Истории четырех океанов

Посвящается моему мужу

Евангелина

Морская гладь переливалась десятками оттенков. Туман, спускаясь с гор, ласково наступал на вершины деревьев, которые едва оделись в свои зеленые нарядные шали из снега. Чистые воды волн, словно играя колыбельную камням, раз за разом накатывали на берег, не торопливо сбегая пеной обратно.

Камни такие разные, но такие одинаково отточенные и просоленные, лежали идеальным пазлом, и с высоты пирса на них было смотреть одно удовольствие. Эти камни будто Ее мысли. Такие разные. По форме. Цвету. На ощупь. Но такие нужные друг другу. С каждым накатом волны они блестели на солнце, выпячивая еще больше свои просоленные бока. Так и внутри ее головы какие-то слова и фразы словно кричали: мы достойны твоего внимания, мы сверкаем ярче остальных.

Словить себя на мысли, что Она стоит голыми ступнями в воде удалось не сразу. Ей так хотелось прочувствовать самой этот холод, начиная с кончика мизинца. Захотелось, чтоб волна накрыла ее татуировку в виде черепахи на ноге, медленно тянущую звезду на своем хвосте.

«Ты сможешь!» — кричало море изо всех сил, успокаивая и вселяя свою бездонность и спокойствие. После долгой разлуки оно хотело говорить, оно хотело новых строчек, а у нее уже не было сил сдерживать этот клубок запутанных идей и мыслей.

Туман опустился ниже, он едва касался синих вод и жадно пил их. Море ликовало все больше, горизонт его вод сливался с небом в идеально переходящие оттенки одной морской палитры. Ветер, раззадоренный наступающим вечером, отрезвляюще обнимал за плечи, закрадывался под подол одежды и поднимал мелкие капли.

Когда она перестала чувствовать холод, ноги уже не слушались, они шли дальше по пузатым камням под прозрачной водой.

«Ты сможешь. Это твое начало.»

Со стороны дороги уже несколько раз настойчиво слышались автомобильные гудки. Водитель такси, словно двенадцатый удар курантов, вырывал из этой сказки. Напоминал про счетчик, время, начинающийся дождь, а может, ему просто было скучно и тоскливо вот так наблюдать за какой-то безумной, которой захотелось походить босой по берегу моря 31 декабря.

Наверняка все его мысли уже были в подсчетах: сколько он сегодня выполнит заказов, останется ли ему праздничный салат и где он встретит заветный бой часов. Пару раз он тоскливо поглядывал на волны. Вспомнил, как четыре года назад провел замечательный семейный отпуск, с заветными утренними 6-7 часовыми подъемами, дневным сном, вечерней прогулкой всем семейством по маленькой набережной курортного поселка, на которой ютились все его заведения. Как дочери таскали ему ракушки со стеклышками, а он носил маленькими ведерками воду для их замков, которые сам же и строил. Как они визжали, когда, выходя из моря, он забрызгивал их водой. Как их маленькие ножки бежали по песку, заливаясь хохотом и визгом, а потом этот песок скрипел у них на зубах, когда они поглощали кукурузу. Как жена, прикрывая лицо огромной полой шляпы, бурчала, что она только что намазала тело кремом для загара, а песок прилипает к ее только что подрумянившимся бокам. Как лучи закатного солнца отражались в ее глазах, и морщинки в уголках глаз улыбались каким-то умиротворением....

Вдохнув просоленный воздух, он вспомнил, как в последний вечер этого отпуска жена, уложив детей, вышла на веранду. Плотно прикрыв дверь в комнату девочек, виновато опустив глаза, мяла что-то в руках, а потом заплакала. Не сказать, что именно так он представлял себе завершение отпуска. Но то ли соленый воздух, то ли южный ветер, то ли шум раскатистых волн в дуэте с чайками, — но именно тогда они приняли решение, из-за которого в его жизни появилась необходимость еще одной работы и еще одни маленькие ножки, которые радостно бегут навстречу, как только он приходит домой. Жена по-прежнему вытирает мокрые руки о передник, встречая его у дверей. Трое малышей наперебой рассказывают о своем прожитом дне, пока накрывается стол. И уголки ее глаз все так же нежно и ласково улыбаются при встрече с его глазами.

Вспомнив про них, он ощутил, как губы его растянулись в улыбке, а где-то в районе солнечного сплетения стало так тепло и хорошо, что он, готовый было уже крикнуть, «Пора в путь!», остановился и дал девушке на берегу спокойно нашептаться с камнями и наговориться с морем. Кто знает, может ей море тоже принесет хорошую весть.

«Да, пора в путь. Денег хватит только в одну сторону. Да еще это ожидание надо будет оплатить», — проносилось у нее в голове. Но безмятежность и спокойствие предновогоднего моря не отпускало ее. Надо еще столько всего успеть. В голове она еще лелеяла мысль, что проведет этот странный год, полный неожиданных поворотов, разочарований, предательства и неуверенности, в кровати, успеет включить новогодний фильм, откроет шампанское и, возможно, даже успеет загадать и сжечь на бумажке желание.

Как наивна она была — человеческое коварство и подлость не знает предела.

Уже сидя в машине, проникшись к таксисту только лишь за его молчаливое ожидание на берегу, она вдруг решила спросить, какие у него планы на вечер. Объяснив, что у нее есть определенная сумма денег, за которую ей нужно найти водителя, готового отвезти и привезти их с сестрой на мероприятие в другой город, и что есть все шансы успеть до боя курантов, но можно и не успеть.

К ее удивлению, водитель согласился, и они обговорили, куда и во сколько надо приехать, дальнейший маршрут, и что предоплату она дать не может, так как сама получит деньги только после мероприятия. Сама бы она ни за что не согласилась на такие условия. Возможно новогоднее чудо все-таки случится с ней?

На душе моментально полегчало. Страх безответственности перед людьми, своя репутация и чистая совесть были частично спасены. Безумный день, начавшийся еще вчера подходил к своему экватору, а ей казалось, пролетело полгода. Меньше 10 часов назад она, после очередной выходки, собрала остатки силы воли и самолюбия, оборвала длительные, садистские отношения, в которых изначально была стерта грань между рабочим и личным, и шагнула в бездну и безысходность. Засыпая на короткий сон, она была уверена, что после пробуждения поедет к родственникам и встретит спокойно первый за последнее десятилетие новый год в кругу семьи. Утренний телефонный звонок от бывшего партнера изменил все планы. Без приветствия и довольно в жесткой форме ей напомнили, что у них есть определенная договоренность. И хоть лично договор так и не был подписан, он непременно приложит все силы, чтоб устроить ей «веселую» жизнь, если мероприятие не будет проведено. А также напомнил сумму неустойки в случае отказа.

Надежда закончить этот год «как все» умерла вместе с этим звонком. Через полчаса Она уже ехала в такси на место, проверить площадку и попутно обсуждала с напарницей, как им быть.

На площадке она также быстро решила все формальные вопросы и, остановившись на пятнадцать минут у моря, поехала обратно.

Время было обеденное. Въезжая в город, она вдруг поняла, что сейчас будет проезжать практически мимо его дома. Быстро набрав номер, в надежде застать его, вспоминая вчерашний разговор о времени сборов, она услышала знакомый сонный голос.

— Ты скоро выходишь? — и не дождавшись ответа, добавила, — Сделай, пожалуйста, пару бутербродов, со вчера ничего не ела. Бужу ждать на нашем месте, — сказала она и указала дорогу таксисту.

Рассчитавшись, она обменялась контактами с таксистом и уточнила время, затем закрыла дверь машины. Вытащила из сумки его подарок, который хотела подарить еще вчера.

Быстро проглотив пару бутербродов на автобусной остановке, они сели в маршрутку. За короткое время по пути, она подарила ему кольцо «Спаси и Сохрани», чмокнула в щеку с дежурным «с наступающим!» и вышла на своей остановке. Она не хотела спрашивать, ни что было вчера после ее отъезда, ни что он думает по этому поводу. А еще не хотела говорить, как жизнь ее боднула в очередной раз, как сегодня ей будет тяжело. Как будет не хватать его, потому что она собиралась уйти из компании. Сразу же после нового года. Хотела под бой курантов написать ему, что сделала выбор. Что не хочет больше начинать новый год отношений с другим. Что хочет попробовать дать шанс им.

Его не будет дня два, а может и три, а ей сегодня еще надо использовать весь свой потенциал и решить, как жить дальше. Как за следующие две недели найти сумму, которую она должна была получить за эти три дня, на оплату последнего года своего обучения, чтобы избежать отчисления. Сумма была не огромная, но в новогодней кутерьме найти ее быстро было нереально. Можно занять у родственников, но этот вариант был самым последним и не наилучшим.

В условленное время машина была на месте. Она с напарницей отправились в другой город на работу, прихватив бутылку шампанского на обратный путь. По радио играла одна из любимых песен. Тихо, фоном. В машине было тепло, за окнами валил снег. Зимние сумерки, когда зажигаются первые фонари на дорогах, а прохожие быстрее бегут по тротуарам, скользя по переходам, постепенно пустеющие улицы, мигающие гирлянды на окнах, стоящий в воздухе задор и веселье. Дух приближающегося нового года, казалось, передавался даже через стекла машины. В свете фонарей ее только что перекрашенные светлые волосы отливали шоколадным блеском. К этому цвету она не успеет привыкнуть, потому что скорее всего перекрасится скоро обратно. Но, как истинная женщина, она начала новую жизнь и новый год с новым цветом волос, пусть не таким уютным, но зато теплым и с красивым названием «мокко».

Он прислал СМСку, что тоже выехал. Что ее не хватает, и что все только и говорят о ней. Она ответила, что не хочет этого знать, и что хотела бы по-другому встречать этот год.

На месте они оказались вовремя. Разобрав вещи, она стала ждать начала, которое, естественно, сдвинулось на полчаса, потом на сорок пять минут. Каждый раз, выходя курить на улицу, она извинялась и пыталась объяснить таксисту специфику работы, на что получила уверенное и мкое: «Все нормально». После этого она больше не донимала бедного мужчину своим беспокойством. Решив просто докинуть немного денег, к прежде оговоренной сумме. Ближе к началу, уже было ясно, что плану встречать новый год дома с фильмом и пузырьками в стакане не суждено сбыться. Но разве она не понимала, что так и будет?

После вчерашнего скандала, если уж ломать кости, то все сразу. Она даже в глубине души радовалась, что все так. Обратно вернуться желания даже не было, рубить было необходимо сразу и быстро. Эти отношения с самого начала были неправильные, а потом после первой громкой ссоры и первого признания в любви от другого, год назад все вообще настолько запуталось, что можно было снимать сериал. И вот вчера у веревочки нашелся конец. Сейчас на морозном воздухе, конечно, внутри болело. Было досадно, обидно, но вполне предсказуемо. Все люди бояться перемен. Особенно те, кто громче всех их призывает. Сразу находятся тысячи причин передумать. А в голове прокручиваются сценарии различных «а если». И вот ты, секунду назад готовый совершить свой выбор, изменить жизнь, повернуть русло судьбы, уже готов извиниться. Взять свои слова обратно. Пойти еще на более унизительные уступки, лишь бы ничего не менять, ни к чему новому не приспосабливаться.

Вместо обещанных десяти вечера, в обратный путь они отправились ближе к полуночи. До нового года оставалось каких-то полчаса, до дома было около 100км. Слезы катились по щекам, сжимая в руке конверт с гонораром, она понимала, что здесь едва хватит заплатить за работу таксиста, не говоря даже о своей доле. Денег оплатить работу напарнице тоже практически не было. Эта сволочь, не только вчера настроил против нее заказчика, (хотя мог выдумать сказочную историю, на которые был мастер, и в нее бы без проблем все поверили, и освободил бы ее от необходимости этой поездки), но и решил унизить ее окончательно, забирая «процент директора». Он прекрасно знал расценки на услуги такси в новогоднюю ночь, знал, что этих денег в конверте едва хватит только таксисту.

Еще вчера были совершенно другие планы на день, месяц, жизнь. Еще вчера, она уже сегодня должна была положить себе в карман уверенность в очередном годе обучения, о заключительном годе, когда наконец-то получит диплом по той профессии, о которой всегда мечтала, и сказать «прощай» этому коллективу. Этому человеку и такой жизни.

Еще вчера, она беспечно покачивала ногой, набирая текст СМСки ЕМУ, что скоро уходит и что предчувствует, что новый год станет волшебным и принесет перемены. Но какие перемены? Или так и должно было случиться?

Они два месяца не были близки. Но уже два года он держал на коротком поводке. Все чаще вел себя ничтожно. А она играла роль жертвы, считая такие отношения вполне сносными.

Еще вчера она подумала, что этот год она провела с другим и морально и физически больше, чем с тем, кто смеясь и держа ее за талию, злобно прошептал в ухо: «Кому ты пишешь?» — сбросил пепел с сигареты ей на голову. Она отчетливо запомнила, как спокойно и холодно убрала его руку. Как внутри бешено колотилось сердце. Как отряхнулась и со всей силы ударила его по щеке и закрыла дверь за собой.

Да, она знала, что он всегда был таким. И когда-то ее и зацепила эта непредсказуемость, это бунтарство, этот взрывной темперамент, а потом засосало как снежный ком. Но закрывая дверь в буквальном смысле, она ожидала и боялась, что он может броситься за ней. Хотя наличие еще четырех ребят, которые явно его бы задержали, ее успокаивало. Она закрывала дверь и в переносном смысле. Конец рабству. Стокгольмскому синдрому. Конец этому мазохизму. Конец этим изначально неправильным отношениям.

Еще вчера она знала, что он этого так не оставит, он захочет отомстить, как любой слабый мужчина.

Она прокручивала эту сцену и уже не стеснялась слез, уткнулась в плечо рядом сидящей подруге. Та поняла все без слов и сказала:

— Главное, чтоб хватило оплатить такси! Мне отдашь потом.

Она взяла в руки телефон и написала Ему. Полное горечи и обиды сообщение. Вылив на него по привычке все без остатка и фильтра. Зная, что он рядом с тем человеком.

В ответ пришло только три слова «я с тобой». Увидев время на часах, она попросила водителя остановиться. Без пяти минут полночь.

Где-то вдалеке раздавались звуки салютов, а небо над морем озаряли разноцветные огоньки. Указатель всемирно известного детского лагеря был хорошо подсвечен. Он был выкрашен во все цвета радуги. Они пили шампанское прям из бутылки, плакали, поздравляли друг друга с новым годом. Даже обняли на радостях водителя такси, хорошо он только доставал телефон позвонить жене и поздравить ее с новым годом.

Именно тогда, там, на берегу моря, с шампанским в руках, рядом с разноцветной стелой она поняла, что сейчас хотела бы быть только с ним. Молча вдыхать этот морской ночной воздух, загадывать желание, смотреть на море и цветные огни.

То ли холод, то ли магия двенадцати часов, то ли перенесенный стресс, но шампанское очень быстро закончилось. Они сели в машину, немного захмелев и хохоча. У женщин, как и у маленьких детишек, всегда же так от слез до смеха один шаг.

Уже у самого города им пришло гениальное решение в голову, что жизнь-то продолжается, и надо все-таки приехать и отметить новый год. И в этот момент зазвонил телефон. Это был ее троюродный брат. Из тех, кто всегда поздравляет с праздниками, и к которому никогда не обращаешься с просьбой, хоть точно знаешь, что он ее всегда выполнит. Они редко виделись, хотя и жили на одной улице последние несколько месяцев. Неожиданно для себя, она вдруг спросила напрямую, где он и с кем празднует, и не будет ли против, если она приедет с напарницей. Тот нисколько не удивился и сказал куда ехать. Новый год был спасен.

Добравшись домой ближе к утру, она констатировала факт, что не смотря ни на что они сегодня не только выполнили условия словесного договора, «отработали» последние долги бывшему директору, встретили новый год на берегу моря (можно ведь и так посмотреть на ситуацию), но еще и неожиданно попали в веселую компанию, где были не только сытно накормлены, но и даже получили подарки.

Засыпая утром, она поняла, что рана уже не так болит, но год начинается интересно.

Закрывая глаза, на экране было одно сообщение: «С новым годом!». Из последних усилий прочла она и закрыла крышку телефона.

Спала долго, спокойно и без снов.

Первое января по традиции они отмечали семьей. Писать ему было без толку: он либо спит, либо не в состоянии будет ответить. Да она и не хотела ни писать, ни думать, ни плакать. И ничего больше знать о том, что уже для нее прошлое, она не хотела!

Одевшись в растянутый старый свитер цвета фуксии, она не узнавала себя с новым цветом волос в зеркале. А еще казалось, что за эти два дня она накинула пару лет и сбросила пару килограмм. Придя к выводу, что если оставит этот шоколадный оттенок, ей придется поменять половину гардероба, а финансов на это сейчас никак не выделить. Решение вернуть привычный цвет волос пришло сразу. Однозначно было бы легче жить в мире, где краска для волос решала бы проблемы.

Помогая убирать со стола, она в этот раз не сопротивлялась родительским коробочкам и баночкам еды с собой, брала все, что ей давали. Уверяла мать, что никак не может остаться. Ей надо в свою квартиру, где ждет пес, который итак, приготовил сюрпризы везде от радости одиночества.

Транспорт к вечеру проснулся вместе с горожанами, и домой она ехала в пустой маршрутке, уповая лишь на то, что водитель к девяти-то вечера успел отрезветь. Судя по тому, как в ее городе ездит общественный транспорт некоторые постоянно употребляют.

Пес сидел под дверью. Она закинула сумки и, схватив поводок, они вместе выбежали во двор.

Конец первого января всегда имеет какое-то отрезвляющее воздействие. Новогоднее веселье подходит к концу. Кутерьма, закружившая ее на одни долгие сутки длинною в три дня, казалось, закончится сегодня до полуночи.

Она ляжет в кровать, в своей маленькой квартирке в общежитии и спокойно уснет.

Но на деле все оказалось по-другому: внезапно накатила жалость к себе, пустота квартиры, одиночество, страх перед неизвестностью нового поворота в ее жизни, осознание всего происходящего за последние дни, унижение, обида, чувство, что ее использовали.

Долго крутясь и вытирая слезы об подушку, заснула через пару часов. Верный пес медленно и практически бесшумно спрыгнул с кровати, стоящей напротив, и подошел к ней, ткнул своим носом в плечо и, залезая к ней на кровать, уткнулся мордой в колени.

Конечно, она вытолкнула эту довольно тяжелую задницу с обрезанным хвостом от своего лица, и тогда пес закинул передние лапы и морду на кровать и своим теплым носом уткнулся ей в зареванную щеку. Обхватив его за шею с длинными ушами, она потянула его к себе, и обняла. Вот, кто был самым верным на свете. Вдвоем они уснули до утра.

До конца недели она решала самый главный вопрос, даже два — где взять деньги на учебу и где срочно найти работу. Начало января не самое лучшее время брать кредит, ни у друзей, ни в банке. В последний она таки сходила. Казалось, даже работник кредитного отдела пожалел ее, узнав размер официального дохода. Получив отказ в банке, жалость к себе накрывала новой волной.

Откладывать она не умела. Всегда жила сегодняшним днем. За что ей жизнь и преподнесла новый урок.

До конца срока выплаты оставалось несколько дней, занимать просто так у родственников она не могла поэтому решилась на отчаянный шаг. Уехать заграницу. Чтобы найти срочный контракт, пришлось поднять все старые связи. Ничего ее тут больше не держало, а разобраться в себе лучше всего было вдалеке от дома.

Прошло всего полдня, и на расставленные сети поступило предложение. Оно было идеальным. Три месяца. Три месяца это не срок, это приехать и уехать, даже не осознать. Но три месяца вдали от больного прошлого, три месяца проветрить голову и развеяться, понять свою внутреннюю мотивацию, заработать на учебу и пару килограмм новых шмоток — да об этом можно было только мечтать! Она сразу дала согласие и готова была ехать обсуждать все детали.

