глава 14
День прошёл. Потом второй.
И он всё не появлялся.
Ни на парах. Ни в кафешке. Ни мимолётом, ни тенью — ничего.
Скарамучча знал, что могло быть много причин. Заболел, устал, перегорел.
Но с каждой минутой в его голове всё сильнее звучало одно:
Это из-за меня. Потому что я…
Он даже не мог это мысленно закончить.
Он не должен был тянуться.
Не должен был склоняться ближе.
Не должен был почти коснуться его губ.
Не должен был хотеть этого так сильно.
Сначала он пытался не думать.
Потом — наоборот, думал о нём каждый час.
Работа отвлекала слабо. Он механически делал капучино, улыбался, болтал с клиентами, но внутри всё сжималось.
На третий день он не выдержал.
Он знал, где тот живёт — та самая обшарпанная однушка, где они были, когда он донёс ему пакет с продуктами.
Он дошёл туда пешком, сжав руки в карманах, пытаясь придумать, что скажет, если тот откроет дверь.
Но... Квартира была пустой. Ни света, ни шагов, ни звуков.
Он постоял ещё пару минут, прислонившись к перилам. Потом ушёл.
***
В это же время. Кабинет Аяны.
— …и ты не ответил ему?
— Нет. Я просто ушёл. — Кадзуха уставился в пол. — И, если честно, это был худший день в моей жизни. Почти.
Аяна кивнула и мягко подалась вперёд: — Расскажешь по порядку?
Кадзуха медленно выдохнул.
— Сначала пара. Меня при всех размазали, типа “лентяй”, “разочарование”, “раньше был лучше”.
Потом… подруга написала, что не хочет больше со мной общаться.
И вишенка на торте — этот парень…
Он замолчал, глядя куда-то в угол.
— Он что-то сделал? — осторожно.
— Почти, — выдохнул блондин. — Он… Мы просто стояли. Он прижал меня к стене.
Не грубо. Просто… был очень близко.
И он… наклонился. Я видел, как он собирался меня поцеловать.
— А ты?
— Я испугался.
Я до сих пор боюсь.
Я не понимаю, что со мной.
— Это был кто-то знакомый?
— Да. Мы виделись пару раз. Он работает там, куда я хожу за кофе.
Он вроде… хороший. Но я… — голос стал тише. — Я ведь не гей. Наверное.
Просто… я не знаю. Мне кажется, он мне нравится. Но это… страшно.
— Почему?
Кадзуха нервно поёрзал на месте, сжал кулаки.
— Мои родители… если узнают…
Они... убьют.
У нас в семье даже слово “гей” нельзя говорить.
Это не обсуждается. Это позор.
А я… я даже себе боюсь признаться.
Аяна не перебивала. Сидела молча, давая ему выговориться.
Он не плакал. Но голос срывался всё чаще.
— Я не знаю, кто я. Я не хочу, чтобы он думал, что я играюсь.
Но я тоже не знаю, как жить, если я... если я правда что-то к нему чувствую.
— Ты не обязан знать прямо сейчас, — сказала она спокойно. — Тебе не нужно давать всему ярлык, Кадзуха. Ты просто чувствуешь. А это — уже честно.
Он медленно кивнул, будто впервые кому-то это сказал вслух.
Она перевела взгляд на доску с анонимными сообщениями.
— Помнишь, ты писал про “устал молчать, но не знаешь как говорить”? И тебе кто-то ответил?
— Да…
— Там есть ещё один ответ. Под твоим. Совсем новый.
Он поднял голову.
Аяна молча показала пальцем на лист. Новый почерк, аккуратный, ручкой.
> "Мне кажется, я делаю только хуже. Но я не могу не тянуться. Простите, что путаю вас ещё сильнее."
Кадзуха всмотрелся. Сердце глухо бухнуло о рёбра.
— Это... — он сглотнул. — Это снова он?
— Я не могу говорить, — мягко ответила она. — Но, может, вы оба ищете друг друга, даже если не знаете об этом.
Кадзуха долго молчал. А потом прошептал:
— Это точно не девушка?
Аяна слегка улыбнулась.
— Что, если не важно?
***
Он не знал, как оказался наверху. Просто ноги сами понесли.
Они не спрашивали.
Крыша здания, где находился кабинет Аяны, была пыльной и заросшей мхом в углу, но на краю всегда было чисто — кто-то явно приходил сюда до него.
Может, тоже думал о чём-то.
Или о ничем.
Он сел, свесив ноги. Ветер тянул за рукава худи, пахло пылью, вечерней жарой и дымом от дороги.
Кадзуха достал сигарету. Одну. Последнюю из пачки, забытой в рюкзаке. Он не курил часто — только когда совсем прижимало.
Когда грудная клетка сжималась до точки, когда голос внутри становился слишком громким.
Сигарета дрожала в пальцах, когда он поджигал её.
Огонёк дрогнул — как будто и он не был уверен, стоит ли загораться.
