и в них было столько надежды, что на это было больно смотреть.
— Я отвезу тебя домой, — сказал он. — Но не потому что я герой. И не потому что имею право. Просто потому что... потому что если не я, то кто?
Виелла посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула.
— Хорошо.
Когда её ноги подкосились снова, он подхватил её — осторожнее на этот раз, будто боялся сделать больно. Она чувствовала, как его руки всё ещё слегка дрожат, как часто бьётся его сердце под её ухом.
Два сломленных человека, держащихся друг за друга, чтобы не утонуть. Это не было романтикой.
Последнее, что она помнила — это его запах, тепло его тела и то, как тьма наконец поглотила её, милосердно забирая сознание.