Сразу показалось, что не все так потерянно в этом, едва начавшемся году, что воздается за страдания. Но все было бы слишком приторно и сказочно, если б было именно так, как предполагалось вначале.

Сначала сдвинулся срок отъезда с февраля на март, а потом и вовсе конкретна дата перестала существовать. Затем начал увеличиваться срок самого контракта, сначала четыре, потом пять, а потом и все восемь месяцев.

Она могла поехать только на три, иначе не успела бы к установочной сессии. Это был ее самый весомый аргумент и вроде бы действенный.

Покончив с одним вопросом еще до Рождества, она тут же решила удержать удачу за хвост и найти какую-нибудь подработку с живыми деньгами пока не уедет. С этим оказалось сложнее.

В начале января либо временной работы не было, и все были до середины месяца на каникулах, либо она была, но попасть на нее было нереально.

Нет, с нее не упала бы корона пойти мыть посуду, или полы. Когда хочешь есть, гордость и самолюбие плохая диета, так и помереть же можно. Просить деньги у матери она больше не хотела.

Знакомая предложила раздачу листовок на улице, самая низкооплачиваемая фирма. Но выбора не было, и она согласилась. Она стеснялась раздавать листовки на улице. Еще с детства спокойно относилась к любой работе: чистить коровник, собирать сено, продавать семечки, мыть машины.

Но она никогда не работала официанткой, потому что внутренняя женщина-катастрофа переплачивала бы в два раза больше заработанного за разбитую посуду, никогда не работала уборщицей и никогда не раздавала листовки. Самые лютые морозы января, февраля и немного марта четыре дня в неделю по пять часов в день она стала раздавать листовки на перекрестке перед овощным рынком.

В первые же несколько дней она нашла общий язык с уличными торговцами, которые работали рядом. Следуя их советам, она отыскала в закромах родительской кладовки свои школьные сапоги на высокой платформе: чем выше от земли, тем теплее. Носила с собой картонку, которую стелила под ноги, надевала некрасивый, но длинный пуховик, отказывалась от утренних рыночных «сто грамм» для согрева и много болтала с продавщицей чулок и носков, которая рассказывала истории из жизни. И каждую зарплату брала у нее пару носков, которые «как своей» продавали чуть дешевле остальных.

У продавщицы было все, как у всех: двое детей, один подросток, второй вот-вот школьник, муж «козел» и не очень любимая работа. Каждый день она начинала свой рассказ со словами: «Ну ты представь, что вчера мой козлина опять учудил». Все шутки были про святость восьмого марта, не вынесенный мусор, непоколебимость правильности ее решений, искреннее сожаление, что дни матриархата давно прошли. Через день — дежурная фраза про развод и девичью фамилию, и много других историй и жизненного опыта, которые можно было намотать на ус в случае, если и в ее жизни случится такой же «муж-козел».

Именно поэтому она и решила рассказать все абсолютно чужому человеку. Через полтора месяца она уедет, и, скорее всего, больше не встретит эту женщину никогда. Это было подобно исповеди. У нее-то в жизни, оказывается, уже был такой «козел», но только продавщица семнадцать лет так живет, а она, слава Богу, легко отделалась за два года.

Но главным было то, что ей можно было выговориться. Без осуждения, без имен, без масок. Как есть. Время шло быстрее, когда было с кем поговорить, всегда можно было прикрыть спину, если уходила раньше, или опаздывала — продавщица всегда подтвердила бы проверяющему, что девочка тут была, работала, и вот только что с ней разминулись.

Потом, спустя два года, когда проверяющей стала она, именно в эту точку ездила специально, чтобы проверить работника, в надежде встретить эту женщину. Но тогда ее уже не было. И она еще раз убедилась в том, что все люди проходят с нами определенный путь, и встречаются на нем ровно тогда, когда нужны больше всего. У кого-то срок пробыть рядом всего полтора месяца, у кого-то несколько лет, а у кого-то — всю жизнь.

С ним она встретилась на Рождество. Он пришел в гости с огромной миской жаренного картофеля и куриной голени, а также с двумя мягкими игрушками. Для нее и для ее сестры. Но последней он почему-то в подарок выбрал белого и пушистого медвежонка, а ей придурковатого и смешного ленивца из известного мультика. Интересно, она что на него чем-то похожа, или это намек? И почему ленивец-то?

Когда он снял шапку с капюшоном, захотелось присесть. У входной двери стоял некогда кучерявый и длинноволосый мужчина, сверкающей своей девственно голой черепушкой ярче лампочки над собственной головой.

Первый шок сменился хохотом, потому что удивить своей новой прической хотела именно она. И когда они с сестрой уже дошли до стадии «смех сквозь слезы», он напомнил, что на улице холод и принесенное им блюдо, итак остыло по пути к ним.

К концу вечера разговор естественно дошел до предновогоднего инцидента и всех вытекающих последствий, но и это было ничего, если бы он не позвал их с сестрой в кино. Не ЕЕ одну, а ИХ. Что ее больше в тот момент зацепило, она так и не знала: то ли что вспомнили все эти сложные дни, то ли что она позволила себе наконец-то выплакаться, то ли что он же испытывал чувство к ней, все это знали, и она и сестра, но зачем же он позвал их обеих?

Ревность залилась в и без того запутанные мысли и она гордо поджав губу отказалась, думая, что сестра последует за ней. Но ошиблась.

На следующее утро они пошли на «длинный и скучный фильм про синих человечков с другой планеты» по версии сестры и «офигенный новый фильм Кемерона» по версии его.

С середины января у нее началась подготовка к отъезду, который сначала был назначен на первую половину февраля. Поэтому она решила не прекращать новогоднюю кутерьму и плавно перейти в отходные вечеринки, лишь бы трезво (и в прямом и переносном смысле) не думать о том, что же делать и как быть. Пока нужно было дожить до середины февраля, сесть в самолет, наконец-то там выспаться. А потом уже можно будет и подумать.

Много информации предстояло выучить. Необходимо было решить вопросы с учебой, найти, кому оставить пса и квартиру, и многое другое по мелочи.

Две недели после их встречи и неудачной попытки сходить в кино не прошли, а пролетели в суматохе. О том, что уезжает, она гордо заявила ему, выстрелив в ответ на его внезапную лысину. Кроме этого, и стрелять было нечем — новый цвет волос он так и не оценил. Во всем остальном он знал ее лучше кого бы то ни было. Получился ли нужный эффект она не поняла, все испортило это дурацкое приглашение в кино.

Все случилось в воскресенье. Вечер подходил к концу. На часах было уже за полночь. Но у них все еще продолжалось воскресенье. Оно закончится только тогда, когда за невидимые ниточки потянет усталость и дремота, и тяжелые веки сомкнутся в сладком сне, а не когда часы отчеканивают четыре нуля, холодно и сухо оповещая о начале нового дня. Январская вьюга выла дуэтом с несколькими бездомными собаками за окном, то ли сочувствуя им, то ли пугая очередной холодной ночью. Одиночные звуки проезжающих машин становились все реже.

В квартире пахло сигаретным дымом и макаронами.

Распитая бутылка вина стояла на полу, пытаясь спрятаться за ножку стола, виновато выглядывая и просвечивались под лучами включнного торшера.

— Наверное, пора спать, — сказала она и щелкнула выключатель.

По тяжелому вздоху поняла, что он хотел еще что-то сказать, но не решался.

«Еще один шанс ускользает в эти секунды», — пронеслась мысль в ее голове. И, возможно, это был последний их шанс, хотя далеко не единственный. Но все предыдущие уже были в прошлом.

Что стало решающим в тот момент, не известно. Билет на поезд, подписанный контракт, полтора года отношений на грани, морозная январская ночь, вой собак или очередной приступ жалости и одиночества к себе? Чувства, кипящие внутри нее, сдерживать которые уже не было силы. Алкоголь, который пульсировал по венам и придавал решимости, совсем немногим своим количеством он легко помог исчезнуть страхам и взять верх эмоциям над разумом. Красивый и идеальный парень, давно питавший к ней чувства, что лежал всего в двух метрах от ее кровати.

Но она набрала полную грудь воздуха и на одном дыхании едва слышно произнесла: «Кто-то обещал быть моей личной грелкой».

Все. Вызов был брошен. Вызов. Или жребий. Как там говорил ее любимый Цезарь. Все умолкло в следующую минуту.

Он ничего не сказал. Просто через мгновение она почувствовала, что он уже рядом, и от первых прикосновений по телу пробежал ток...

«О, Боже, что я делаю?!» — пронеслось в голове, но его губы жадно впивались в ее шею, спускаясь ниже...

За окнами начинался рассвет, она не хотела засыпать. Она боялась утра понедельника и не знала, чем все это закончится.

Но пока, под покровом тьмы, в его крепких объятиях можно было выдохнуть, почувствовать себя живой и наконец-то забыться сном.

Так начинался двадцать третий день января. День, когда ее вселенная перевернулась с ног на голову...

В девять утра ему надо было подменить кого-то в магазине, и, поспав несколько часов, он ушел. Она занялась уборкой квартиры — лучшее средство, чтобы отвлечь мысли — это внезапный и основательный «синдром Золушки».

Но, выдержав паузу в три часа, не удержалась и все-таки набрала его номер. Он не отвечал.

Спит, подумала она, слишком хорошо знавшая его к тому моменту. Одевшись красиво, почему-то захотелось выглядеть именно красивой, устранив с помощью косметики следы не очень свежего вида, она решила поехать у нему и развеселить.

Знала, куда ехать лишь в общих чертах. Он сто раз рассказывал про магазин, но все вытеснили вчерашние воспоминания.

Выход из ситуации она нашла быстро — набрала номер его мамы, с которой говорила за последний месяц второй раз в жизни. Первый раз был, когда она ехала вручать немного перебравшего на новогоднем корпоративе сына, который, между прочим, ей этого до сих пор так и не простил.

Конечно, он спал, опустив голову на руки как школьник за партой, а в наушниках играла музыка. Она еще несколько минут рассматривала его, тихо присев на стул напротив, и не могла понять, что произошло? Почему сейчас она смотрит на него совершенно по-другому? У нее и раньше были отношения, а уж тем более секс на одну ночь. Но она почувствовала еще тогда, засыпая в его объятиях, что это не просто одна ночь. Это не просто финиш полуторагодовалых дружеских отношений. Она почувствовала, что под кожу попало новое ощущение, новый приток крови. Но она отгоняла эти мысли, потому что в ящике стола лежал подписанный на шесть месяцев контракт, а мужчины, как известно, ждать не умеют. Даже три месяца, которые собиралась там пробыть.

Она не могла понять, что это было вчера? Жертва? Отчаяние? Порыв? Безумие? Желание? Алкоголь? Судьба?

Она смотрела на этот уже отросший ежик черных волос, рука сама потянулась провести по ним. Жесткие кончики нежно щекотали ладонь, вытягивая из памяти некоторые ощущения вчерашней ночи.

Как сейчас себя вести? Как посмотреть в глаза? Понравилось ему? Оправдала его ожидания? О чем он вообще думает? Ну и самый страшный вопрос — а дальше что?

Она достала из его ушей наушники и позвала по имени.

Проснувшись, он улыбнулся, и одно это уже придавало уверенность.

— Ты тут давно?

— Достаточно, чтобы успеть выбрать себе кофточку и штору!

— Будешь чай с чем-нибудь? — потягиваясь, спросил он.

— Да, с утра ничего не ела!

За ним закрылась дверь, она ставила чайник и искала чашки, а он ушел в соседний магазин купить что-то сладкое.

Она не хотела задерживаться, но и как узнать, что он думает по поводу вчерашнего, а главное узнавать ли?

Выпив чай и обсудив планы на день, они поняли, что сегодня и завтра у каждого запланированы свои репетиции и встречи. Она ушла, пообещав позвонить.

На сердце все еще было волнение. Когда-то давно, уяснив одну вещь, что порой лучше сделать и жалеть, чем наоборот, она просто приняла тот факт, что они провели ночь вместе. Она не хотела давать мыслям ход, поэтому лучшим средством после уборки была отличная тренировка и долгий сон.

Следующий вечер она провела с близкими подругами, где, естественно, не удержавшись, рассказала им, конечно, по секрету, как это всегда бывает у женщин, что произошло и что совершенно не знает, как поступить дальше.

Одна приняла новость скептически, а другая порадовалась. Советы были противоположными. Это еще больше расшатало внутренний маятник, прошло двое суток, а он так и не звонил. А у нее не было повода. Нет, повод позвонить ему ей не нужен был никогда. Никогда. До позавчерашней ночи.

Уже по дороге домой, ей пришло от него сообщение: «Почему-то не могу выкинуть тебя из головы. Постоянно только о тебе и думаю».

Открывая входную дверь, она молча взяла поводок, загадочно улыбнулась своему псу и долго-долго смотрела в экран телефона, думая, что же ответить. Написала в ответ одно лишь: «Приезжай».

Эта ночь была совершенно другая: нежная, раскрепощенная, чувственная, романтичная. У нее в квартире еще не было ни компьютера, ни интернета. Был только старый маленький телевизор, показывающий всего три канала. Карта памяти телефона вмешала не так много песен, и уж тем более, учитывая предыдущие события, плейлист был составлен совершенно по-другому.

Одна единственная медленная мелодия, служащая саундтреком к известной в том время саге играла раз за разом. Став лейтмотивом их отношений, таких ночей. Когда их души сливались в один большой казанок и нежно томились на медленном огне, обильно посыпались приправами, нежно и аккуратно перемешивались и сливались каждой своей частичкой в одно единое целое.

А после они слушали музыку из его плеера, каждому доставалось по одному наушнику, и этого было достаточно. Он любил засыпать с музыкой, а ей всегда давил на ухо неудобный и твердый кусок пластмассы. После того, как он засыпал она вытаскивала их и выключала плеер.

Так она стала слушать его музыку. А он ночевать в ее квартире.

Они ходили в кафешки, в гости к друзьям, иногда просто гуляли по городу, не держась еще за руки. Расстояние между ними было настолько ничтожным, что ее пальцы периодически цеплялись за его. Везде и со всеми они вели себя также, как и прежде, как старые добрые друзья. И только в ее квартире все было по-другому.

Практически каждый вечер он приходил к ней и оставался до утра.

Иногда он жарил ей курицу в четыре утра, а она курила в форточку. Иногда с утра они завтракали одной напополам лапшой быстрого приготовления, а то и вовсе не завтракав, быстро выбежав с собакой, она убегала на репетицию, оставляя ему смешную записку, чаще целую, но иногда половину лапши и второй ключ.

У нее могла уже закончиться репетиция, или быть переделанными куча дел, а он только просыпался и всегда писал ей сообщение — «доброе утро» — сколько бы времени не показывали часы.

Так было два месяца.

Про их отношения знали лишь немногие, они никому не говорили. Как и не говорили об ее отъезде. Они жили настоящим. Растворялись в каждой ночи. Не загадывали на завтра.

Постепенно стирались границы стеснения. Она, давно открывшая ему душу, училась открывать свое тело. Побороть кучу комплексов, не стараться быть кем-то, быть собой, делать то, что любит она, показать, как она это любит, прощупывать его слабости, желания, центры удовольствия.

Второй месяц подходил к концу. Уже была известна точная дата ее отъезда. Обстоятельства сложились так, что три месяца все-таки превращались в восемь. И единственное, что она смогла сделать, это всеми правдами и неправдами сократить на два месяца свою поездку, сославшись на учебу. Хотя главными фактором давно уже были ее отношения с ним. О чем она никогда бы ему не призналась. Свадьба лучшей подруги была прикрытием для истинных причин. Потому как, кто-кто, а эта подруга бы точно простила ее отсутствие на своей свадьбе. А простить себе оставить его на восемь месяцев она не могла.

Как бы того не хотелось, но заводить разговор об их отношениях, характере и перспективе, было необходимо.

И, конечно же, заговорить первой должна была она, потому что ему эти разговоры были не нужны.

В одно утро, набрав в легкие воздух, надевая халат, специально повернувшись к нему спиной, она начала:

— Я уезжаю через неделю! — как можно спокойнее и ровнее произнесла она, присев на край кровати рядом с ним и стараясь не смотреть в глаза.

— Я помню, — также спокойно и тихо прозвучало в ответ.

— Здорово! — она уже было хотела встать, но он удержал ее за руку, потянув на место.

— Что мы будем делать? — этот вопрос как будто висел в воздухе с той самой ночи в конце января. Потому что они оба уже тогда знали о ее отъезде.

— Я честно не знаю. Полгода это много. Да и у меня уже нет таких чувств к тебе, как раньше. Такой юношеской влюбленности.

Она почувствовала, как внизу живота, чуть пониже пупка стянуло тупой болью.

Нет чувств? А что тогда происходит между ними каждую ночь?

Набравшись смелости посмотреть ему в глаза, она не увидела его, теперь этого не хотел он.

Он встал, отошел к окну. Она чувствовала, что он подбирает слова.

Нет, она хотела кричать, что он мерзавец, негодяй и вообще аморальная личность. Каждую ночь он исполняет такие вещи, от который сводит судорогами пальцы ног, а теперь он говорит, что, видите ли, нет у него влюбленности! Да и не нужна ей эта влюбленность. Хороший секс — тоже неплохой бонус отношений. Человек, которому можно писать из другой страны, с другого уголка света, человек, который был близок и дорог — это тоже неплохо, не нужны ей чувства от него. Не нужна влюблнность. Просто он нужен. Ей просто нужно знать, что он ЕСТЬ.

Не надо ей вот этого всего, особенно громких обещаний. Хватит с нее голословности. Позерства. Притворства.

Нужно просто знать, что тебя ждут дома чуть больше, чем денежные долги, верный пес и квартира в общежитии, по которой плачет капитальный ремонт.

Она прервала тишину:

— Хорошо. Пусть так. Никто никому ничего не должен, в конце концов. Давай только договоримся об одном. Я понимаю, это долго, особенно для мужчины. Пообещай мне сказать заранее, если у тебя появится кто-то, или чувства к кому-то. Самое страшное это напрасные ожидания. Я все пойму. Переживу. И не буду держать на тебя зла. Просто скажи раньше, чем сделаешь. Я обещаю в ответ так же быть честной с тобой, — закончила она.

Больше они не возвращались к этому разговору.

Последняя неделя была насыщенная. Они обменялись футболками и фотографиями, чтобы вспомнить чаще друг о друге.

Она собрала целую коробку маленьких мелочей, которые в той или иной степени заставили бы его о ней вспомнить. Там были и таблетки от изжоги, которой он частенько страдал, фотографии, билеты, буклеты и открытки с мест, где они были вместе, копилка, чтобы он наконец начал откладывать на мечту, была коробка его любимого чая, чтобы найти ее она объездила полгорода, пара сладостей, диск с песнями, которые они чаще других слушали по ночам, и так кое-что по мелочи. Естественно, она положила туда еще и записку. Одному Богу известно, сколько черновиков она исписала, подбирая слова, путаясь в фразах, пыталась слушать свое нутро. Написать все как есть или сделать большое усилие и не накручивая объяснить, как видит она эту ситуацию?

Она не видела трагизма в полугодовом отсутствии. Не видела его не в плане физического удовлетворения, в конце концов мужчинам с этим делом вообще не привыкать жить, ни в духовном. В век интернета и телефонов. Да, она будучи уже в таких поездках, знала, как будет периодически рвать крышу и у него, и у нее, но она также знала панацею от этих срывов. И это был даже не алкоголь, а работа, которая была у каждого.

Она понимала прекрасно, что все реально. Верила, искренне верила, в отношения на расстоянии, и знала, что все зависит только лишь от желания. У нее оно было. Огромное. Дикое и огромное желание остаться с ним. Разорвать контракт, выплатить неустойку. А потом и оплатить обучение. Было бы чем, только.

