Клятва

На плечи ложатся ледяные ладони, я зябко повожу плечами, тщась скинуть чужие руки, плотнее кутаюсь в красный палантин, озираясь по сторонам. Никто не замечает, что творится что-то не ладное.
С плеч спадает холодная пелена, перетекает морозью в кончики пальцев, тянет прочь от палаточных галерей, вглубь лесопарка, а может и дальше.
— Ваши города пыльные. Пахнут болью, войной и горем... — вокруг левой руки снежный браслет словно. Фэйри уводит меня, завернутую в алую шерстяную ткань, все дальше за собой. Правой руки никогда не касается — слишком больно жжет его железное клятвенное кольцо Бригитты, не дающее меня увести насовсем. — Почему ты не можешь остаться со мной, — словно укоряет, — на острове юности пахнет медом и травами, там нет бед и горя. Останься...
Опускаюсь на пожухлую октябрьскую траву, вытягивая ноги. Смотрю на своего гостя и спутника. Что я могу сделать? Лишь улыбнуться печально — Брайдт не отпустит меня. Никогда не отпустит.
С Имболка прошло уже больше полугода. Звездоцвет пропадал, как отдалялись миры, зазывал к себе во снах, был видим лишь в трансе. А после возвращался в мой мир, смеялся, как льдинками звенел, и пел для меня, уже не пытаясь увести в холмы, но просто желая вызвать улыбку. А там я привыкла.
Не примирилась с ним только Бригитта.
— Я очень хочу остаться, но не могу... — тянусь поправить встопорщившийся, как гребень рептилии, воротник, усмехаюсь:
«— Мы будем вместе.
— Ты любишь меня? Скажи!»

Нас обручили камней-мегалитов кольца.
Народ мой зовётся Сидами, проще – Ши.
Девушки наши диво, как хороши.
Но та, что вплетала мне в волосы колокольцы,
Была не из наших*...

Звездоцвет смеется, хотя я знаю, что ему совсем не весело. Чем ближе выходные и ритуал, тем печальнее он становится. Пламя и кровь навсегда возведут между нами неприступную стену — я уйду в безвременное владение к Бригитте, а ему останется только вспоминать о так и не пошедшей за ним смертной. Хочется верить, что печалиться долго Звездоцвету не придется.
— Что сказала Эйн? — интересуется словно невзначай, но надежда, что что-то пойдет не так слишком явно звучит в голосе, которому должно быть ровным и равнодушным.
— Что все идет слишком хорошо, чтобы быть правдой. Велела дорасшить мою белую рубаху и пустить по краю покрывала* золотом узор. Нужно вышить языки пламени. Я почти закончила.
Мне удается говорить куда спокойнее и без эмоций. И эльфа это злит, хоть он и пытается эту злость загнать глубже.
— Тебе так важно служение?

Пламя танцует по холмам, а возле него я, стараясь повторять каждое движение: волосы летят, рассыпаются за спиной злато-русым водопадом, теряют порой вплетенные в них маргаритки, лютики, медуницу и кукушкин горицвет. Бельтейн в этом году вышел веселый и светлый. Но я знаю, что от костров меня никто не уведет, как бы я не старалась* — не тот век, да и... все словно видели над моей головой метку, что даже глядеть в мою сторону нельзя.
Впрочем, такая метка и правда есть, но не над головой, а на пальце. Блестит, отражая свет, кольцо из ювелирной стали, украшенной резной кельтской вязью. Его вытребовала себе Брайдт после первого появления фэйри, зная, что железо не пустит меня в Сид.
— Весной распускаются не только цветы, но и прекрасные девы, — оборачиваюсь, прерывая танец, чтобы увидеть знакомого дивнюка. Тот сидит под тонкой березой, опираясь спиной о ствол, перебирает струны ирландской харпы, свою музыку вплетая в звучание человеческой. — Ты стала чудесно хороша, верный огонек Бри-джи. Ничуть не солгу, сказав, что печалился о тебе с нашей последней встречи на Остару... — и словно вспоминает резко, — отчего же ты не носишь мой дар?
— Ношу, — отзываюсь тихо, рукой касаюсь расшитого кисета на груди. — Но не в волосах.
Приходится подойти ближе, сесть на траву рядом, чтобы никто не подумал плохого. Эльф улыбается довольно, сам вытаскивает из мешочка заколку и скрепляет мне волосы над ухом. Но шипит и дергается, стоит ему коснуться моей правой руки, со стальными тисками зажавшим палец кольцом.
— Твоя богиня тебя слишком сильно любит, — ворчит. Дует на пальцы сердито. — Едва ли ты найдешь так себе жениха тут.
— Я... — теряюсь и, наконец, признаюсь сама себе больше, чем собеседнику, — я его нигде и никогда не найду. Когда я только пришла к Бригитте, попросила у нее подарок. Она сочла его странным, но выполнила просьбу. Я никогда не полюблю другого человека.
— Тогда ты можешь полюбить меня...

— Да, Звездоцвет, служение для меня очень важно. Ты сам говорил, что Брайдт меня любит. Кто я такая, чтобы отворачиваться от ее милости?
— Смертная... — вокруг только шелест полуголых деревьев и перешептывание палой листвы.
Он бесконечно прав. Я — всего лишь смертная. В этой оболочке, в этой жизни, на этом пути. Но скоро все будет иначе...
Ветер в ветвях продолжает стенать знакомым голосом:
— Ты умрешь, маленькая келла. Слишком рано... Слишком юная для царства Кернунна*...
Я поднимаюсь с холодной земли и медленно бреду в сторону родного дома. Надо закончить узор на покрывале. Осталось слишком мало времени. Ветер плачет, а трава и ветви ему вторят.
— Ты правильно сделала, что прогнала его, моя упрямица. Он только помешает тебе стать моей жрицей. Собьет с пути, — слышу в голове голос собственной богини. — Возвращайся домой. Вышивай. Жди. Мы скоро будем еще ближе друг другу...
Хочется забиться в угол и плакать от бесконечной тоски, но руку обжигает огонек зажигалки, уже бессознательно поднесенной к привычной ладони. И тоска глохнет.
Да, я правильно сделала, что прогнала Звездоцвета.
Он помешает.
Он собьет.
А я должна стать жрицей. Быть ближе к Бригитте.

Ведь так сказала мне она сама...


Примечания:

Саша Кладбище —
https://vk.com/wall-41303179_6312?hash=7d8b85f8f888c73eab
Бельтейн, как один из праздников плодородия, некогда содержал весьма фривольные мотивы человеческого плодородия;
Кельтская (ирландская) арфа (харпа) — небольшой инструмент, который можно держать на коленях;
Кернунн — в мифологии кельтов бог леса и диких животных и бог изобилия. Возможно, что был владыкой подземного царства, связанным с циклами умирания и возрождения природы.