Он сделал затяжку. Медленно. Без спешки.
Смотрел на город внизу. Машины. Люди.
Суета.
Все куда-то идут. Все зачем-то живут.
А он? Он просто… тут.
Ему было 19. И он уже чувствовал себя уставшим.
— Кто, блядь, вообще это всё придумал? — выдохнул он в никуда.
Кому в голову пришла идея — родиться, учиться, терпеть, зарабатывать, влюбляться, ошибаться, страдать, и потом... просто умереть?
Это и есть жизнь?
Это и есть та самая “взрослая зрелость”, которую так нахваливали в детстве?
Он вспоминал начальную школу. Как его дразнили.
Он был не таким. Слишком мягким. Слишком тихим. Слишком… не тем.
— «Плачешь, как девочка», — передразнил он сам себя, горько ухмыляясь.
Мама тогда сказала: “Будь сильнее. Не обращай внимания.”
А папа просто молчал.
Позже он пытался быть как все. Прятал свою чувствительность. Прятал, что ему нравится. Скрывал.
Учился на отлично. Помогал всем. Был “удобным”.
И что?
Он остался всё тем же "слишком не таким".
Кому он нужен настоящий?
У него даже нет друзей.
Та, единственная близкая подруга — больше не хочет с ним общаться.
Родители бы отказались от него, узнай они хоть часть того, что творится у него в голове.
И теперь ещё он.
Темноволосый, слишком близкий, слишком непонятный.
Скара. Или как его там на самом деле.
Я не "голубой".
Но я...
Я не знаю, что со мной.
Кадзуха тяжело выдохнул дым в закат.
Возможно, всё это вообще бессмысленно.
Может, он не должен был рождаться.
Может, он просто сбой системы. Чужой.
Иногда ему казалось, что даже мир вокруг чувствует это. Что даже воздух не хочет его тут.
Что даже солнце заходит раньше, когда он поднимается на крышу.
Он посмотрел вниз.
Не слишком высоко. Но, может, и хватило бы.
Он не хотел умирать.
Он просто хотел не чувствовать.
Ни вины.
Ни страха.
Ни этой ебаной пустоты, которая сжирает его изнутри.
Он потер сигарету о бетон и встал.
Постоял.
А потом сел обратно. Просто… ещё на пять минут.
Он не знал, сколько ещё протянет.
Может, год. Может, день.
Но прямо сейчас — он всё ещё здесь.
И этого достаточно чтобы продолжать жить.
***
Скара не планировал сюда идти.
Но оказался на знакомой лестнице, будто ноги привели сами.
Он знал, что сейчас у Аяны — окно. Пара минут тишины между клиентами. Может, и для него найдётся время. Не как для пациента — просто как для человека, которому нужно... поговорить.
Он постучал дважды, не дожидаясь ответа, и толкнул дверь.
— Прости, не по записи, — пробурчал он, пряча руки в карманы. — Могу уйти, если занята.
Аяна обернулась от полки, где раскладывала папки.
— Райден? Нет-нет, заходи. У меня как раз перерыв, — она улыбнулась мягко, как умела только она. — Чай будешь?
— Если зелёный — то да. Чёрный — нет, от него потом весь рот в песке, — пробормотал Скара, плюхаясь на диван.
Аяна хмыкнула и ушла в соседнюю комнату.
Он остался наедине с её кабинетом — в меру уютным, в меру странным. Книги, доска с бумажками, стеллаж с кружками, искусственный фикус в углу.
Скара бросил беглый взгляд на доску.
Записка, которую он оставил, всё ещё была там. И рядом — та первая.
Но новых не прибавилось.
Он усмехнулся.
Наверное, анонимный "кто-то" просто больше не приходит.
На краю стола валился бумажный список — те самые записи клиентов по дням.
Скара не сдержался. Скользнул взглядом.
Никаких имён — только фамилии.
Но одна цепанула.
Каэдэхара.
Что-то неуловимо знакомое.
Он попытался вспомнить. Где слышал? Кто это?
Но в голове была пустота, как будто слово просто вертелось на языке, не давая смысла.
Может, сосед по паре? Или... кто-то, кого он знал раньше?
Дверь открылась, и Аяна вошла с двумя кружками.
— Остыл бы тут без меня, — усмехнулась она, ставя кружку перед ним.
— Спасибо. — Он принял чашку, обжёг пальцы, но виду не подал.
Они говорили минут пятнадцать ни о чём.
Про шумных соседей сверху, про кофе в их районе, про то, как один пациент однажды перепутал её дверь с кабинетом ветеринара.
Скара даже улыбнулся пару раз. И искренне — не через силу.
Но он не спросил о записках. Не упомянул фамилию.
Просто запомнил.
Каэдэхара.
На всякий случай.
Когда он вышел, в голове крутилась только одна мысль:
Если вспомню — будет поздно. А если не вспомню — себя потом не прощу.