Но как? Как после тех слов, про отсутствие чувств она перешагнет самолюбие и скажет, что у нее те самые чувства вроде бы есть? Поверит ли он ей, если всего три месяца прошло, как разорвались ее прошлые отношения, и два из них она была с ним? Да и, собственно, о каких чувствах идет речь? Она и сама толком не знала, что чувствовала к нему. И даже была рада, что все так. Ей надо много времени и пространства разобрать свои полочки в голове и сделать дезинфекцию тараканам.

Поэтому, о чем писать в записке, она думала пару дней. Решила все-таки остаться милой и любезной девочкой и написала не так лично и открыто, всего несколько предложений.

За два дня до отъезда, она была в клубе с подругами, а после не смогла устоять соблазну, набрала его номер и поехала к нему.

Зная, что нарушает рамки приличия, потому как пройти в его комнату надо было через спальню родителей, которые могут проснуться от визита гостьи. Но она так хотела его увидеть, так хотела сказать все, что не написала вчера в записке, что ее бы вполне устроило выйди он просто к такси.

Он провел ее, борющуюся с икотой и смехом, в свою комнату, заварил ей крепкий чай. А пока он старался не греметь кружками на кухне, она из детских букв, написала на полу три слова — «я буду скучать» — на ковре возле его кровати.

Чай помог немного, икота прошла, сменившись слезами. Она все-таки не удержалась, обнимала его и говорила, как ей будет не хватать, как он много значит в ее жизни. А потом они просто лежали и слушали его песни из плеера, он перебирал ее волосы, поглаживал по голове и носом упирался в висок. Они просто лежали и молчали. Им всегда было о чем поговорить. И сейчас тоже, но почему-то они не говорили друг другу ни слова. Когда начало светать, она вызывала такси и успела уехать за несколько минут до того, как у его отца начал звенеть будильник.

В тот вечер, ей показалось, что все его слова про отсутствие чувств и влюбленности, и вся остальная неприятная ересь, которую он выдал под маской безразличия — всего лишь умело разыгранная пьеса. Пьеса о том, что он не хочет казаться слабым, раздавленным, не хочет признать, что также переживает, что так же встревожен и растерян. Эта пьеса под названием «я мужчина» необходима была для его чувства самолюбия. Можно еще тысячи раз прокрутить эти слова в голове и каждый раз спотыкаться об них, как об камни. А можно отпустить все к чертовой матери и подумать об этом завтра. В самолете, где-нибудь над безмолвным океаном.

Можно было часами смотреть в окно иллюминатора и прокрутить все, что произошло с той сумасшедшей ночи, когда сценарий к своей жизни начала писать она.

Поезд резко дернулся и медленно начал движение. Четверо девушек побросали все сумки и, прижавшись к окну, искали глазами тех, кто пришел их провожать. Сцена была очень эмоциональна c двух сторон. Внутри поезда все с изумлением слушали хохот и крики девчонок, какие-то странные жесты и движения, и еще больше все смотрели на странную группу людей, что на перроне махали платочками, танцевали совершенно непонятно что, складывали руки к голове, изображая ими сердце, вытирали слезы, допивали шампанское, пытались не отставать от уезжающего состава...

Он стоял вдалеке от всех. Простой, невысокий черноволосый парень в черной куртке. Прятал свои коротко подстрижены волосы и свой взгляд под кепкой. Он не кричал. Ни танцевал. И уж тем более, не махал носовым платочком в такт маршу Славянки, под который уходили поезда с вокзала в этом направлении. Он стоял и смотрел. Когда поезд начал двигаться, а толпа потянулась за ним, растянувшись караваном вдоль поезда, он тоже медленно пошел. Кто-то занял свои места, кто-то начал расставлять сумки, доставать сменную одежду или еду.

Но она кинулась в тамбур и достала телефон. Еще полминуты он шл наравне с окном и смотрел на нее. Она ждала его звонка, что он запрыгнет на подножку и проедет одну станцию с ней, а потом проводник, толстая незамужняя дама бальзаковского возраста, высадит его на следующей станции. Все понимая и уважая этот вполне романтичный поступок, не скажет ни слова, потом принесет чай рыдающей всю дорогу у окна, девушке.

Она ждала, что он сейчас наберет и скажет, что был дураком, и как он ее любит и как жалеет, что она все-таки должна уехать. Как будет ее ждать, здесь на перроне, в аэропорту, в скайпе, во снах...

Перрон заканчивался. Поезд вез ее в даль, и давно его голова скрылась из виду. А она все сжимала телефон и ждала. Вышли первые курильщики. Тамбур окутало туманом, и тут зазвонил телефон.

— Да!!! — закричала она так, словно молчала всю жизнь ради этого момента.

— Я отдам ключ твоей маме, — произнес он рассеянно, как будто выдавливая слова.

— Оставь у себя. Потом отдашь мне. У нее есть мои ключи, — ответила она, словно они должны встретиться через неделю.

— Я не уверен, что смогу, — как-то тихо сказал он, и она почувствовала горечь во рту. В солнечном сплетении стало жечь, потому что уже знала, что он скажет именно так. Потому что она не хотела слышать эти слова, пока не сядет в поезд. Пока не надо будет смотреть в его глаза и не знать, как убежать, как не разреветься, не заорать, не дать ему пощечину, не расцеловать. Мужчины редко умеют прощать расстояние и время. Им надо здесь и сейчас. Женщины сами их избаловали, немедленно выполняя прихоти, пуская сразу в запретное. Сами позволили однажды им не ждать, а получать все сразу. Сами однажды не смогли дождаться.

Медленно просчитав до пяти, пытаясь хоть как-то успокоить голос, она ответила: «Хотя бы не ставь перед фактом. Будь честен, я пойму!» — и повесила трубку.

Вагон мерно покачивался, табачный дым все еще окутывал тамбур, который вдруг стал маленьким, как спичечная коробка. Она почувствовала себя тем жуком, которого в детстве засовывала в коробок, поспешно вытряхнув на пол все спички. Стало тесно дышать, трудно стоять, взявшись за ручку двери, всматриваясь в мелькавшие за грязным окном маленькие дома окраины города, она подумала о человеческом тщеславии и гордыни.

Она всегда верила в любовь. Всегда спорила с противниками фразы «и жили они долго и счастливо». Верила, что так бывает не только в кино, что жизнь — это больше, чем хиппи энд и титры на горизонте. Что есть в жизнь великое чудо — любовь. А она верит в чудеса.

Все полтора года она была уверена, что он будет всегда рядом. Что можно говорить с ним часами по ночам, выговаривая все бесплатные минуты со своего телефона, потом с его, а потом еще с родительских. Можно ходить с ним под руку, устраивать шуточную свадьбу в пиццерии на первое апреля, получить от него колючку вместо первого цветка, детскую игрушку юлу вместо «валентинки». Впервые отвести на каток, учить кататься на коньках, бесконечно перебирать его запутанные волнистые волосы, лежа на диване, смотреть мультик про панду, ходить среди ночи через дорогу на заправку, потому что она круглосуточная, а разговор душевный. Плакаться ему, когда очередной роман дал трещину. Ревновать к его попыткам завести собственные отношения, слушать его музыку из одного наушника, не разговаривать несколько месяцев, а потом молча переписываться всю дорогу, сидя напротив друг друга и молча смотреть в глаза, не отдавать неделю его свитер, которым он согрел в слишком холодный осенний вечер.

Она верила в дружбу между мужчиной и женщиной, прекрасно понимая, что с его стороны это давно стало больше, чем дружба.

Но ее все устраивало, что-то вроде запасного аэродрома. Маленького, но такого необходимого.

Но как бесконечно одиноко было уже без него. Он вошел в ее жизнь так естественно. Сначала ждал на пороге, стесненно жался у входной двери, а потом остался навсегда. И с каждым последующим днем стал заполнять ее пространство и полочки в голове, постепенно выселил всех тараканов и заселил своими, показал всю силу и мощь настоящей мужской дружбы и любви, заботы, уважения и достоинства.

Дважды за прошедший год она не дала шанса изменить их отношения!

Выпив лишний бокал шампанского в прошлую новогоднюю ночь, от обиды и досады очередного предательства она была не против сначала натянуть его свитер, чтобы согреться, а потом, чтоб он отвел ее в номер. Там она полночи еще всхлипывала, а он гладил ее по голове.

Какая ирония! Четыре месяца назад все было с точностью да наоборот. Именно тогда они просидели под звздами полночи. Он лежал головой на ее коленях, а она гладила его запутанные волнистые волосы. Смотрела в его мягко-карие глаза и уверяла, что все еще будет.

А сейчас он делает все то же самое, но только ничего не говорит. От тепла ладоней и выпитого, глаза стали закрываться. Наступало утро нового дня и нового года. Рядом был тот, кому она могла доверять. Прижалась к нему ближе и перебираясь к подушке, попросила не уходить. Они еще долго лежали и просто смотрели друг другу в глаза. И перед тем, как окончательно провалиться в сон, она все-таки почувствовала вкус его губ, которые словно спели ей колыбельную своим бОльшим, чем дружеским, поцелуем.

Следующие двенадцать часов она спала, а проснувшись решила веселиться, ведь этот праздник любила с самого детства.

Они сходили вместе на побережье, где было слишком ветрено, и прослушав всего несколько композиций, понимая, что сейчас маска веселья с нее слетит, они вернулись в город и расстались до вечера.

В шумной компании общих знакомых отмечали наступивший новый год. Прощаясь вечером, он впервые сказал: «Я тебя люблю». И тут земля вернулась ей под ноги. Эти слова она тогда не хотела слышать больше всего, особенно от него! Как он мог? Он нужен ей сейчас больше всего! Как друг, как брат! А теперь уже все разделится на до и после этих слов!

Да и как можно поверить, когда всего 4 месяца назад они склеивали его сердце по кусочкам? Сейчас самое время стать лучшими друзьями на всю жизнь. Без всей этой ванильной банальщины. Хохотать в кинотеатре. Есть вкусную пиццу. Скидывать песни друг другу, называть себя неудачниками, выбирать новые очки, пить разбавленную кока-колу и есть вкусные хот-доги на рынке. Есть картошкой фри мороженное, встречаясь в университете, договариваться о следующей встрече, обсудить всех возможных кандидатов на руку и сердце друг друга, кормить бездомную собаку сосиской, ходить на концерт... а он портит все своим «люблю»?!

Нет, она не поверила ни тогда, на прошлый новый год, ни еще через полгода. Когда снова попали на те же грабли, оказавшись наедине. Отправляясь по какому-то «очень важному поручению» для всей компании, она, как обычно, неуклюже вошла в лифт, зацепившись за порог ударилась лбом. Как в детстве наигранно обиделась на его смех, ответив, что он бессердечная сволочь, что мог бы и пожалеть. И, конечно же, он не придумал ничего лучшего, чем поцеловать ее в лоб. И этот поцелуй в лоб в лифте почему-то оказался очередным толчком. Пока они доехали с пятнадцатого этажа, казалась прошла вечность, а ей впервые захотелось его как мужчину. Но двери открылись.

Она, встряхнув головой попыталась выбросить все эти мысли. Не получилось. Выйдя из подъезда, она вдруг осознала, что слишком темно, поздно и холодно. Идти было недалеко, и поэтому вцепилась ему в руку, опять оказалась в его мастерке, которую он заботливо успел захватить перед выходом.

Она так любила его вещи. Они были больше всего на один размер, но всегда были теплыми, уютными и красивыми. Полосатый свитер, черная куртка, синяя мастерка.

Желание внутри ее еще больше загоралось, потому что от мастерки веяло его парфюмом, а рука так крепко сжимала его, что он остановился и резко развернув начал ее целовать.

Они неприлично долго отсутствовали, но этого, казалось, не заметил никто. Ничего дальше жарких поцелуев в тот вечер не зашло, скорее всего потому, что хозяева вечеринки не предлагали никому ночлег. Все разъехались по домам, и они, разъезжаясь в разные концы города, еще долго переписывались немного двусмысленными предложениями, пока она не уснула с телефоном в руках.

Почему тогда, летом она не дала ему шанс? Опять? Чего не хватило тогда? Уже год, как отношения, в которых она состояла приносили лишь беды, и полгода, тогда как он был для нее готов на все и был всегда рядом?

Прими его тогда, она вполне бы могла сейчас не сидеть в этом вагоне и не ехать черт знает куда одна. Они могли ехать куда-то вместе, ведь он предлагал почти год назад. Уехать вместе. Ей было страшно что-то менять в жизни. Но изменения пришли сами.

Почему понадобилось кровавые и выматывающие полгода, чтобы январской ночью, когда уже терять было нечего, сделать шаг навстречу ему. Взять инициативу в свои руки. Бросить жребий.

Бабы дуры? Нет, не так. Бабы-дуры. Зачем так себя мучать? Зачем эти театральные страсти? Зачем эти сценарии, чтоб вот это вот все: скандалы, интриги, расследования. Чтоб кипела кровь, чтоб летели тарелки. Звонили, неумолкаемо, телефоны, лились слезы, вино, а может и все вместе....

Вон он — тот единственный, кто мог стать ее гаванью, безгранично синим океаном, ее запахом ночного летнего дождя, звуком барабанящих капель по шиферу дома, треском полена в костре, ароматом утреннего кофе с корицей и имбирем. Мог быть ее путеводной звездой, ее осенним хороводом листьев, хрустом снега под полозьями, самым родным и бесконечно любимым, вот он — стоит на перроне их родного города, а она уезжает от него за десятки тысяч километров.

Каждая секунда разделяет их все больше. Каждая ее доля рвет сердце все больше, и кусочки все мельче. Сколько слез в молодости она пролила по безответной любви, в шестнадцать, восемнадцать, двадцать. Сейчас слез совсем не было. Хотелось скрутиться в маленький комочек, свернуться, тут в углу тамбура, укрыть голову руками, мерно раскачиваясь в такт поезду, застонать.

В такие моменты она завидовала интровертам, людям, кто с легкостью мог скрыть свои чувства, сохранить свое достоинство, не опускаясь до просьб, мольбы, слез. Ее внутренняя девочка-истеричка металась по углам клетки и рвалась наружу! Она хотела кричать в трубку от безысходности. Уличить его во лжи, предательстве, лицемерии. Найти хоть один изъян в нем, чтоб был повод, чтоб не было так больно.

За окнами уже темнело, пассажиры поезда постепенно стали готовиться ко сну, что было заметно по увеличивающемуся потоку курильщиков в трениках и хлопанье туалетной дверью.

Она знает, что ждет ее. Знает, что сумеет жить одной лишь датой возвращения, что одно лишь это число будет стоить ей всех лишений, трудов и отказов во всем. Дата, когда она вновь сможет потрогать гладь его волос, заглянуть в чайные глаза, которые он гордо и упорно называет зелеными.

Но сможет ли она все это?

Чем дальше она гнала эти мысли по кругу, тем невыносимее становилось. Окончательно вырвать ее из плена самобичевания смогли девчонки, звавшие ужинать и проводник, раздающий постельное белье.

День заканчивался.

Двадцать третий день марта подходил к концу.

Каждый раз открывая свою самсунговую раскладушку, которая на время становилась лишь средством хранения дорогих сердцу букв и звуков, она перечитывала и без того выученные наизусть несколько сообщений за эти два месяца.

Сколько раз они были ей лучше всякого допинга. Сколько раз они поднимали ее по утрам. Сколько ночей подряд они желали ей спокойной ночи. Сколько сил они придавали, когда взгляд падал на календарь.

То, самое первое сообщение, после их первой ночи, или те три слова «тебя не хватает», однажды посреди ночи, или его бесконечные «доброе утро» ближе к полудню. Все это хранила маленькая память телефона, вытеснив все остальные переписки, потому что человеческая память ненадежная штука.

А еще там были их песни. Маленький плейлист из десяти-двенадцати композиций, которые навсегда останутся в памяти. Вытаскивая из сундука воспоминаний жар январских ночей, километры дорог, капли морской воды на ресницах, пронизывающий теплый ветер гор, первые лучи рассветов, мурашки от первых прикосновений, разноцветные оргазмы, колючесть свитера, щетины, нежность рук и губ, скользящих снизу вверх.

Первый месяц промелькнул, оставив за собой кучу административной работы, тысячу сообщений, отправленных через интернет и его редкие ответы, и акклиматизацию.

Он медленно разбирал коробку, каждый раз оставляя кучу скобок смайликов в сообщениях. Удивляясь ее прозорливости, говорил, что оглядывается на каждую блондинку в городе, и весело болтал в редкие телефонные звонки.

К концу второго месяца ее начала одолевать тоска и одиночество. Ей стало казаться, что вот там, дома, жизнь кипит у него. А у нее тут, где каждый день как на вулкане, где новый язык, страна, квартиры, люди — все обычно. Она хотела драмы разлуки. Чтобы он признался, как ему не хватает ее, даже если ради этого нужно будет пойти на провокацию, использовать запрещенные приемы, вытаскивать эти слова клещами.

Чтоб каждое его сообщение начиналось, как же он страдает без нее.

Внутри она понимала, что перегибает, что эти все поверхностные розовсопливые, неискренние и шаблонные мимишности — это все не то. Это все не мужское, и так и должно быть. Это ей надо прекратить свою истерику.

Он сдержанный. Он воспитанный. Он не опускается до уровня этой посредственности. Но она хотела скандала.

Она хотела скандал и она его устроила. Очень легко устраивать скандалы и истерики, когда она не могла ему написать, а он не мог ей позвонить.

А через две недели она неожиданно для себя встретила того, кто разбил ей сердце в этой стране пять лет назад. Того, с кем она представляла свою встречу в течении двух лет после этого, отчеканивая свою речь ненависти к нему.

Того, с кем были первые серьезные отношения, кто подарил кольцо, а через месяц сообщил по телефону, что не приедет, и между ними все кончено! Кто успел завести семью и даже стать отцом, а потом вдруг сбежать от этого всего в эту страну и встретить ее. Куда она также сбежала от всех.

Конечно, боли от обиды уже не было, и она с радостью приняла его предложение поужинать.

Они вспоминали то время, когда эта страна их познакомила и они прожили тут вместе полгода. Она много расспрашивала о семье (он так хвастался ею в их редкой электронной переписке, что она не могла удержаться, хотя знала, что там все плохо), но он стиснув зубы отвечал на все ее вопросы, а потом начал стрелять в ответ.

Зная о ее мучительных двухгодичных отношениях, он бил в ответ по больному. Но ей впервые за четыре месяца стало легко об этом говорить. Впервые она смогла трезво признать, насколько заблуждалась, и что все надо было пройти самой, чтоб понять это.

И так же просто и непринужденно она рассказала о том, что в ее жизни появился человек, с которым она может быть счастлива.

— Ты была счастлива и со мной, — выстрел был явно в голову.

— Когда-нибудь ты поймешь, что бывают люди, которые никогда не предают. Но для этого придется пройти через очень много предательств, — ответила с улыбкой она. С грациозностью и легкостью выкрутившись из его объятий, которые начали граничить с дружескими, поцеловала в щеку и, пожелав спокойной ночи, удалилась из ресторана.

Это было круче, чем две тысячи слов, которые она подбирала для своей речи. Как же она хотела сейчас же позвонить ему и все рассказать, но у нее закончились деньги на карточке.

В тот день она навсегда сделала вывод, что если и будет с кем-то — то только с ним. А если нет — об этом она думать не хотела.

Нас следующий день она пополнила карту, и они помирились. Невозможно было столько молчать. Она больше не могла вынести это отсутствие новых сообщений, когда каждый раз открывала ноутбук и заходила в социальную сеть.

Невозможно было чувствовать, что человеку на том конце земного шара больно и одиноко. Не от того, что у него что-то болит, а потому что кто-то не может переступить свою гордыню. Свое тщеславие. Нет этим чувствам места в отношениях двоих.

