❄
Адрес, который мне отправил в смс Чонгук, я нахожу не сразу.Машину припарковать приходится достаточно далеко, а после ещё минут семь идти по навигатору. Я знал, что в Манхэттене есть такой район, как Га́рлем, но никогда не бывал здесь особо, лишь проездом. Район этот не самый благополучный, здесь живут в основном афроамериканцы, ну и, по-видимому, корейцы. Многоэтажки и небоскрёбы, которыми усыпан Нью-Йорк, здесь заменяют невысокие трёх-шестиэтажные дома, кругом снуют люди без определённого места жительства, разношёрстные попрошайки, выглядящие весьма своеобразно, а ещё дети, много детей. Неужели общежитие Чонгука, о котором он говорил вчера, находится именно здесь?
— Эй, звезда, подай бродяге, — обращается ко мне бездомный, что сидит с торца одного из домов с облупившейся жёлтой краской. — Долларов сто, если не жалко.
В Америке принято помогать нуждающимся, особенно в пору перед Рождеством. В это время очень многие начинают заниматься благотворительностью, я не исключение, но таких наглых не люблю. Заглядываю в бумажник — внутри три купюры по двадцать долларов, сдача с зубных щёток, а больше и нет, я редко пользуюсь бумажными средствами, обычно картой. Отдаю ему всё, что есть, а он радуется, тут же в лице меняется. От былой резкости и следа не остаётся, видимо, не ожидал, что шестьдесят долларов перепадёт. Благодарит, а я, пользуясь случаем, уточняю о нужном мне доме. Он указывает направление, оказывается этот дом буквально через два на противоположной стороне улицы.
Как я вообще оказался в этом Богом забытом месте? Как меня только ноги сюда привели? А главное зачем? Я ведь даже на работу не поехал, отправившись по адресу из смс. Эйлин была поражена, а я соврал, сказав, что у меня важные дела. Какие вообще могут быть дела, когда у меня сегодня намечалось заключение договора с тем недовольным клиентом? В любом случае, у меня есть заместитель, он обсудит, а за мной дело не постоит.
Дом не похож на общежитие, скорее обычный, жилой, только даже без элементарной системы охраны — без домофонов. Прохожу беспрепятственно в подъезд, поднимаюсь на третий этаж. Стены исписаны граффити, а смешение странных запахов забивает нос. Пахнет гнилью, как в подвале, продуктами жизнедеятельности, а ещё рисовым супом и жареными грибами. Сочетание очень не очень. Нахожу нужную квартиру, нажимаю на звонок, но он не работает. Стучу.
— Вау, — Чонгук открывает дверь практически сразу. На его шее мишура, а в руках несколько кистей, перепачканных красками. — Ты всё-таки пришёл.
— Сам удивляюсь, но да.
— Проходи.
Квартира, в которой я оказался, не похожа ни на одну из тех, что я видел за свои тридцать два года. Здесь странное сочетание абсолютной нищеты и праздника. Да, праздника, ведь квартиру, как я уже понял, украшает к Рождеству Чонгук. Навстречу мне выбегает маленькая афроамериканская девочка, лет шести. У неё небесно-лазурные глаза, кучерявые и очень пышные волосы распущены, достают до плеч, на девочке штанишки в горошек, полосатый свитер с высоким горлом — не удивительно, ведь в квартире холодно. Я смотрю на неё, окончательно запутавшись, ведь теперь я совсем ничего не понимаю, а девчушка, тем временем, обходит меня три раза по кругу, будто Рождественскую ёлку, щурится, рассматривает.
— Я Моника, — наконец протягивает она мне свою руку. — Моё полное имя Шармоники, что переводится, как очаровательная, а мне захотелось сократить. Но очаровательной я осталась, так?
— Так, — киваю, улыбаюсь, пожимаю руку в ответ. Моника действительно очаровательная, я буквально тону в её ярко-голубых глазах, учитывая, что такое явление у афроамериканцев — редкость, и это является следствием мутации. Но как же красиво! — Ты настоящая принцесса!
Прыскает со смеху, машет своей ручкой, мол «да брось ты», а потом тянет меня за собой, в комнату. Стены здесь давно не видели ремонта, клочки обоев висят грустными лохмотьями, старая штукатурка на потолке осыпалась, батареи под слоем ржавчины. В комнате диван, шкаф со времён войны, стол и стул, на котором сидит кукла. У меня сердце сжимается от этого вида, ведь я тоже жил в детстве не богато, но не так, не настолько. Мы не были нищими, а здесь же всё кричит об этом. Возле окна стоит коробка с мишурой, к которой подбегает Моника, достаёт блестящее украшение и возвращается ко мне.
— Пригнись! — командует девчонка, а я не могу перед ней устоять. — Вооот так!
Она цепляет мне на шею ярко-красную мишуру, обматывает вокруг, делая украшение похожим на гавайское. Благодарю за такую честь, а она смеётся звонко и забирается ловко на подоконник, где уже орудует Чонгук.
— Поможешь? — обращается он ко мне, протягивая кисточки. — Хочу украсить здесь всё, решил начать с окон.
На одной стороне окна уже красуется весёлый олень Рудольф с красным носом из одноимённого мультфильма, а рядом с ним ёлка, большая ёлка с глазками и в красной шапке, украшенная разноцветными гирляндами. Нарисованными, разумеется.
— Помогу, — беру в руки кисти, чувствуя сейчас себя наполненным абсолютной радостью, такой, от которой в ушах звенит, а сердце трепещет. Я ведь любил в детстве рисовать, я даже дома окна разрисовывал точно так, как сейчас это делает Чонгук. — Есть план по нашему художественному произведению?
— План один — что умеешь, то и рисуй, — отвечает Чон. — Олень вышел недурно, согласись.
— Весьма, — я ополаскиваю кисть в стакане с водой, обхожу Чона с другой стороны и приступаю к своему рисунку.
— Что это будет, Тэхён? — спрашивает Моника, а я зависаю. Я ведь не представлялся!
— Скоро узнаешь, голубоглазка, — набираю красную краску на кисть и ставлю на её носике крупную точку, прям как у оленёнка с рисунка. Оленёнка… Чонгук ведь тоже напомнил мне это милое животное, а теперь и сам нарисовал себе подобного! — Расскажи-ка, а откуда ты знаешь моё имя? Неужели Санта шепнул?
— Дааа, Санта по имени Чонгук, — смеётся Моника, достаёт из кармашка штанов маленькое зеркальце, любуется своим отражением, она ведь теперь тоже похожа на оленёнка!
— Вот как? — перевожу взгляд на Чона. — Ты был настолько уверен, что я приеду, что обнадёжил ребёнка?
— Я был уверен, — кивает, задумчиво выводя на стекле узоры. — Я знал, что ты приедешь.
— Самонадеянно.
— Совсем немного.
Хмыкаю и приступаю к рисованию. Для начала намечаю сугробы, красивые, завивающиеся, слегка отдающие голубым, прям как глаза Моники. В сугробы втыкаю рисую два огромных леденца классического красно-белого цвета, в форме буквы «J». Такие леденцы — один из главных символов Рождества. Некоторые считают, что «J» — первая буква от имени Jesus. Другие думают, что такая необычная форма конфеты символизирует форму посохов пастухов, которые первыми пришли посетить новорожденного младенца. В любом случае, смотрятся они ярко и уместно!