Кто-то должен был уступить, и в этот раз это сделала она. То ли от того, что чувствовала вину за собой, то ли от того, что уступал чаще всего он.

К началу третьего месяца общение выходило на новый уровень.

Он подключил себе дома интернет и теперь период переписки сменился заветным синим значком с функцией видеозвонков. Оставляя лишь след в виде новых записей, посылаемых друг другу, с помощью текста передающих эмоции и чувства одного конкретного момента.

Она ложилась спать в пять утра, чтобы пожелать ему спокойной ночи.

Он ждал ее до четырех, чтоб пожелать доброго утра.

Между ежедневными прогулками, поездками, развлечениями она выбирала всегда наушники и компьютер. Таскала с собой в магазин ноутбук, потому что туда дотягивает интернет, чтоб показать ему смешные названия продуктов. Носила с собой в парки, ехала с ним в машине, потому что в районе с кучей офисов открытый wi-fi не роскошь.

Она сделала около сотни снимков экрана его разных выражений лица, его эмоции, пародии. Его смешного, грустного, доброго, коварного. Обольстителя, злодея, искусителя. Его любимого. Его родного.

В те дни, когда у него была работа она ходила гулять с девчонками, постоянно звоня ему на телефон. Телефонная будка с красной трубкой, что стояла за углом их дома, была всегда свободна. Даже ночью туда было не страшно отправиться, если надо было сказать ему что-то личное, или пореветь в трубку, чтоб никто не слышал, кроме него. Потом у нее появился местный сотовый.

Когда ей было слишком одиноко, она покупала бутылку вина, банку тунца и оливок. Сидела на широком подоконнике, смотрела на мерцающие огни мегаполиса и слушала их плейлист. Зачеркивала дни в календаре, рисовала узоры в тетради, что-нибудь шила или мастерила. Монтировала коллажи из их фоток, потому что совместных за это время у нее было всего две, и наслаждалась наступившем летом. Ни только на улице, но и в душе, представляя, что она дома. Вот сейчас ляжет спать, а завтра проснется, и они встретятся.

Еще была одна неудачная попытка бывшего любовника (теперь уже того, по чьей милости этот новый год она провела незабываемо) вернуть отношения, написав красивую речь, в которой он естественно падал ниц, признавался во всех грехах, просил прощения и возвращения, увенчалась провалом.

В этот раз она смело кинула ему в ответ: «Спасибо за то, что я могу быть счастлива с другим». Она попросила его больше не унижаться.

Наконец-то вся грязь прошлого отвалилась и смылась. Все концы были обрублены и, подобно щупальцам осьминога, они один за одним освобождали ее тело от плена своих оков. Она могла расправить плечи, плыть вольным стилем, вдаль, за горизонт, могла жить, мечтать, любить.

Так шли дни, пока однажды он не написал ей «Я тебя люблю», потому что был не один в комнате. Она не могла дышать, прочитав это.

Это было то, что она хотела услышать тогда, стоя спиной, надевая халат в своей квартире. А он ответил, что у него нет чувств.

Это были те слова, ради которых она бы выкинула свои чемоданы с поезда и прыгнула вслед за ними, но он так и не сказал их на перроне.

Это были те слова, которые закупорили все ее раны и обнулили все счетчики. Те самые важные слова, от которых гравитация перестает тебя держать.

Она была в смятении. Она хотела крикнуть ему в ответ, но что?

Кричать «ЛЮБЛЮ, ЛЮБЛЮ, ЛЮБЛЮ» было бессмысленно.

Правда ли она его любит? Поверит ли он ей?

Она не могла ему ответить сразу. И весь следующий день провела, копошась в чертогах своей памяти, разбирая по полочкам и закупоривая в бутылки те чувства и воспоминания, которые она хотела сохранить навсегда.

Она уже любила раньше, не считая теперешнего, два раза. Но это была другая любовь.

Первая и самая долгая любовь случилась с ней в шестнадцать.

Дневники, заполненные мелким почерком с датами и именами, с секретами и откровениями, строчки, хранящие первые разочарования, ароматы полевых цветов, первых поцелуев под звездами, первые и осторожные шаги в восприятии своего тела, становлении себя, как девушки. Подростковые драмы, безумные признания, колкие фразы, предательства. Шум летнего дождя, звуки летних дискотек, лай соседских собак.

Она любила тогда так нежно и так долго, что их ребенок, родись он от первого поцелуя, уже бы пошел в школу. И в один прекрасный день, после проведенной безумной ночи вместе, она вдруг узнала, что он женится на другой.

Собирая чемодан в слезах, сбежала в эту страну, где находится и сейчас. Спустя несколько лет тот человек признавался ей в любви. Он давным-давно был разведен, говорил их общим знакомым, как он ошибся в жизни, как сделал неправильный выбор, но момент уже был упущен. Почти семь долгих лет она ждала его и любила. Но любовь прошла.

Тогда, вместо похода на его свадьбу, куда по невыносимой жестокости она была приглашена, ехала сюда впервые. И эта страна залечила раны и показала, что любовь может быть другой, а отношения прекрасными. Взаимные, уважительные, трепетные, эмоциональные.

Но, как только билет домой лежал в ее паспорте, отношения тоже стали паковать чемоданы, как жаль, что она этого не заметила. Она так излечилась от предательства, что и поверить не могла, что окунется в него буквально через полгода, открыв заново свое сердце. Позволив полюбить заново.

А потом сердце осталось здесь, а она вернулась домой и познала горечь расставания, смерти близкого и очередного витка душевного диссонанса.

С тех пор, дважды прогорев до тла от любви и дважды будучи преданной, она решила, что теперь ее очередь платить по счетам.

Три года никто не мог достучаться до ее сердца. Поклонники менялись, кто-то задержался на дольше, кто-то на меньше, последние отношения были мучительные потому, что в них не было любви и уважения. Было лишь потребление. Она получала одно, от нее в ответ получали другое. По-хорошему, тем отношениям грош цена была полгода, но все случилось так, как случилось.

И сейчас она в той стране, где ждало ее сердце. Она понимала, что вот она, ее третья и, надеялась, последняя любовь. Но как страшно было об этом говорить вслух.

Прошло несколько дней молчания. Он задал всего один вопрос: любит ли она его?

А она искала ответы. Специально не открывала ноутбук, специально пропала на несколько дней, чтоб все понять.

Вот однажды, она забежала в обеденный перерыв, за забытым планером, и взгляд упал на его маленькую фотографию паспортного формата, что была приклеена на скотч у изголовья ее кровати. Он, с улыбкой Мона Лизы, и этот его полосатый свитер. И ее осенило — ДОВОЛЬНО бояться своих чувств, выжидать момент, подходящего случая, бояться показаться простой, прямой.

Она поняла — она ЛЮБИТ его. ЛЮБИТ с того момента, как он нес на руках ее в гостиничный номер. С тех пор, как она покупала кофе и круассаны с его любимой начинкой и шла к нему на работу в обеденный перерыв. С тех пор, как впервые надела его полосатый свитер, как распутывала его волнистые волосы, как приняла вместо цветка колючку, как держала за руку, когда он первый раз встал на лед.

Ее сердце снова было на месте. В тот день она написала ему все, что было на душе. Рассказала все самые страшные сердечные обиды и тайны, все признания в своих страхах и сомнениях, а еще подошла к начальству и попросила расторгнуть договор.

Утомительные разборки на работе, где начальники меняли гнев на милость, чередовали ее угрозами неустойки и штрафов с очень заманчивыми долгосрочными контрактами и предложениями.

Она была непоколебима. Она летела домой, ни секунды не задерживалась на работе, очень редко стала выходить гулять, только лишь в те дни, когда его тоже не было дома.

Спустя месяц начальство пошло на уступки, выдвинув только одно условие, чтоб она нашла замену. Это не составило труда, и как только были подписаны все бумаги, билеты на самолет отдали ей в руки.

Воодушевившись, он предложил по ее возвращению вместе переехать в город у моря и там начать все с нуля. Снять квартиру, искать работу, пить вино на набережной, встречать закаты у моря.

Они обсуждали эту идею, как строительство дома, или как нечто большее. Первая совместная мечта, первые совместные планы на будущее. Он даже пару раз покупал газету с объявлениями, а она закидывала тамошним знакомым удочки на счет работы.

Время летело день за днем. Она зачеркивала даты, пытаясь надышаться этой очень любимой ею страной.

Накупив кучу сувениров всей его и своей семьям, свадебный подарок подруге, с замиранием сердца она собирала чемодан, окна были распахнуты, август был слишком жарким и знойным, но она так летала по квартире, что не обращала внимание на этот стоячий пыльный воздух. Она не могла поверить, что всего 12 часов разделяет их, оставив позади двадцать три недели, долгой дороги к их признаниям.

Но она так боялась встречи. Одно дело сказать в экран компьютера, в телефонную трубку, а другое дело увидеть его перед собой на расстоянии спичечного коробка.

Четыре с половиной месяца она не касалась его. Не смотрела в глаза, не слышала запах, стук сердца, дыхание, а что, если все пойдет не так? А что, если они начнут спорить еще там, в аэропорту? Если она начнет опять накручивать и искать того, чего нет?

Чтобы не думать об этом, застегнув молнию на чемодане, взяв бутылку с водой, она вышла пройтись по парку и подышать перед тем, как сесть в такси. Сердце внутри колотилось бешеным ритмом, танцуя бразильскую самбу, она старалась обуздать подкатившее к горлу волнение, не пустить в голову какие-то фаталистические и драматические мысли. Довольно в ее жизни драм! Он не предаст! Все у них будет хорошо. Она верит ему! Верит. Что бы ни было с ним за время ее отсутствия, их новая точка отсчета начнется через 12 часов.

Вернувшись домой аккурат к приезду машины, они с девчонками с грохотом спускали свой довольно внушительный багаж.

Всю дорогу все молчали. У каждой в голове были примерно те же мысли, что и у нее. Тишина повисла в голове. Впереди долгий перелет — надо выспаться.

Самолет приземлялся. Когда шасси коснулись земли, ее сердце упало куда-то рядом к ним. Ей хотелось через весь сумрак, огни аэропорта, всю суматоху и все препятствия узнать, есть ли он там? Ждет?

Отросли ли его волосы, или он опять психанул и ловит отражения табло своей лысиной.

Что сделать дальше?

Кинематографично бежать, раскидывая по дороге сумки, словно отвалившиеся конечности, расплыться в голливудском поцелуе, поджав кокетливо ногу?

Или взглянуть в глаза, и чтоб все картинки вокруг закружились, как на карусели, и весь фокус был только на его глазах. В отражении которых можно было увидеть все чувства и эмоции за полгода моего отсутствия. И главное понять бы, был ли он верен? А важно было ли это ей прямо сейчас? Или вести отсчет с этого момента, как она недавно решила?

Что ему сказать!? Что вообще говорят-то в такие моменты? Не в кино. А в жизни? Как показать, что он для нее значит? Сам он, этот его поступок? Как найти его в огромном аэропорту, когда еще сто сумок тащишь на себе. А что потом? Ночь? Секс? Вино? Разговоры? А утром что? А когда они вернутся в свой город?

Мысли, мысли, как лава одна за одной догоняли и опережали действия. Обжигали смелостью. Застывали на пол пути. Вводили в смятение, обескураживали, хлестали по щекам и пугали...

Дальше все как в тумане. Посадка. Контроль на выходе.

— А зачем Вам столько обуви? Ах, любите каблуки. А сколько денег везете домой? — вопросы сотрудников таможни не были в новинку для нее.

— Везу? Денег? — нашла гастарбайтера, подумала она, - нет, декларировать не потребуется. Обувь ношеная, не на продажу. Да, спасибо.

Закидывая сникеры и народные ботинки, матюкая родную таможню, которая нарушает системность ее упакованных чемоданов, она вышла самая последняя.

Где девчонки? Где он? Во что он одет? Как его найти?

Чертова мобильная связь, со своим минусом на счету.

Он стоял в стороне, держал розы, явно купленные в аэропорту, отчего они были баснословно дорогими, в бежевых штанах и шоколадной футболке. Он стоял и ждал ее.

Худенький парень в кедах, с рюкзаком и тремя розами. И она, увешенная пятью сумками и сменившая несколько часовых поясов.

Дальше опять туман. Она чувствовала его руку. Он тащил нескончаемые чемоданы, сумки, ноутбук. Грузил их в микроавтобус, сидел рядом с ней. Ночная дорога от аэропорта до вокзала. Они просто держались за руки. Смотрели друг на друга и молча слушали «их» музыку из его плеера, а на коленях лежали розы...

А потом была ночь в постсоветской привокзальной гостинице. Где на ресепшене скучающая дама с характерным закрученным рогаликом перегидроленных волос и с огромной оправой очков, из-за которой она была похожа на большую черепаху из советского мультика, окинула их оценивающим взглядом, перед тем как огласить наличие свободных мест.

Неизвестно, что именно она прикидывала больше, прежде чем потребовала паспорт и протянула ключ от номера. По сколько им лет? Почему платит девушка? Поломают ли эти, с виду нормальные люди, что-нибудь в номере. Будут ли шуметь, и остальной полет фантазии и мыслей администратора, чья должность больше походила на вахтера гостиницы, еле-ели тянущей на три звезды, был скрыт от них.

Ее имя, несмотря на паспорт, как обычно записали неправильно. Но обращать внимания сейчас на это было не вовремя! Когда ее руку сжимала его рука, и всего пара минут и пара этажей отделяла их от длительного ожидания и желания, съедавшего изнутри и растекавшегося от живота все ниже и ниже, так что подкашивались коленки.

Скулы все больше сводило от вырывающихся недовольств, послать подальше эту безобразную и медлительную даму непонятной наружности, и мчаться со всех ног в номер. Побыстрее вдохнуть аромат его тела, раскрыться полностью, впервые после признаний, после стольких дней ожиданий!

— Представляю, как долго она бы нас оформляла, возьми я багаж, — произнесла она язвительно, поднимаясь по лестнице.

— Надо было все-таки снять квартиру, — виновато начал он, но она резко развернулась и поцеловала его с такой жадностью впившись в губы и волосы, что он даже выронил ключи от номера.

Словно вихрем, ее сбило с ног и закружило в водовороте мурашек, которые покрыли ноги и руки, словно мягкая патока растекалась внизу живота. Стекала от пупка все ниже, заставляя ее ноги сжиматься словно она вот-вот не добежит до туалета. Соски моментально сжались, и она не могла остановиться, все целовала его и целовала.

Сколько раз она представляла этот момент! Этот вот всеисцеляющий и самый страстный поцелуй ее жизни.

С того самого дня, как впервые влюбилась, когда засыпала по ночам и представляла встречу с тем, кем дышало юное девичьи сердце. Кого любила безответно, по ком страдала на страницах своих дневников. С тех пор, как прочитала в четырнадцать лет свой первый любовный роман «Поющие в терновнике». Как смотрела романтические фильмы, в которых конец оставался за кадром. Как впервые ждала на вокзале. Как ждала в вагоне поезда. У трапа самолета. Кажется она ждала этот поцелуй все двадцать пять лет.

Открывая гостиничный номер, их немного позабавили две кровати, стоящие в противоположных концах комнаты, а между ними старый стол времен их школьных лет, но это было не столь важно. Быстро скинув с них матрасы на пол и вытащив полотенца с зубными щетками из рюкзаков, они побежали в душ.

Конечно же о горячей воде мечтать в этот вечер было бы слишком большой роскошью, поэтому полностью околев под ледяной водой, завернувшись в простыни, они пили шампанское на полу из двух пластиковых стаканов. Откусывали шоколадку с кокосом и говорили-говорили обо всем. О том, как она долетела. Как он полдня бродил по этому городу и ждал ее, а она летела в самолете.

Дальше слова уже были не нужны, пузырьки все еще забавно выпрыгивали на поверхность недопитого в бокалах шампанского. Музыка негромко играла по кругу из открытой старой раскладушки, которая по совместительству служила и плеером, и фонариком. А они уже секунда за секундой растворялись без остатка друг в друге.

Закружившая их страсть не угорала до самого утра. Спать они легли по старой традиции с рассветом, укутавшись в полувлажные от пота простыни. Откидывая едва просохшие волосы подальше от его лица, она виртуозно освободила одну ногу от белой ткани, закинула сверху его ноги. Макушкой же уткнулась в его едва проступившую щетину. Ухом отчетливо улавливая участившиеся сердцебиение, носом вдыхая этот самый родной аромат — она наконец ощутила себя в спокойствии. Она ощутила себя на своем месте.

Оказывается, как мало нужно человеку для счастья. Просто миг, когда можешь позволить себе быть в абсолютном спокойствии и тела, и духа, и разума.

Будто маленькая белая кошка, свернувшись в клубочек под боком любимого и родного человека, она немного мурчала себе под нос. Забываясь в славном маскараде ярких картинок, накрывающей ее дремоты. Картинки становились все ярче и четче; не те, что, засыпая с голодным желудком и отрешенными мыслями приходили в голову, а те, другие. Где райские сады и птицы. Где шум раскатистых волн. Где босые ноги на гальке и закатное солнце в бокале. Ветер в волосах, ночи при свечах. Те картинки, которыми живешь в самые трудные дни. То, чем кормишь голодное сердце в долгий период ожидания.

Она почувствовала, как он гладит ее волосы по всей длине, поглаживает пальцы, как замедляется ритм его сердца, как сильно и крепко сжимает он свои объятия, словно боится, что она исчезнет и как впервые ее внутренние качели успокоились.

Они больше не крутились солнышком, их больше не бросало из стороны в сторону, когда раскачиваешь за одну веревку. Она не сидела на маленькой неудобной дощечке, не стояла ногами на одной веревке — ее внутренние качели успокоились.

Уже сквозь сон она почувствовала, как августовское солнце заливает всю комнату сквозь, местами дырявые, но плотные шторы, находя все щелочки и светлые места рисунка. Как оно с каждой минутой становилось все ярче и настойчиво командовало просыпаться, впереди была дорога домой. Чуть больше половины дня на поезде разделяло их от маленькой квартирки, где холодной ночью января все перевернулось.

После возвращения домой, они не расставались ни на одну ночь больше двух недель.

Старые раны давали о себе знать еще это время — пришлось отрубить все головы Гидре. Словно, проверяя на прочность их отношения, жизнь в первый месяц подкинула все: возвращение в реалии и привычный ритм жизни, его увольнение с работы, причем сразу с двух, клевета, женская брызгающая во все стороны желчь, сомнение в искренности ее чувств со стороны его окружения.

Но вся эта суета проходила мимо, они укрылись от всего одним большим разноцветным зонтом и даже хмурые тучи сквозь него казались не такими серьезными. Они были влюблены. Они видели только друг друга и никто помешать им был не в силах.

Месяц спустя она уехала на свадьбу к лучшей подруге, где поймала букет. Не то чтобы она верила в приметы, но это был первый ее букет, да и значения этому она не предала, совершенно.

На счету опять был минус и с интернетом не повезло. За неделю ее отсутствия они практически не общались.

В поезде поздно вечером она получила от него сообщение, что больше он ее никуда одну не отпустит. Засыпая с улыбкой на губах, она перечитывала это и еще те, первые, самые дорогие ее сердцу, сообщения от него. Она в действительности так соскучилась по нему за эту неделю, как не скучала все те долгие месяцы разлуки.

Уже полтора месяца они жили под одной крышей, изо дня в день просыпаясь рядом, и не могли к этому привыкнуть. Сколько они были вместе? Восемь месяцев, из которых почти 5 она была в другой стране? Или они были вместе со дня их знакомства?

Он совершенно естественно разделил с ней пространство, некогда принадлежавшее только ей и псу. Только последний немного ревновал и поначалу часто ложился спать между ними или подвывал в самый неожиданный и ответственный момент.

Ему потребовалась всего одна полка в шкафу и место для зубной щетки и мыла. И это не могло не радовать. Никаких посторонних вещей не вошло в ее дом. К половине его вещей она привыкла и даже в некоторых ходила, а вторую половину сама ему недавно привезла.

Это их изначальное равенство в отношениях во всех мелочах было самым значимым. Они вместе по крупице строили свою совместную жизнь. С одинаковым стартом и с одинаковым набором составляющих.

Эйфория конфетно-букетного периода была не такой, как у всех. Их такой период был, пока они были друзьями. Между ними все было настолько комфортно. Ни каких тебе притирок, неприятных открытий в любимом человеке, все идеально совпадало: биоритмы, привычки, бытовые мелочи, предпочтения в еде, утренний запах изо рта, запах пота, любимая музыка, раздражающие звуки. И так можно продолжать до бесконечности. У влюбленных пар совершенно другая орбита.

Засыпая с такими мыслями, на утро она проснулась так поздно, что уже проводник успел несколько раз пройти мимо и напомнить о сдаче белья и закрытии туалетов. Наспех разделавшись с этими ритуалами, она начала наводить марафет для встречи с ним. Опять поезд, опять вокзал.

Он пришел встречать с бутылкой шампанского и ни один раз лукаво предложил распить ее прям на вокзале. Но она, как законопослушная и зависящая от синдрома «а что скажут люди» уговорила его подождать пару часов, Необходимо делать одно срочное дело на работе, где теперь они, как и прежде, работали вдвоем, и уже дома устроить романтический ужин.

Он нехотя согласился, и уже вечером они сидели за школьным дубовым столом, где одно место было удобным, потому что там было место для ног, на котором всегда сидел вечно голодный пес в ожидании упавшей еды со стола. Второе место было только, если сидишь с поджатыми на табуретке ногами — за ним чаще сидела она.

Уплетая мастерски приготовленные им спагетти и накалывая кусок отбивной на вилку, она жадно рассказывая все подробности той шумной свадьбы. Как чуть не получила по лицу от матери жениха, потому что та решила, что они с братом невесты крадут алкоголь. Как сам жених грозился ее посадить на пятнадцать суток, потому что они все с тем же братом украли невесту. Как потом смеялись над этим всем и катались по городу под «All That She Wants» от Ace of Base, и что вряд ли они долго проживут вместе, потому что подруга явно заслуживает лучшего мужчину. Но тут она заметила, что он держит в руках маленькую красную коробочку, и говорит ТЕ самые заветные слова.

Стоял ли он на колене или сидел на стоящем у стола диване — она уже не вспомнит. В голове промелькнут только две мысли: «хоть бы котлета сейчас с вилки не свалилась» и «нельзя отвечать «я подумаю»». Ведь она отчетливо помнит его возмущение на такой ответ своей сестры жениху. Помнит, как час слушала возмущения по скайпу, что такой ответ хуже «нет», и, наконец, прорвав молчание она ответила «да».

Двадцать третий день сентября подходил к концу.

Томясь ожиданием у кухонного окна, тщетно пытаясь в осеннем сумраке сквозь переплетенные мокрые ветви деревьев и желтеющих листьев разглядеть его фигуру, синие кроссовки, отмеряющие шаги от метро до подъезда, она, поглядывая на таймер мультиварки, поняла, что до любимой традиции отмечать праздник с первой минуты этого дня, осталось пара часов...

Без трех часов до шести лет под одной фамилией, хотя могло быть уже и семь – они поженились в годовщину помолвки. Без трех месяцев восемь лет вместе.

Можно долго сейчас вспоминать о том, чего и как они достигли вместе за это время, начиная с пачки лапши быстрого приготовления на двоих на завтрак в ее маленькой квартирке в общаге. И как их количественный состав увеличился ровно вдвое, как они переехали в другой город, разжились собственной жилплощадью, — все это темы для других историй.

Вышла бы она за этого человека второй раз? Хотела бы, чтобы их сыновья стали такими мужьями как он? А если б была дочь, пожелала бы ей такого мужа, как ее отец? Изменился ли он за это время? А она? На все бы ответила такое же «да», потому что не в банальном «сильном» плече все дело. И не в том, что засыпать в одиночестве трудно или некомфортно, или непривычно. Не в том, что хочется быть кем-то любимой. Да и не в том, чтоб с ребенком или тяжелой сумкой кто-то помог. Все это как-то второстепенно и не так необходимо, как кажется. А потому, что хочется чувствовать, что она его муза. Правда муза еще та — стервозина редкостная, но именно он тот самый, который подарил ей ощущения свободы.

Потому что с ним она чувствовала, что в нее верят порой больше, чем она сама в себя. Чувствовала, как всю ее заполняет страшный вакуум, если хоть на секунду задуматься, что его может не быть. Именно с ним она понимала, что все как будто невероятно идеально срежиссированно кем-то заранее, все правильно.

Хотела произносить его имя, потому что оно само по себе несет добро и, кажется, что все его тезки непременно хорошие. До чего порой не могла налюбоваться красотой его имени. Ей хотелось, не сотворив себе кумира, взять его за эталон мужественности, порядочности и воспитанности. Смотреть и всегда поражаться до чего он хорош. Знать все наперед, но не интересно это. Потому что хочется все познать и прожить это все вместе с ним.

А сейчас ютясь и суетливо подготавливая свечи для получасового рандеву после полуночи с мужем (после укладывания двух детей рассчитывать на большее не стоило), вслушиваясь в отдаленный гул поездов и барабанную симфонию капель по осенним трехцветным листьям клена, ее сердце замирает, когда в замочную скважину вставляется ключ и один поворот замка разделяет до встречи с ним. С тем, кто делает лучше ее каждый день, любимым Арагорном, в их маленьком Средиземье, которому вот-вот стукнет 10 лет.....

Стефания

Шел одиннадцатый год их совместной жизни. И пятый, как она занималась детьми и не выходила на работу.

За окнами шел снег, несмотря на конец апреля, выл холодный ледяной ветер, стуча ветвями в кухонное окно. Дети спали в своих кроватях. Она домывала посуду, пока муж провожал гостей и явно не торопился обратно.

Еще через год после рождения второго ребенка она периодически ловила себя на мысли, что он стал часто задерживаться. Иногда отлучаться по выходным и праздникам. Но все было не до этого: двое маленьких детей съедали остатки размышлений на какие-либо другие темы.

И по правде сказать, она временами ловила себя на мысли, что поняла бы и даже простила измену, случись она сейчас. Отражение в зеркале давно походило на пресловутую домомучительницу, а каждое утро она просыпалась с мыслью о скорейшем вечере.

Все изменилось полгода назад. Убирая в шкафу, она наткнулась на платье василькового цвета, которое так подчеркивало цвет ее глаз. И то ли от отчаянья, то ли от приближающегося дня рождения, но она безумно захотела надеть это платье и погулять одна по городу.

Она неприлично долго пила одну кружку кофе в кафе, когда к ней подсел он. Выше нее на четыре головы, широкоплечий мужчина с темными глазами и улыбкой Чеширского кота.

За одиннадцать лет она и забыла, о чем можно говорить с другими мужчинами. Но говорил он. Она не могла сказать ни слова, потому что с первого взгляда захотела его так, как никогда не хотела ни одного из мужчин. Это было взаимное желание, потому что он смотрел таким взглядом, что официантка не упускала их столик из виду, наверное, думая, что они займутся этим прямо в кафе.

В тот день ничего не произошло. Постоянно звонящий телефон напоминал о реалиях жизни. А эти киношные страсти были лишь мимолетным порывом.

Но все изменилось через неделю, когда она в том же месте опять встретила его.

Он сидел за тем же столиком и ждал ее. Взял за руку и повел за собой. А она не сопротивлялась. Просто шла. Прекрасно понимая, что делает. Но не могла остановиться. Приехав домой, долго стояла под душем. Но не жалела. Она даже хотела, чтоб муж все понял. Может тогда все решится само? Тогда не надо будет притворяться идеальной семьей. Спрашивать, как прошел день и посылать сто фоток детей с макаронами на голове?

Можно будет наконец стать счастливыми. Свободными. Не держать друг друга маленькими детьми, совместно прожитыми годами, общей квартирой, друзьями и остальной якорной кучей мелочи, которая затягивает с каждым днем узел на шее все туже.

Муж замечал изменения, наверное, именно поэтому каждое воскресенье отправлял гулять ее одну. Может он тоже знал? И хотел найти повод?

Так было полгода. Пока однажды «Чеширский кот» не предложил ей уйти. Нет, не предложил, а потребовал уйти к нему. Беря все проблемы на себя. Она стояла, уткнувшись макушкой в его грудь и плакала. Потому что знала, что не сможет, хотя именно это сделает ее по-настоящему счастливой. Потому что все одиннадцать лет была не с тем, и сейчас это поняла. Но она не сможет. А дети? А родственники? А люди? А что скажут они? Что будут говорить о ней?

Она не смогла. Вернулась домой. Выкинула платье василькового цвета и стала опять готовить котлеты на ужин, спрашивать, как прошел день и думать, что живет счастливой жизнью, как все.

Надевала свой фартук каждый день, чтобы начать готовить ужин. И совсем не потому, что не хотела испачкаться. Это был ритуал. Как и тот, когда приглушается свет и повторяешь все действия, доведя их до автоматизма, чтобы уложить детей. Три поворота крана влево. Семь минут набор воды в ванную. Десять, чтоб выкупать младшего. Двадцать, чтоб выкупать старшего. Три звонка в неделю, чтоб мама думала, что у вас все в порядке. Раз в неделю бабушке, чтоб не плакала в трубку. Один раз в месяц секс.

Можно обойтись иногда и руками. Ничего не хотелось. Полгода не пролетело, а просто перелистнуть одним листком календаря. Вначале была просто огромная дыра. Слезы в ванной. Дежурная улыбка и воскресные два часа в кафе напротив фонтана. Где каждый раз она ждала, что он войдет, и страшный сон закончится. Но его не было. Летний зной шел на спад, и в воздухе снова запахло сентябрьскими дождями, октябрьским маскарадом листьев и ноябрьскими заморозками. Приближался ее день рождения. Тот день, когда год назад она начала дышать по-другому. Тот день, когда встретила причину огромной дыры внутри.

В этот раз она не хотела ничего, ни василькового платья, ни кофе в кафе на набережной у фонтана. Если бы не дети, она бы выключила телефон и уехала на целый день. Хотя, возможно, именно дети и удерживали ее, чтобы не покончить собой в этот день.

Она прожила одиннадцать лет с человеком, который так и не научился замечать ее желаний, так и не захотел узнать, о чем мечтает она.

Нет, он был хорошим мужем. Узнав о первой беременности, сделал предложение. Когда случился выкидыш, они все равно остались вместе, но еще тогда можно было расстаться безболезненно. Они были молоды. Она только закончила второй курс, он получил диплом. Они даже не жили вместе, не были безумно влюблены. Она не была. Он весь год нежно ухаживал. Помогал с учебой, подсаживался в столовой, провожал домой. Он был хороший. Обычный. С ним было нормально. Ни плохо. ни хорошо. Обычно. Родителям он, вроде бы, нравился, и она не строила особых планов на их роман. Но и не прогоняла. Любви как в книжках, страсти как в фильмах — ничего этого не было. Но жизнь же не книга. Все как будто репетировала. Ждала лучшей роли, другого сценария. Она не была против секса с ним. Он был галантен и учтив. И уж лучше так, чем после рюмки на дискотеке.

Но незнание и отсутствие опыта сыграло злую шутку. Она забеременела после первого раза. Своим родителям она сказала же в этот же день. С ними проблем не было. Отец обнял мать и сказал, как-то радостно: «Готовься к свадьбе». Хотя предложение еще никто никому и не делал. А мать лишь посмотрела и спросила: «Учебу бросишь?».

На следующий день он, в парадном костюме после вручения диплома, в мятом и ни к чему не подходящем галстуке, пришел с цветами и коробкой конфет просить ее руки.

Она хотела подняться с кровати и закричать, что не надо этой комедии. Не надо ломать руки и поспешно жениться, потому что «так положено», но ей было так плохо от тошноты и боли, что она просто согласилась.

Она чувствовала, что все идет не так уже тогда. Не так она хотела замуж. Ни за того. Но он сидел рядом и держал за руку. Приносил стакан воды, водил в туалет и даже был рад, что скоро обретет новый статус отца. Чего нельзя было сказать о его матери.

Уже через неделю они подали заявление в загс, со справкой от гинеколога им даже уступили дату. Он перевез ее вещи в свою однокомнатную квартиру, и они начали жить вместе.

Она была не в себе еще две недели, совершенно не могла вести подготовку к поспешной свадьбе. Ей все-таки удалось убедить всех, что лучшим вариантом будет совсем неприметная церемония и спокойный ужин в узком кругу. Так и случилось. В предпоследний день августа она официально подписала себе приговор на одиннадцать лет.

А еще через две недели ночью началось кровотечение, и она потеряла ребенка.

Оборачиваясь назад, она понимала, что знала такой исход с самого начала. Но как она могла поступит так с ним? А что бы сказали ей его родители? Его мать сказала ей сразу все, что она думает, и это тоже была одна из причин прислушаться к своей интуиции. А что же подумают остальные? Хороший, правильный парень, совершил такой поступок, не оставил одну. Совершенно в разрез нынешней тенденции и временам.

Через несколько лет они купили квартиру побольше. Ездили пару раз отдыхать вместе в отпуск. Случилась вторая беременность.

Потом третья. То ли потому, что хотелось, то ли потому, что «так надо», «так все живут». И муж был все таким же правильным. Порядочным. Помогал с детьми. Иногда мыл посуду. Приносил всю зарплату домой и почти все вечера пятницы проводил дома. Редкий экземпляр в нынешнее время. Но он никогда не спрашивал о ее мечтах.

Никогда не говорил, о чем мечтает сам. Никогда не делал безрассудных поступков, никогда не выходил за рамки. Был как все. Жил как все. И она думала, что так и должно быть, что это нормально. Просто жить рядом. Ложиться в одну постель. По утрам готовить яичницу. Каждое 25 число выплачивать кредит, взятый на машину. Раз в пять лет покупать сапоги. Не думала счастлива она или нет. Но кто об этом думает? Мы просто живем. День ото дня. Быт. Дети. Какие еще вопросы про счастье, когда у нее памперсы закончились, прививки, коммуналка, день рождения свекрови на носу. Никаких мыслей о себе. О своих мечтах. Даже самых робких. Так было все до прошлого октября.

Наступил день рождения. Начало недели. Понедельник. Муж пообещал приехать пораньше с работы. С утра она накрасила ресницы — праздник же, и это было все, чем отличался этот день от предыдущих дней этого полугодия боли и одиночества.

Купив к вечеру торт и даже свечки, чтобы дети задували, она с детьми шли домой. Она механически отвечала на вопросы старшего и поднимала все время выпадающие из коляски игрушки младшего, когда раздался звонок.

Номер не определился, но эти цифры давно алыми порезами отпечатались в сердце. Это был его номер. Он не звонил и не давал о себе знать полгода.

Лихорадочно забилось сердце. И, набрав в легкие воздуха, чтоб хватило не дышать первые несколько секунд она ответила.

— Твой муж попал в аварию, он сейчас в моей больнице. Приезжай, — из трубки послышались лающие гудки брошенной трубки.

В смятение и с запутанными мыслями она не помнила, как дошла домой. Оставила детей маме на работе. Как говорила адрес в такси. По всему телу разлилась горячая лава боли и сожаления. От страха сводило в желудке. Ее тошнило не от того, что в голове страшными картинками проносились мысли о возможных последствиях аварии, а от того, что она год представляла встречу этих мужчин, но не один из сценариев не начинался в больнице.

Да, она переживала за мужа, очень переживала. В первую очередь как за отца своих детей, но и скрыть волнение и жажду встречи с ним не могла. Сегодня был ровно год, как они познакомились. И полгода, как она не смогла уйти к нему.

Как всегда бывает в жизни в такие моменты все светофоры были красными, как и цвет заряда батареи на телефоне. Все пробки в городе были именно на этой дороге в больницу. Всему городу именно в это время суждено было двигаться в этом направлении.

Что говорить? Кого первого обнять? Как вообще вести себя? Раскрыть ли тайну? Как всегда, вопросов было больше, чем ответов.

Всю дорогу она думала о тех счастливых днях с ним, отгоняя мысли о возможных травмах мужа. Только сейчас подумала, почему ей позвонил он, а не муж? Неужели все так плохо? Ведь он был хирургом. Она чувствовала, как в солнечном сплетении невыносимо больно стянуло, словно в этот момент пронзило ножом. Она вдруг осознала, что с человеком, пусть и нелюбимым, но с человеком, с которым прожила рядом 11 лет, родила двух прекрасных детей, человеком, который пытался любить ее по-своему и уважал, с человеком, который мало спрашивал, почему она плачет по ночам, но сам не был причиной этих слез, с этим человеком что-то произошло. И, возможно, произошло что-то страшное. И она обязана быть рядом. Помочь. Поддержать. Но она не хочет больше быть жертвой, что бы сейчас не узнала.

Не хочет приносить себя в служение ни ради детей, чтобы у них была «полноценная» семья, ни ради общественного мнения, ни ради чего-либо другого.

Она готова встретить лицом к лицу то, что могло произойти с мужем. И приняла решение, о котором ее просил он полгода назад.

Приняла его только сейчас.

Такси подъехало к воротам больницы. Быстро рассчитавшись, бежала в хирургическое отделение, где явно происходило что-то. Суматоха. Много людей. Каталки. Господи. Что случилось? Такая серьезная авария? Она не знала, кого ей искать глазами. Его в белом халате или мужа. В какой одежде уходил муж? Она подходила к каждому мужчине, персоналу явно было не до нее. Кто-то бежал с медикаментами, кто-то беседовал с другими людьми, кто -то помогал идти пациентам.

Вдруг в конце коридора она увидела, что муж сидит в инвалидном кресле и зовет ее, не слыша слов, но хорошо видела его жесты руками. Слезы моментально заполнили глаза и потекли по лицу. Решительность выбора, сделанного пять минут назад, улетучилась без следа. Подбежав и рухнув на колени, она начала плакать, обнимать мужа и спрашивать, что произошло.

— Ничего страшного. Нужно сделать операцию на колене. Меня спас врач этой больницы, а сам сильно пострадал. Слышал ему срочно нужна кровь, — ответил он.

Выдохнув: «У нас с ним одна группа крови», — она побежала искать медсестру.

Бежала вниз по лестнице, перелетая ступеньки, сбивая пациентов, с обезумевшими глазами, колотящимся сердцем и предательски пропавшим голосом.

Как рыба открывая рот и не извлекая звуков, она словно шептала: «Кровь!! Я хочу сдать кровь!!».

Ее расспрашивали, отталкивали, уворачивались. Она казалась обезумевшей пациенткой, сбежавшей из отделения психиатрии. Растрепанные волосы, черные борозды потекшей туши, глаза на выкате, осипший голос:

— Кровь. Кровь. Кровь... — кричала она. Каждая секунда казалась последней.

Она уже видела, как из операционной выходит еще один хирург, тихо и с горечью снимает маску, и медсестры утирают слезы...

Как доносится пронзительный и бесконечно-ровный звук «пииии».

Она трясла головой, словно хотела стряхнуть эти мысли, как мусор, и проснуться от затянувшегося кошмара.

Кажется, плоскости потолка и пола начали меняться местами, свет поплыл, и она вцепилась мертвой хваткой в пробегающую мимо медсестру, и заорала что было мочи:

— Я хочу сдать кровь для вашего хирурга. У нас одна группа и резус.

По глубине впившихся в руку ногтей медсестра сразу поняла, что сопротивление бесполезно. И они побежали в сторону операционной.

— Какое же у тебя редкое имя, — сказал он уже приевшуюся с годами фразу, присаживаясь рядом год назад в кафе на набережной.

— Группа крови у меня тоже очень редкая, — машинально бросила в ответ она, немного резко. Но это его совершенно не остановило.

— Ну тогда однажды мы сможем спасти друг друга, — ответил он и улыбнулся своей чеширской улыбкой.

Год назад брошенная фраза засела у нее в голове и всплыла именно сейчас.

— А ты знаешь, что с такой группой крови всего 5% людей на Земле? — ответил он, на возражение, что такой группе подходят все группы крови (она хорошо училась в школе и помнила занятия по биологии).

— Но с одинаковой группой и резусом, мы идеально подходящие друг другу доноры, — ответил он.

Еле уговорив медсестру взять двойную дозу, подписывая какие-то бумаги о согласии, сказала, что хоть и не родственница, но очень близко знакома с хирургом. Умоляла сказать, если кровь понадобится еще, она обязательно сдаст, и ей плевать на законы и запреты. Тут в палату зашел главврач больницы. Медсестра вышла. Он пригласил пройти в свой кабинет для разговора.

Несмотря на тошноту и легкое головокружение она чуть ли не влетела на третий этаж.

— Я так понимаю, вы и есть та самая загадочная женщина моего друга, которую он прятал ото всех, — произнес он спокойным голосом, указывая жестом на диван, заливая кипяток в кружку и протягивая ей.

— Да, — тихо ответила она и сделала глоток свежего, вкусного и сладкого чая.

— Тогда я буду с вами откровенен, — начал он. Дальнейшие 15 минут были как в фильме ужасов.

Груженый грузовик летел в автобус, полный людей. Он подставил свою машину, был ранен, потерял много крови, но помог некоторым пассажирам выбраться из автобуса. Успел набрать номер больницы сказать об аварии. Успел позвонить ей сказать про мужа, потому что у того был шок. Пытаясь вытащить застрявшего ребенка, он надорвал коленные связки и повредил спину. Поднял искореженный металл со сверхъестественной силой. Как он это сделал в одиночку до сих пор загадка, скорее всего выброс адреналина. Мать ребенка скончалась по дороге в больницу. Но он об этом еще не знает. И только после того, как вытащил девочку, он упал без сознания. Скорые уже были на подъезде, и его одного из первых привезли в больницу.

Ситуация уже не критическая, но пока он без сознания. Ему понадобится полугодичный курс восстановления с ежедневными процедурами. И что посещение закрыто, кроме близких родственников, но он знает, кем она приходилась его лучшему другу, и будет держать в курсе.

— По моему распоряжению вы сможете оставаться в его палате, сколько пожелаете, — сказал главврач, открывая дверь кабинета.

— Спасибо, — это все, что она могла сказать в ответ сейчас.

События проносились как кадры киноленты на старом проекторе, который поставили на перемотку.

На секунду задержавшись на кадре с раненым мужем, она вдруг осознала, что около часа назад он наконец все узнал.

Что делать дальше она не знала. Набирая номер матери, сославшись на маленький остаток зарядки, она сухо ответила, что с мужем все в порядке, узнала о том, как чувствуют себя дети, и сказала, что сегодня останется ночевать в больнице.

Закрывая дверь в кабинете главврача, она растерянно думала, куда же пойти вначале. К нему в палату или к мужу.

Твердо решив дойти сегодня до конца, она спускалась по лестнице, подбирая слова для разговора с мужем.

Через каждые две ступеньки она останавливалась, то ли для того, чтобы выдохнуть, то ли для того, чтобы нащупать носком ноги под собой пол. Чтобы удостовериться, что все по-настоящему. Здесь, сейчас и с ней. Что как бы она по своей человеческой натуре не хотела оттягивать решения до бесконечности, никто их за нее больше не примет.

— Я не знаю, как дышать без тебя. Мне кажется, я не дышу эти шесть дней, — шептала она в обеденный час, нежась в постели отеля на другом конце города от кафе возле фонтана, пока он искал в карманах брюк звонящий телефон.

— Мне кажется, я не дышал всю жизнь, пока не встретил тебя, — ответил он так глухо, как будто эти слова совершенно случайно сорвались с губ, и ушел в ванную, чтобы ответить на звонок.

Она медленно встала. Стала искать чулки, которые специально купила, как только перевернула последний лист календаря с февральским обрезанным хвостом. В этом году хвост оказался на один день больше.

Из ванны доносились какие-то медицинские термины. Она уже по одному этому поняла — сладкое послевкусие их близости — кофе с любимым тирамиссу ей сегодня предстоит разделить в одиночестве.

Он вышел из ванны. Помрачнел и начал быстро одеваться.

— Прости. Авария. Крупная. Я нужен, — быстро произнес он.

Конечно, он был нужен. Один из самых успешных нейрохирургов в стране. Специалист мирового уровня. Он всем был нужен. Людям, нескольким больницам, нескольким странам.

Сколько раз он, шутя, говорил:

— Сегодня опять предлагали в Бельгию переехать.

— А ты бы где больше хотела жить в Италии или Америке?

И всегда таким тоном, что она не могла понять, он это всерьез или нет. Каждый раз после таких вопросов засыпала и переставляла другую жизнь в другой стране и другую себя.

Она ведь даже не понимала, насколько он ей был нужен.

Она жила одним воскресеньем и детьми. В понедельник еще почти на весь день хватало воспоминаний. Она могла закрыть глаза и вспомнить его прикосновения. К среде она помнила еще дословно каждый их диалог. А в пятницу ее воодушевляла одна мысль — еще день и они встретятся.

Так пролетело полгода. Двадцать пять воскресений вместе. Двадцать пять раз по три часа. Иногда он присылал с посыльным ее любимое тирамиссу и маленькие записки. Но она боялась их оставлять в квартире до прихода мужа и всегда выбрасывала. Только лишь телефон хранил фотографии этих записок. Пара фотографий его профиля или спины в костюме и с телефоном у виска. Она всегда украдкой фотографировала, когда он отходил говорить по телефону. Скидывала эти фотографии в папку с рецептами, зная, что туда точно даже случайно не залезет муж, хотя он вообще никогда не лез ни в какую ее личную вещь. На телефоне пароль появился, когда их старшему сыну исполнился год, и его маленькие пальцы нажимали все подряд, но пароли были в их семье тоже открыты друг другу.

В тот день, когда она впервые увидела его улыбку, его широкие плечи, он показался ей атлантом, что держал небо. Ей захотелось кинуться в его объятия, как в поле со спелой пшеницей. Провести по его отточенным скулам, как по верхушкам ею любимых гор. Глаза показались глубже Марианской впадины, а голос просто был снежной лавиной, с силой и мощью которой не посоревнуешься. Сегодня был ровно год, как они познакомились. Сначала Бог подарил ей его на день рождения, а сейчас он мог спасти ему жизнь.

— О, Боже, дети, — подумала она и остановилась между пролетами, рукой все крепче сжимая перила, кровь от сердца хлынула к мозгу.

Что им сказать? Как объяснить, что она не любит больше их отца? Суд? Как они вырастут без отца? Как оградить их от всех бед, чтобы потом не было последствий? Как объяснить развод? И как все это вообще пережить? И не свернуть обратно?

Все. Кажется, решимость рухнула. Она вдруг поняла, что сейчас разрушит все. Нет, не все, а В-С-Е! Одиннадцать лет брака, это же рекорд по нынешним меркам! Детей лишит ежедневного общения с отцом. Младшему едва исполнилось два года, он ведь может и забыть настоящего отца? А старшему придется постоянно объяснять, почему она бросила их отца? Как она сможет жить каждый день с этими вопросами? Как сможет жить в миру со своей душой? Священник! Ей срочно понадобился священник. Срочно захотелось исповедаться. Но лучше всего, чтоб сказал, что делать, а главное сейчас говорить.

Мимо проходивший мужчина в белом халате спросил, все ли с ней порядке, и когда она замычала в ответ, увидел, на обеих руках бинты от недавней сдачи крови и повел ее, не особо сопротивляющуюся, куда-то.

Она почувствовала себя как на карусели в детстве. Когда неделю уговариваешь маму, убеждаешь что не боишься, что плохо не станет, а потом уже сидишь на ней пристегнутый, и вот-вот кто-то нажмет заветную кнопку, и ты отправишься в путь. Ты так мечтала об этом, стони раз смотрела, как катаются другие. Доли секунды отделяют тебя от такой же неудержимой радости и счастья, но вдруг приходит страх и все. Вскакиваешь на ноги, начинаешь кричать, сердце колотиться, слезы льются, страх выползает из ушей, слетает с кончиков пальцев. Вцепляешься ногтями в материнское плечо и просишь забрать тебя отсюда. Лучше еще тысячу раз посмотреть, как катаются другие, чем проехать самой. И мама уводила. Мама не пыталась помочь побороть свой страх. Перешагнуть его. Молча несла на руках, пока она глазами полными слез и стиснув от досады зубы, смотрела на удаляющуюся крутящуюся карусель.

И сейчас вот этот мужчина в белом халате ее точно также уводит. И она будет тысячу раз смотреть на счастье в глазах других, реветь каждый раз, смотря как экранная сильная героиня делает шаг к своему счастью. Она будет одевать ежедневную маску «нормальной» семьи, лишь бы дети росли в иллюзии, что все хорошо.

Нет, она сможет. Освободившись от настойчивых рекомендаций поехать домой, она пошла искать мужа.

Открыв дверь в палату мужа, она увидела его сидящего спиной к двери и лицом к большому окну. Глаз все еще кольнула инвалидная коляска, хотя она уже знала, что это лишь временное средство передвижения. Всей кожей поняла, он знает, ЗАЧЕМ она пришла сейчас к нему.

Как это невыносимо жестоко, понимать, что человек спасший твою жизнь рушит твою семью. Мужское самолюбие уязвлено по всем фронтам, и скорее всего сейчас она наткнется на лобовые принципы и бескомпромиссность со стороны мужа. Молиться про себя, или в слух? Падать ниц с повинной головой или держать лицо при любом исходе?

— Как давно? — тихо спросил он, не поворачиваясь.

Удивительно, но в его голосе не было ни нотки гнева или презрения.

— Сегодня год, — сглотнув, произнесла она, виновато сжав руки.

— Да, я видел, что ты изменилась, но решил, что ты наконец-то смогла принять все, как есть.

— Прости, — еле слышно сорвалось с губ. Она готова была сейчас упасть ему в ноги и молить прощения. Пытаться объяснить то необъяснимое, что творится сейчас в душе. Что она сама не может понять, что это. Двадцать пять встреч по три часа, два десятка близости с другим мужчиной за 366 дней! Не сумасшествие ли менять эти семьдесят пять часов за год на те, что провела с мужем за одиннадцать лет? Хотя сколько именно времени она провела с ним?

Все эти одиннадцать лет она жила с ним без особых чувств. Заботилась, переживала, готовила, стирала, убирала, ждала с работы, спала в одной постели — все это словно по накатанной, по инерции, по инструкции. Потому что никогда бы не подумала, что может быть по-другому.

Она не знала, что можно быть счастливой только от одного осознания, что где-то есть он. И неважно далеко или близко. Знает о ней, любит ли. Она просто знает, что он есть и она была счастлива от этого.

Если бы ей дали выбор — всю жизнь без него или три часа с ним, она бы выбрала второе.

«А вдруг, он подумает, что я сошла с ума? Тогда мне точно не отдадут детей», — мысль как молния сверкнула в ее голове.

Она даже сделала шаг навстречу к мужу, но по тому, как он схватился за колеса каталки, поняла, что нужно стоять на месте, и даже шагнула назад. Муж разжал руки. Разговор продолжился.

— Дети его видели хоть раз? — спросил он. И тут она почувствовала легкое отвращение, едва уловимое, именно в слове «его».

— Нет, — тихо ответила она и, неожиданно для себя, перешла в наступление.

— А сам-то ты насколько был честен со мной за последнее время? — произнеся это, она вдруг сделала жест плечами, словно сбрасывая невидимый походный рюкзак с котелками, плошками, дровами для костра и остальной тяжелой утварью.

На самом деле она стреляла наугад, да еще и с закрытыми глазами.

Да, ей казалось, что у мужа кто-то был. Иногда. Не факт, что это была одна и та же женщина. Вполне возможно, что она обманывала себя в попытках оправдать свою совесть. Но женское чутье ей давно это нашептывало, да только не важно это было тогда. До сих пор. Это всегда были какие-то мимолетные мысли. Подтверждения им она не находила, по правде сказать, и не искала. Никогда ничего не искала в его телефоне, как и он — в ее. Социальные сети, бумажник, карманы — личное пространство в их семье было нетронутым.

Но потому, как он резко развернулся, поняла, что попала в десятку, и теперь-то нужно очень аккуратно выбирать слова и смотреть на реакцию, потому что шанс расстаться по-человечески стал более, чем реальным.

— Откуда? — только лишь произнес он и, прикусив губу, замолчал.

— А ты никогда не думал, что ты по-другому пахнешь после? Сколько их было вообще? — сказала она, выдавая собственные страхи за ощущения, внутри все дрожало. Только бы не промахнуться.

— Не было никаких их! Не делай из меня непонятно кого, — какой-то злобой швырнул он в ответ, — у самой рыльце в пушку.

— Но и не ври мне, что даже одной не было, — резко ответила она, а потом сменив гнев на милость продолжила:

— Я не хочу подробностей. Ни делиться своими, ни слушать твои. Мы давно стали чужими людьми друг другу. Возможно, никогда и не были близкими. Я не хочу выяснять, почему никто из нас не решился до сегодняшнего случая открыть карты. Почему мы так долго жили вместе. Наши дети — это главное, что у нас есть. На развод я подам сама, дети останутся со мной, но ты сможешь видеться с ними столько, сколько захочешь. Я не буду претендовать на свою часть квартиры, если мы переоформим ее на детей. Жить уеду к маме. Найти себе работу и обеспечить детей я смогу, ты знаешь, что я не пропаду. Надеюсь, с этим вопросами не будет у нас проблем — кому нужны эти газетные сюжеты про адвокатов, дележку имущества и внимания детей? Дети не должны страдать, достаточно нас с тобой.

Она говорила, не подбирая слов. Не успевая обдумать и построить фразы. Все, что было на языке тотчас обретало звук. Стало сразу легче, как после долгих потуг на свет появляется ребенок, так и сейчас после нескольких сложных фраз появилась ясность. Появилась легкость. Клешни, сдерживающие все ее мечты и желания, все, что вообще имело в основе фразу «я хочу», наконец отпустили.

Одиннадцать лет она жила в тени самой себя, пряталась за спины детей, за зависимость от мужа. А сейчас поняла — все это она пережила. Все должно остаться во вчерашнем дне. Пора действовать. Пора жить. Жить своей жизнью. Да, корявой. Да, нескладной и сложной. Но своей. Складывать свой пазл, подбирая фрагменты. Какие-то сразу же подходят, какие-то ставишь не на то место и сразу понимаешь это, а какие-то стоят не там до тех пор, пока фрагменты рядом не подскажут тебе об ошибке.

Уже на пороге, обернувшись и смягчившись, она сказала, как бы прощаясь:

— Нам с тобой нет еще и тридцати пяти, а порой мне казалось, что я старая женщина, у которой уже все было. Ты достоин той, что будет дышать тобой каждую минуту. Ты был очень хорошим отцом, старался быть мужем, но я не та, кто проживет с тобой всю жизнь.

Она закрыла дверь, так и не дождавшись ни единого слова в ответ.

Сняла обручальное кольцо и положила его в задний карман джинс.

Их разговор продлился не больше получаса. И ей срочно нужно было на воздух. Она знала, что в этой больнице есть небольшой парк для прогулок. Несколько аллей с ровными дорожками. Маленький пруд. Лавочки на каждом шагу. Практически выбежав на улицу, она глубоко дышала. Шаг в бездну был сделан. Самое сложное уйти и не вернуться — эту умную мысль когда-то давно записала в своей записной книжке для тех слов, которые уже умело связал кто-то другой.

Как обычно в ее день рождения была пасмурная погода. Небо было затянуто всеми оттенками серого, и, казалось, оно вот-вот разревется. Периодически всхлипывая мелким и практически незаметным дождем.

Листья тихо срывались с деревьев. Летя на встречу с землей, они медленно кружили, повторяя траекторию друг за другом. Под ногами лежал трехцветный ковер. Медленно задевая листья носком ботинка, она снимала его слой за слоем. Словно коржи в каком-то слоеном пироге. Докапываться бы до скелета этой тропинки, асфальтированной, ровной, до той части, которую словно защитным слоем укрыли осенние листья. Собрать бы их охапку да запихнуть в пододеяльник. Укрыться им в холодной постели, свернувшись калачиком. Сложить из них розы причудливой формы. Сделать с сыном икебану в сад. Просто набрать огромный букет из красно-желто-зеленой палитры. Натянуть рукава по самые пальцы, а горло от старой черной водолазки до самого кончика носа. Залезть с ногами на кресло, держать какао на коленях, смотреть «Завтрак у Тиффани» или слушать чью-нибудь очаровательную магию игры на фортепьяно, смотреть на звезды и медленно потягивать сигарету.

Она бросила курить уже очень давно. Больше десяти лет назад. Когда еще в первый раз узнала, что беременна, и хоть тот опыт закончился неудачно, не стала возвращаться к этой старой привычке. Но сегодня отчего-то весь вечер во рту было странное, едва уловимое чувство сухости и жжения, когда никотиновая зависимость дает о себе знать. Она отчетливо вспомнила ощущение зажатой сигареты в пальцах рук. Так захотелось втянуть первую затяжку и медленно с выдохом выпустить этот отравляющий дым. Но сигарет у нее, кончено же, не было. Просить было не у кого. В такую пасмурную погоду в больничном парке не было никого, кроме нее. Идти куда-то искать сигареты она даже и не думала. Она не могла понять, откуда взялось это странное желание. Разговор с мужем не был таким драматичным, спонтанным или ошеломляющим, как его звонок со словами «твой муж попал в аварию» и тем более не таким нокаутирующим, как «доктору делают операцию и ему нужна кровь».

От тропинок этого парка веяло тишиной покаяния. Каждой ране нужен свой срок. Кто-то ходит по этим тропинкам ежедневно. Идет на поправку или обретает смирение с судьбой, силы на борьбу дальше.

Сколько боли утаптывается в этот ковер из листьев. Сколько отчаянья гниет вместе с ними. Сколько молитв покрывает первый снег, а если поднять голову, там наверху кроны деревьев с практически лысыми ветками понемногу готовятся к зиме и расчерчивают свод неба в графическое безобразие. Впиваются в облака, словно из трубочки от коробочкек с детским соком, пьют их своими кончиками ветвей. Тянут воду из облака по всему стволу до самых корней.

Капли дождя становились все ощутимее, редко падали, но оставляли все больший мокрый след после себя. На пруду появлялись круги. Вода была уже настолько мутной, что вызывала отвращение.

От чего-то на душе у нее стало и легко, и грустно. Вспомнилось ощущение, как когда-то в студенчестве она обрезала свои длинные волосы в короткое каре. Голова еще помнила тяжесть этой копны и шея, привыкшая делать большее усилие для поворота головы, никак не могла привыкнуть. Но самое яркое ощущение, которое она тогда запомнила — как шея почувствовала летний ветер. Как он обдувал ее и ласкал своим теплом, будто соскучившись. Он обнимал ее так крепко, что тепло этих объятий растеклось по всему телу.

И сейчас ее шее стало так же легко. Словно она все 11 лет ходила по кругу и тянула ярмо, бороздила, пахала, сеяла...

А сейчас все скинула и снова вдохнула полной грудью. Пускай, что ветер был совсем холодный, а воздух тяжелый и влажный. Но он как туман растекся по ее легким, заполнив все капилляры.

Она никому не говорила про него весь этот год. Не сказала никому ни слова. Да и некому было говорить. Подруг с появлением второго ребенка осталось меньше, чем пальцев на одной руке. Еще с одним она могла оставаться на плаву и быть в курсе всех событий и радостей бездетного настоящего друзей. Со вторым в первые же полгода погрузилась в сменяющийся друг за другом и слившийся в один безумный комок день. Первый год с двумя детьми пролетел как метеорит, оставив в памяти три-четыре ярких события, несколько десятков попыток поздравить хоть кого-то хоть с чем-то, а потом она перешла на редкие, но очень долгие звонки. Когда полгода наблюдаешь за человеком и его жизнью только по картинкам и записям в социальной сети, а потом пытаешься рассказать свою жизнь за шесть месяцев в течении получаса.

Сначала она жутко расстраивалась по этому поводу, но потом и на это у нее не осталось времени. Она всецело отдала себя семье. Вернее, детям.

Водила их на кружки. Занималась с ними дома. Придумывал разные творческие занятия. Посещала разные мероприятия, она хотела быть хоть в чем-то лучшей. Лучшей для кого-то. Хотела, чтобы они были лучше нее.

Этот комплекс постоянного оправдания и доказательной любви она заслужила с детства. Ее матери всегда казалось, что дочь не дотягивает до идеала. Что к своему ребенку надо быть сверхобъективной.

Поэтому рассказать о жемчужине, что появилась на три часа в неделю, не было ни желания, ни слушателей. Она сама купалась в ощущении, что хоть что-то только ее.

— Ты веришь в то, что люди могут прожить друг с другом всю жизнь? — как-то спросила она.

— Прожить или любить одного человека на протяжении всей жизни? — поправил он ее.

— Любить.

— Конечно верю, вот теперь, я точно знаю, что буду любить всю жизнь тебя, — поцеловав в щеку, сказал он.

— Перестань, ты же любил кого-то раньше?

— Да, но как будто это было не со мной. А теперь я чувствую, что это навсегда.

— Ты просто влюблен. Вот и говоришь так. Пройдет время, и звездная пыль осядет», — как-то грустно начала она.

— Нет, с тем, кого любишь так, что вся вселенная переворачивается от одной мыли о ней, так не произойдет.

— Ты говоришь, как влюбленный мальчишка. У тебя виски седые, а ты говоришь, словно тебе 12 лет. Мне сложно в такое поверить. Люди не могут любить одного и того же всю жизнь. Им надоедает еда, одежда, профессия, город. А это человек, который каждый день остается таким же, каким ты узнал его в первый же день.

— Ты сомневаешься во мне или в себе? — лукаво и как-то не серьезно уточнил он. — Люди могут. Просто эта «вся жизнь» у некоторых начинается около сорока, вот и получается, что изначально старт затянут. А что плохого быть влюбленным мальчишкой даже когда у тебя седое все?

Он схватил ее в охапку своими сильными руками и закружил, задевая кончиками ног висящие на стуле вещи, завалил на диван, нежно поцеловал и произнес эту фразу, которая нагоняла страх в бессонные ночи:

— Я очень тебя люблю, но не буду долго делить тебя еще с кем-то. И так достаточно. Как и не буду уговаривать. Это твое решение, и я приму его, каким бы оно не было. А теперь пойдем есть мороженое, сегодня я хочу фисташковое.

Это было последний их воскресный день в гостинице. Ровно через неделю она специально опоздала и пришла в их кафе, когда он уже успел выпить пару чашек кофе.

Она подошла и, не снимая очки, сказала, что не может уйти от мужа, потому что не знает, что сказать детям, потому что все это неправильно, наверное. Что она не знает, как будет потом всем объяснять свой поступок. Наговорила еще кучу слов. По щекам текли слезы, и то, что она репетировала и специально надела очки, не спасло.

Потом битых десять минут всхлипывала, утыкаясь макушкой куда-то в районе его груди. Пыталась запомнить запах, прощалась и отпускала свою жемчужину на дно морское.

А после развернулась и пошла прочь. Не оборачиваясь. Не прислушиваясь, зовет ли он ее. Идет ли он за ней. Прошла десяток шагов, затем ускорилась. Рыдания накрывали, ноги подкашивались. Чтобы не закричать, она зажала рот рукой, а чтобы не упасть побежала, и через минуту скрылась в подземном переходе.

Она даже не сказала, что любит его всем сердцем. Что готова броситься на амбразуру, под поезд, в окно, но не может остаться с ним, и не может объяснить причину, почему.

Апрель заканчивался слишком трагично, как для месяца, в который принято много шутить и веселиться.

Сейчас, слушая как аппарат выводит кривые звуки сердечного ритма ее возлюбленного, она целовала его руки. Шептала ему люблю. Читала молитвы и вспоминала. Мысли закружили ее, как старая детская карусель. Она вспоминала каждый день, каждые три часа их встреч. И просто сидела рядом с тем, кого любила больше всех на свете, и с кем могла и хотела прожить всю жизнь.

Ночь тянулась бесконечно долго. Каждые пятнадцать минут за окнами мерцали огоньки. Она дремала, но ухом вела ритм звуков от аппарата — это умение она получила, родив детей. Спать и слышать их дыхание — не это ли делают все матери особенно в первые годы жизни малышей?

Персонал заходил к нему в палату очень часто. Несколько раз приходила медсестра проверить капельницу, вторая принесла ей плед и отпустила, вернее настояла сходить и купить себе хотя бы шоколадку с чаем в автомате. Сопротивляться было без толку.

С утра в желудке так и болталась непереваренная овсянка и несколько литров кофе, которые она выглушила за сегодняшний день.

Рано утром с обходом в палату заглянул главврач и перед тем, как рассказать диагноз, уточнил, с кем будет она.

— Я буду с ним, — быстро ответила она.

— Но вы же замужем? — понизив голос, но без удивления спросил врач.

— Уже нет, завтра подаем на развод, — этими словами она отрезала не только остальные вопросы, но и все одиннадцать лет супружеской жизни.

Когда он очнется? Какой именно уход нужен будет? Когда его выпишут? Что с тем ребенком, которого он спас?

Она была готова обрушить на врача вопросы, как снежную лавину. Много, оглушительно и не давая шанса успевать на них отвечать.

Но доктор многие вопросы предвидел и все объяснял сразу.

Выпишут через две недели. Уход необходим, ежедневный. Лучше всего, если кто-то будет с ним. Да, надо будет жить и помогать. Три месяца он будет передвигаться в инвалидной коляске. Нельзя давать нагрузку на колени и спину-то. Многое обычное будет непривычно и сложно. Особенно это касается таких вещей как ванна, туалет, транспортировка, массаж, поддержка во время реабилитации. Это будет сложно и ей, и ему. Организм может реагировать не так, как они прогнозируют. Готова ли она на все это? Где будут все время ее дети? Сможет ли она уделять время всем?

Спустя три месяца, нужно будет возить его на физиотерапию, массажи, бассейн и прочие процедуры, чтобы начинать разминать спину и ноги.

— А сколько на это потребуется денег? — сказала она вслух, даже не заметив.

— Не беспокойтесь, его отцы оставили ему достаточно. Он очень мудро распорядился этими деньгами. И потом не забывайте, эта клиника — тоже его собственность, — закрывая дверь, сказал врач.

Про завещание от двух отцов она помнила. Когда-то очень бегло об этом упомянул в каком-то из их разговоров. Полностью занятая попытками вспомнить, о чем и когда был этот разговор, она быстро съездила домой. Проведала детей, придумала для них историю про папу, который срочно уехал в командировку, и будет им звонить по скайпу. Включив мультики погромче, пошла на разговор к матери. Отца дома не было.

После пережитого за последние сутки она уже ничего не боялась. Разговор с матерью всегда был сложным. Всегда заканчивался ссорой. Она не любила вдаваться в подробности. Не любила рациональный прагматизм своей матери. Не любила ее грубые «а если». Никогда не слышала открытого одобрения. И сейчас она хотела направить разговор в то же русло, что и с мужем. С бывшим мужем (пожалуй, пора начинать привыкать к этому словосочетанию).

Собрав волю в кулак, уткнулась ледяным взглядом в одну точку и вылила сразу весь свой вердикт, как ушат с ледяной водой, на голову прагматичной и консервативной матери.

Ее брак вчера закончился. Она любит и уходит с детьми к другому мужчине, который сам сейчас нуждается в помощи и находится в больнице. Самое страшное во всем этом было то, что она даже не допускала мысли, что он успел ее разлюбить за полгода отсутствия.

Но мать, есть мать. Она молча выслушала и спросила:

— Тебе не жалко эти одиннадцать лет? Ты уверена, что в этот раз будет хотя бы столько же?

— Нет, не уверена. Я не видела его последние полгода. Но я люблю его. И люблю детей. Но я это больше, чем дети.

После она заехала домой, собрала какие-то вещи себе, мужу и детям, и ближе к вечеру отправилась в больницу.

Взгляд задержался на обжитой и ухоженной квартире. В душе она была большой эстет. Каждый уголок этой квартиры был наполнен заботой: уютом, стильными и красивыми вещами, которые в большинстве своем были все больше разбросаны в последние пару лет.

Она совершенно не представляла, как будет происходить все то, что она заварила. Какие вещи, когда и как забирать? Куда все это везти? Как делить и делить ли вообще?

Мужчине всегда проще уйти. Кинул три свои рубашки да пару трусов в сумку и отчалил со спокойной душой. А женщине как? Она полтора месяца подбирала обои под цвет плитки. Собирала вазы из одной коллекции, чтобы расставить на трех полках в прихожей. А как муж, ее бывший муж, совершенно неорганизованный и незнающий о существовании и половины вещей в их доме, будет жить там? А как он найдет, в какой банке соль? А забирать ли ей саму эту банку? А если банки подарили им на свадьбу?

Жалость и цепкие прошлые пережитые воспоминания начали тянуть тихонечко на попятную.

Но тут как молния блеснула мысль: стоп, так ведь у него же есть другая женщина! Это что ж, она будет своими чужими руками мои банки трогать? Э, нет, голубушка, переезжай со своими. И на постелях моих шелковых я с детьми буду спать.

Встряхнув головой, чтобы выкинуть остатки этой предательской попытки отката, она хлопнула входной дверью и побежала вниз по ступенькам. Все решено. Сейчас не о банках с тарелками надо думать, а за жизнь молиться.

Она постучала в палату к мужу. Говорить «бывшему» вслух было странно. Как странно было все, что происходило с ней. Сколько? Уже второй день? Какой вообще был сегодня день? Она с трудом могла вспомнить, что вчера был ее день рождения, самый любимый праздник.

Открывая дверь, она уже слышала голос этой женщины, но сворачивать было поздно. Страшнее разговора с мамой и мужем вместе взятых, был разговор с бывшей свекровью.

Эта женщина не полюбилась изначально. Еще с первой их встречи в общежитии, куда та приехала уговаривать ее сделать аборт и «не ломать жизнь ее сыну и себе». Дети не удержат брак (как в воду глядела). Что у ее сына были совершенно другие планы на ближайшее будущее. Она уже не уточняла у сына ли были планы или у нее самой.

Позже они все-таки стали более-менее общаться. Она не была с ней груба, а свекровь не указывала ей, как жить. Но холод между ними сохранился навсегда. Это чувствовалось во всем. То суп не такой густой, как любит сын, то горловина на свитере связана не так, как надо. То имена сыновьям не муж выбрал. То не так он одет. И остальная куча обычных бытовых мелочей, которые можно пропустить мимо, но не после такого старта.

И все, что эта женщина копила внутри целых одиннадцать лет грозит вылиться сейчас на нее. Она почувствовала этот презренный и испепеляющий взгляд сквозь дверь. Эти маленькие, криво накрашенные поджатые губы. Этот взгляд мышиных глаз из-под жутких линз (зрение ухудшалось и с этим ничего нельзя было поделать). Скрещенные на груди руки, слова, застывшие в воздухе. Конечно же она все знает.

И все равно, как ее сын преподнес ей информацию, он ведь был нормальным человеком, хоть и с ущемленным самолюбием. Все равно сейчас ей вспомнят все грехи.

Но свекровь молчала, демонстративно не ответила на приветствие и еще более демонстративно отвернул голову к окну.

— Я сказала детям, что ты уехал. Сюда их не пустят, только спрашивать будут, врач сказал, тебя могут через несколько дней выписать. Тогда и будем решать все вопросы.

— Да, спасибо за вещи, — протянул муж руку за сумкой.

— Я тебе приготовил подарок, — на этих словах свекровь фыркнула и демонстративно вышла из палаты, чуть хлопнув дверью, — но в этой суматохе он куда-то делся.

— Перестань. Это сейчас не главное.

— Я вот всю ночь думал, ведь мы могли не рожать второго ребенка. Уже тогда ведь было заметно, что мы с тобой отдалились.

— Наши дети — это самое лучшее, что есть в нас, и что останется от нас. Как об этом можно жалеть?

— Ты же не сдашь его обратно никуда, ничего не вернешь и не обернешь время вспять? Зачем об этом жалеть? Жалеют слабые, а ты не такой.

— А как они будут жить с малых лет в такой путанице? Я их отец. Как ты им все объяснишь? Как я останусь таким же важным для них? Не буду видеть, как...

— Не знаю, честно, — порвала она этот клубок запутанных мыслей, — что-нибудь придумаем. Ни мы первые, ни мы последние. Ни сегодня, ни завтра мы не будем решать этот вопрос. Только давай не вмешивать в наши с тобой дела никого, — очень недвусмысленно она дала понять, что они вполне взрослые люди и хотя бы в этот раз можно обойтись без его мамы?

— Да, я просил ее, но не обещаю, что она не станет, — оправдываясь и глядя на дверь, сказал он полушепотом, как будто его мать стоит и подслушивает за дверью.

— Давай отложим этот разговор хотя бы на пару дней? Дети у моей мамы. Ты в командировке. А Мне. Мне сейчас важно совсем другое.

— Он еще не пришел в себя? — спросил муж, явно стараясь, чтоб его голос звучал как можно отрешеннее и безразличнее.

— Нет, — сказала она так же шепотом и глядя на дверь, — Я зайду завтра, может что-то придет в голову, или успею заехать к юристу, или к психологу. Не знаю, к кому там в первую очередь надо поехать? — сказала она почти на пороге.

— Это и правда конец? Мы и правда разводимся? А с кем же я буду говорить каждый день? — как-то грустно спросил он.

— Как и прежде — не со мной, — ответила она уже за дверью.

Она поднялась в его палату, уже когда за окнами стемнело. В конце октября темнеет не так поздно, как это ощущается внутренне. Сквозь жалюзи периодически были видны синие мерцающие огоньки скорых, но звука не было. Был лишь звук дождя по откосам пластиковых окон и звук его сердцебиения. Наверное, были еще какие-то звуки, но она даже не пыталась их услышать.

Он был без сознания уже вторые сутки. Врачи уверяли, что такое вполне допустимо. Что он может очнуться в любой момент. Но драматизировать она умела как никто другой, и каждая минута казалась вечностью.

Сидя на стуле, с поджатыми ногами, листая фотографии на телефоне, которые уже можно было не скрывать, она вспоминала:

— Я так мечтаю однажды проснуться раньше тебя, чтоб можно было насладиться твоим умиротворенным и спокойным лицом. Рассмотреть все твои черточки и мелкие шрамы. Посчитать все твои неповторимые веснушки. Сколько ресниц на твоих глазах. Какой у тебя изгиб брови. Как твоя грудь поднимается, вдыхая, и спокойно выдыхает. Как кисти расслаблены, а не постоянно теребят подвески на браслете. Как в профиль твой образ похож на египетский точеный рисунок на древнем папирусе, что хранится у меня с детства. Я бы хотел класть свою усталую и уже изрядно поседевшую голову на твое плечо, когда прихожу поздно, после нескольких тяжелых операций, а ты уже спишь, намаявшись с детьми. Сквозь сон несколько раз погладишь меня по голове, поцелуешь. А я усну, словно мне только что сняли все грехи и умыли святой водой. И своим крылом меня обнял ангел, вселил веру, забрал усталость. Как бы я хотел никогда не отпускать твоей руки, знать, что ты всегда ждешь меня у порога.

— Я жду тебя каждое воскресенье здесь, — коротко ответила она.

— Да, это единственные три часа, ради которых стоит прожить неделю, — обнял он ее за плечи и замолчал.

Все это было так давно и так недавно. Через неделю после этого разговора он предложил ей уйти от мужа к нему. Забрать детей, которых он готов усыновить, если это понадобится. С которыми готов говорить об их настоящем отце, если она не будет против.

Он — воспитанник детского дома, как никто другой, отлично знал, что родителей не выбирают. Что ситуации бывают разные, а жизнь — это намного больше, чем какие-то записи в бумажках.

Его самого усыновила довольно зрелая семья, которая с первых дней говорила с ним языком правды. В детском доме он пробыл совсем немного, возможно поэтому не успел даже осознать всю систему изнутри. И практически не помнил его.

Его приемный отец был археологом. Очень известным ученым. А мать была его музой и настоящей госпожой в своем доме. Отец всегда привозил ему какие-нибудь вещицы из своих многочисленных экспедиций. Брал уже подросшего с собой на раскопки и в поездки. Во многом благодаря той среде ученых, докторов, творческой интеллигенции он и решил стать врачом. Именно приемные родители рассказали ему, почему он попал в детский дом. Спустя много-много лет он, будучи уже студентом, нашел своего биологического отца. Встретился с ним, когда был на стажировке в другой стране. Он написал отцу первый. Решил, что упускать такой шанс будет глупо.

Жизнь подарила им семь лет звонков. Редких поездок, переписок и общения. А потом судьба начала забирать одного за другим его родных. Сначала от рака ушел кровный отец, который не стал ему таким родным, как приемный, но навсегда занял свое место в его сердце. Он простил еще тогда, когда приемные мать и отец рассказали правду об усыновлении.

Потом второго инсульта не пережила его приемная мать. Это очень подкосило отца, хотя он, привыкший отправляться из дома сроком, доходящим до полугода, не смог прожить и больше года без своей музы.

За несколько лет он похоронил всех своих родных. Трех самых родных людей. Заимел виски полные седины, хотя ему было всего тридцать пять.

Так сложилось, что оба отца завещали ему все свое имущество. Так он получил солидный стартовый капитал, чтобы открыть свою частную клинику. Имея имущество и инвестиции заграницей, получил еще несколько партнеров, благодаря которым через пять лет работы его клиника выросла в несколько раз и получила хорошую репутацию. Он был ведущим нейрохирургом и знал, что он на своем месте. С ним работали много студенческих друзей. И в целом он был очень успешным мужчиной с хорошим достатком, но без любви.

Но какому мужчине в сорок она уже нужна? Если у тебя есть возможность работать на любимой работе, ездить на машине, которой доволен, обедать в любом ресторане и летать отдыхать в разные страны, приводить домой любую женщину — не проблема.

А ему нужна была она. С самого детства. Он видел, как его приемный отец боготворит свою жену — самую обычную и простую женщину, с которой Бог им так и не послал собственных детей. Женщину, которой он посвящал все свои открытия. Запах ее котлет способен был оторвать его от любого, даже самого важного, дела. У его матери было всего девять классов образования, но она никогда не ударила в грязь лицом ни на одном светском приеме. Ни в одной, даже самой высокопоставленной, компании. Она всегда была за отцом. Всегда улыбалась джокондовской улыбкой и ждала к ужину. Всегдарассказывала ему маленькому сказки про королей и их семьи. И всегда говорила ему, чтоб он выбирал сердцем. Что за простотой иногда кроется сокровище. Чтоб он не боялся быть мужчиной во всем. Сумел увидеть ту, с которой сможет прожить всю жизнь, а не провести ночь.

И он искал. Пару раз чуть не женился, но понял, что не сможет всю жизнь — не она это, не она.

Как и у многих коллег-медиков, кто женат еще на своих университетских подругах, у него тоже случился первый серьезный роман на старших курсах. Она была умна, красива, интеллигентна, другой национальности и веры. Несмотря на это ее семья приняла его довольно благосклонно. Все пошло не так, когда он узнал о том, что стажировка у них будет в разных странах.

Попытаться сохранить отношения было делом чести для него, но, видимо, для нее это было знаком, что их отношениям долго не жить. Приложили там руку родственники или нет, он не знал. Сама она понимала, что карьера и открытые возможности сейчас главное для каждого из них. А может просто он не любил ее так, как сейчас, поэтому отпустил. Они расстались нежно и спокойно. Благодаря друг друга за все прожитое.

После он так был увлечен взлетом карьеры, что не замечал ничего. Секс — да. Отношения — нет. Так можно было и привыкнуть. Он инвестировал в себя. В свое дело. Тут надо было или в самом начале встретить кого-то и проходить этот путь вместе. Или уже добиться максимума и переключиться на семью. Он был один. В целом мире. И однажды понял, что устал. Захотел приходить не в пустой дом. Ужинать не одному.

А потом, он стал замечать, чем больше у него складывалось с бизнесом, тем моложе и наглее были вокруг барышни.

С одной такой отношения продлились более года, несмотря на ее довольно юный возраст. Она была практически в два раза младше. Мудрая и спокойная не по годам. Ему даже показалось, что она была равнодушной к деньгам. Как потом выяснилось — все-таки показалось.

С ней было хорошо все. Особенно бешеная энергия, постоянное желание и доступность в любое время дня и ночи. Его заводило и бодрило, когда она, возвращаясь с дискотеки, могла заехать на час-другой. При этом ей никогда не хотелось оставаться ночевать после.

Это не было похоже на его студенческий роман. Он не был в нее влюблен. Он был уже опытен и уверен в себе. Конечно, чувствовал, что тешит свое самолюбие и мужское эго каждый раз, когда она билась в экстазе.

Она была младше на восемнадцать лет. От нее веяло юностью, и он занялся собой во многом благодаря ей. Чтобы не отставать. Не переносить роль «папочки» еще и на внешний облик. Где она такая юная и длинноногая, а он с брюшком и в кепчоночке. Благодаря ей его гардероб заполонили более молодежные вещи. Он стал регулярно бегать по утрам, а не с силой вытаскивать себя пару раз в неделю в тренажерку. Стал выглядеть моложе своих лет, прислушивался к ее советам.

Ее вещи стали с постоянной периодичностью появляться в его доме. Он даже давал ей иной раз свою машину. Вполне вероятно, что все бы могло закончиться хорошо. Все ближе был конец ее обучения в институте, и тем больше она требовала и настаивала на том, чтоб он взял ее на работу к себе в клинику. Начиналось с намеков, шуток и продолжилось в более упорной и требовательной форме.

Как и многие с избытком ухоженные барышни работать она не хотела и не умела. Работа над собой — конечно, есть дело трудное. Это занимало большую часть ее свободного времени. Она хотела быть просто красивой, ничего не делать, но зарабатывать достаточно много своих личных денег. Хотела должность главного юриста клиники. Его доводы, что та едва окончила юрфак и пусть пока пройдет постажируется хотя бы год у их юриста, а там он, может быть, и устроит ее вторым юристом, заканчивались эксцентричными скандалами. Он очень долго не говорил ей очевидного, что юрист-то из нее в принципе никакой. Он знал, как она поступила и как она училась, и видел предел ее профессиональных возможностей. Сочетать личное с работой в такой сфере не хотелось совершенно. Не с этим человеком. Но он успел привязаться к ней. Нет, не любил. Ему было с ней довольно комфортно. Даже привык. А тут ежедневные скандалы. Истерики. Слезы. Вранье о беременности. Ночные звонки и прочая ерунда дешевого разлива. И тут он понял — наигрался. Одно дело было заниматься сексом с двадцатилетней. Другое — вести себя, как двадцатилетний. Хотя и двадцатилетним он так себя не вел.

Да, с ней было хорошо. Она была хороша. Молодая, всегда готовая и легкая. Ее всегда можно было взять на все мероприятия. Взгляды женщин и зависть мужчин, но не хочет он больше плавать в луже.

Ему нужна бездонная. С синими глазами-айсбергами. С носиком, как у той египетской царицы на старом папирусе. Нужна такая, как была его мать. Не важно будут ли у нее настолько ухоженные волосы и всегда идеальные брови, эти нарисованные линии ему всегда казались фальшивыми. Не важно, была ли она замужем или нет. Есть ли у нее дети. Сколько килограмм она будет весить и какого роста будет.

Он понял, что ему нужна обычная. Настоящая. С кричащими глазами и джокондовской улыбкой.

И тогда он встретил ее. Через пару лет после этой истории со студенткой.

Он шел вдоль набережной к своему любимому кафе, и за столиком сидела она. Понял это сразу, сердцем. Это платье василькового цвета. Этот профиль египетской царицы. Задорные веснушки. Волосы, блестящие от солнца. Уставшие, но бездонные синие глаза, за которыми было нечто глубже Мариинской впадины. И он сел к ней, не думая ни о чем. Сама ли она пришла. Замужем ли она, кто она. Он ничего не думал. Он просто знал — это она.

А потом, потом не было сил выплыть обратно. Идеальный шторм засосал безвозвратно.

Немного протрезвев от первого месяца, ночей, разговоров, он попытался свернуть обратно, но был готов покончить собой от ломки по ней.

Потом пришлось вылить душу в мужском разговоре своему лучшему другу. Того самого главврача своей клиники. Рассказав все, как есть, не имея уже сил носить все в себе.

После стадии страдания, бичевания и отрешения, пришло смирение и решительность.

Он понял, что стоит воспользоваться советом своей приемной матери и быть мужчиной во всем. Он принял как факт, что его любимая женщина несчастна в браке и что она может быть счастлива с ним.

Он решил действовать. Уточнил все через своих юристов. Все нюансы по разводу, опекунству детей и прочего. Взял список необходимых документов и завел разговор с ней.

Через неделю он был готов выложить ей на стол все, чтобы она поставила лишь подпись, а все остальное он бы взял на себя. Но она ответила ему отказом.

В тот день он вдруг вспомнил свое ощущение, когда его привели в детский дом и оставили там. Он не понимал ни где, ни почему тут находится. Где его родители. Кто эти люди. Он не помнил, как выглядели родители. Но помнил, что он вдруг оказался один.

Его любовь к ней была шире цунами и он ее не усмирил.

Около часа он сидел молча в том кафе, после ее ухода. Мысли лихорадочно сменялись от напиться до утопиться. Суицид был не в его характере. Он взял ключи от машины и поехал на кладбище. Просидев там до позднего вечера, несколько раз смахивал слезу то ли от того, что перед ним были лица родителей на памятниках, то ли от того, что знал, эта была единственная им любимая женщина и он не смог ее удержать.

За следующие полгода он немного одичал, от чеширской улыбки оставались лишь редкие лучики. Дни были похожи на дни сурка.

На висках появилось еще больше седины. Он жил как прежде. Выглядел так же. Также встречался с друзьями. Делал самые сложные операции. Спасал людям жизни. Но больше не улыбался.

Всем вокруг ничего не объяснял, но изменения были заметны. Весь женский персонал, воодушевившись, наперебой отпускали комплименты. Пытались проявлять заботу, внимание. Некоторые даже угощали своими кулинарными шедеврами. Он понимал, что они почувствовали. Женщин не проведешь. У них нюх на брошенных. Нюх на одиночек.

Так он прожил эти полгода. Ушел в работу. Начал ездить по конференциям. Чуть было не ушел с одной с брюнеткой. Так шло время. Пока однажды по дороге на работу не увидел, как грузовик несется на автобус, а у окна сидит женщина с ребенком на руках, так похожая на нее. С такими же золотыми волосами и синими глазами.

На часах было начало третьего ночи, когда он пошевелился. Она вскочила и не знала можно ли кричать от радости. Куда бежать и кого звать. Нажав на кнопку вызова персонала, она сидела на стуле и во все глаза смотрела на него.

Сонная медсестра не торопилась, видимо решив, что это не ему, а ей нужна какая-то помощь и тогда она еще раз нажала на кнопку.

Подойдя к палате, медсестра уже слышала, как кто-то говорит, но не придала этому значения. Отвлеклась еще на несколько минут, заглянув в телефон. Боком толкая дверь, все еще увлеченно вглядывалась в телефон.

Конечно, зачем торопиться к собственному начальнику? Можно ответить на очень важные сообщения в три часа ночи, находясь на дежурстве. Ярость была на ее лице такая, что медсестра видимо почувствовала ее тем самым местом, которым только что грациозно открыла дверь. Едва увидев, что он приходит в себя, побежала за доктором.

Она уже не могла уснуть. Ходила по коридору. Молча стояла в углу палаты. Так ждала этого пробуждения. Как в кино, когда герой открывает глаза и сразу все помнит, всех узнает, голос бодрый, и вообще завтра готов уйти с вещами домой.

Минуты тянулись словно мармеладная липкая, слегка растаявшая масса. Каждый раз вырывая ее от мыслей для каких-нибудь банальных вопросов.

Все что она могла понять и запомнить, что он нуждается в ком-то рядом, хотя бы первые полгода. Потом они еще обсудили какие-то моменты и дверь наконец-то закрылась за последней той самой медлительной медсестрой.

— Зачем мне мир без тебя? — рыдала она, сидя у него на кровати и поглаживала его длинные аристократические пальцы.

— Мы теперь с тобой одной крови, — попытался пошутить он полушепотом.

И как бы он не старался, она видела, что ему больно.

— Как твой муж? Где дети? Как та малышка, что я вытащил? Как ее мать, —- не только в ее голове жил целый рой вопросов.

Первый совместный рассвет они встретили в стенах больницы.

Мать ребенка не выжила. Она не хотела ему этого говорить, но он сам догадался. С мужем все решено, она подает на развод. На счет детей все неясно, но она сделает все, чтоб они остались с ней.

Ждать приглашения в его дом ей не пришлось и секунды.

Ее слова были сейчас самыми сильными болеутоляющими в мире, едва он услышал новость о разводе.

— Возьми ключи в моей куртке, кстати, где она? Можешь хоть сейчас забрать детей и переезжать. На счет денег даже не думай, возьми мою карту, там где-то, где и куртка, а где она вообще? куртка?... — он уже засыпал, проглатывая окончания слов. Путался в них. Держал ее за руку и, закрывая глаза, даже попробовал улыбнуться.

Когда он окончательно уснул, она тоже закрыла глаза. Прикрыла рот руками, боялась, что сейчас в этот самый настоящий момент, когда происходит такое важное и судьбоносное событие, главное не выдыхать. Не шевелить носом. Не моргать. Не делать ничего.

Вот он этот золотой момент, ради которого стоило жить. Он — любовь всей ее жизни, укрывает своим раненным крылом от всех бед. Он галантен, великодушен, добр. Он — ее ангел. И она боится даже поверить, что Бог послал ей этого ангела несмотря ни на что.

Утром она успела за пару часов смотаться навестить детей, сходить в душ, переодеться и позавтракать, и помчалась в больницу. Да, все только начиналось. Но главное было только то, что он пришел в себя. И все. Это придавало ей столько сил.

— Я не уйду до вечера. И потом, детям сейчас будет лучше у моей мамы, в твоем доме никогда не было детей, там много чего не хватает. Я не могу повезти их, ничего не объяснив. И потом, кто будет с ними, пока я буду с тобой?

— Покупай, что хочешь. И переезжай завтра, хочу, чтоб вы там уже были, когда меня выпишут. А еще хочу удочерить девочку, у которой погибла мать.

На этих словах он посмотрел ей в глаза так, словно сделал только что предложение. Предложение с розами, коленом и кольцом у нее уже было. А вот предложение с переселением и удочерением ребенка еще нет.

Что было более безрассудным, смелым, отчаянным и одновременно величественным сейчас? То, что он едва пришел в себя и принял решение заботиться о трех чужих детях? Или то, что она согласна на все, потому что верит в него, в них?

Взять чужого ребенка. Конечно, она, как любая мать, не раз думала об этом. Говорила с мужем. Бывшим мужем. Но он был непреклонен — чужой ребенок, чужие гены, он не сможет. Ни принять. Ни полюбить. Своих достаточно. Хочешь помочь — отвезти вещи с игрушками.

И почему где-то в глубине души она знала, что он захочет оберегать этого ребенка, как только услышала, что мать девочки погибла, и она осталась сиротой?

Все эти мысли еще вились в ее голове, подобно виноградным лозам, туго закручиваясь каждую секунду.

Она ответила только одно слово «конечно» и вышла.

Выдохнув за дверью, она подумала только об одном: что еще может ждать ее? Какие еще трудные решения нужно будет принимать за секунды? А главное, та легкость и ощущение правильности, с которыми приходят эти решения, вселяя уверенность.

Зайти или не зайти к мужу. Бывшему. Опять ловить косые взгляды и шепот медсестер? Какая она со стороны? Особо осуждающих взглядов она не заметила. Со стороны мужчин их нет, потому что о ней знал только главвчрач больницы, а друзей мужа тут нет. Со стороны женщин — зависть от тех, кто сам имел виды на него, сочувствие от тех, у кого доброе сердце, и надменность от тех, кто был помоложе.

Перелетев несколько пролетов, она все же решила заглянуть в палату к мужу, но уже не застала его там. Полчаса назад за ним приехала мать и брат. Куда он поехал она не знала. И не хотела знать. Скорее всего в их квартиру. Которая уже не их.

Выпив кофе, она вернулась. Он не спал, сумрак уже во всю правил за окнами, хотя время на часах было полпятого. Опять шел дождь. В палате был приглушен свет. Она сидела около него и держала за руку.

Они говорили полушепотом несмотря на то, что кроме них здесь не было никого.

На пару часов она опять съездила домой и уложила детей. Убедилась, что те крепко спят и вызвала такси. Пока ждала, рассказала все матери.

Ночь пролетела незаметно. Первая ночь, когда они были вдвоем.

На утро она уехала за детьми. Предстоял очередной трудный разговор. Нужно было что-то сказать об их отце, чей номер по-прежнему не отвечал, хотя она звонила уже второй час.

Поборов в себе все чувства от стыда до гордости, воспользовалась его предложением и взяла банковскую карту, в конце концов она собиралась с ним жить и растить трех детей, не у бывшего мужа же ей брать деньги?

Самое страшное по-прежнему оставалось то, как объяснить детям ее выбор? Несколько бессонных ночей в больнице она изучала этот вопрос в интернете, несколько часов они просидели над этим вопросом, предлагая варианты разговора. Записалась к психологу, которого посоветовал он. Прием через полчаса. Она уже приехала по адресу и ждала своего времени.

Пора бы сдать на права подумала она, рассчитываясь в такси

Переступая порог кабинета на нее накатил стыд, страх, неуверенность, чувство вины, все, чем овеяны приемы у такого рода врачей. Но кодовое слово по чьей рекомендации она пришла, сыграли свое. Через два часа разговора она вышла. В ее голове сделали генеральную уборку и вынесли 150 мешков мусора.

Полная спокойствия и уверенности она поехала в свою бывшую квартиру, будучи абсолютно уверенной, что муж там, просто отключил телефон.

Теперь она владела своей жизнью, как никогда раньше. Могла озвучить свои желания. Без чувств вины, стыда и застенчивости.

Ей было слегка за 30. У нее было двое детей и был любимый, которому нужна была сейчас помощь. Могла ли она повернуть обратно?

Когда все канаты были брошены в воду, и парус начал надуваться попутным ветром, дала бы она обратных ход?

Нет. В тот день, закрыв за собой дверь у психолога, она набрала воздуха полные легкие. Освободившись от мусора в своей голове, знала — ближайшее полгода будет непросто. Но она знает, на что идет.

Развод затянулся. В первую очередь, потому что у них были маленькие дети и общее имущество. Сначала бывший муж все никак не мог найти время. Потом — желание. Потом ее тиранили все его родственники. Потом они делили квартиру, вернее она отказалась претендовать на свою часть в пользу детей, и муж оформил все на них.

Дольше всего они решали, как и когда отец будет навещать и забирать детей. С ним самим были, на удивление, нормальные отношения. Хорошими их не назовешь. Да и как их так назвать, если они все еще числились в браке, но каждый жил с другим человеком. Но несмотря ни на что для детей он делал все. Даже забирал их чаще, если ей надо было везти его на процедуры.

С процедурами тоже не все сложилось сразу. Он пролежал в больнице около двух недель. Потом постельный режим в своей квартире, которую пришлось обустраивать в очень короткие сроки до его выписки. Всем руководила она.

Она занималась бумагами по разводу. Занимался, конечно, юрист (которого опять же ей порекомендовал и оплачивал он). Она контролировала этот вопрос. Ежедневно ходила в больницу, занималась ремонтом его квартиры, чтобы в ней появились детские, спальня, кабинет с тренажерами. Хорошо, что в 170 квадратных метрах было, где развернуться после ее хрущевки. Все время до выписки они с детьми жили в квартире у матери.

Детям они объясняли вместе с бывшим мужем. Разговор получился тяжелым эмоционально. Для взрослых. Дети толком скорее всего ничего и не поняли.

Первый месяц новой жизни пролетел. Она даже не успевала отсчитывать, сколько часов она поспала и откуда в ней столько силы это все совмещать. Но как показала жизнь дальше — это еще был не предел.

Начался домашний период. Она была против сиделки. Старалась все делать сама. Ее самоуверенности и упрямства хватило на месяц.

И она сдалась. Они наняли медсестру из его же клиники. С няней решили повременить, чтобы не давить на детей еще больше.

Для них он не жалел денег. Их отец тоже помогал. Хотя ему было неприятно слышать восторженный писк детей по поводу подаренных другим игрушек или оплаченных развлечений. Иногда побороть злость было слишком трудно. В такие дни он забирал сыновей и выгуливал их на полную катушку. По-мальчишески пытаясь что-то кому-то доказать. Ему. Себе . Или ей. Неизвестно.

Она все понимала, что им движет. Но ее голова настолько проветривалась в те дни, когда дети были у отца, что она никогда не возражала. Его дети называли по имени. Без «дядя». Без дурацких «а это ваш новый папа». Они знали, кто их папа. И менять этого никто не собирался.

В квартире для них сделали две шикарные спальни. Чтобы в будущем у каждого была своя. Но пока в одной была комната мальчишек, в другой — периодически ночевала ее мать, когда сил еле-еле хватало доползти до кровати. Но в перспективе они готовили комнату для другого ребенка.

Параллельно с ее разводом он узнавал все на счет спасенной им девочки. Кому-то из них следовало пройти обучения в школе приемных родителей и оформлять документы на опекунство. Был огромный риск, что они могут не успеть. Такие дети редко долго задерживаются в системе.

Он звонил в детский дом директору практически ежедневно. Как только врачи разрешили, они начали посещать курсы.

С момента аварии прошло два с половиной месяца. Приближался первый совместный новый год. Один из ее любимых праздников. Когда веришь, что заветное желание сбудется. Что с боем часов начнется новая жизнь. Как хвост у ящерицы отпадет все тяжелое и больное за прошедший год. Когда хруст снега как волшебная мелодия из шкатулки завораживала и кружила. Ощущение волшебства в своих руках.

Квартира была настолько большая, а праздник такой особенный, что они решились на огромную смелость. Предварительно оговорив все возможные варианты, все же позвали бывшего мужа, чтобы не делить, кому везти детей, и чтоб хоть как-то сгладить отношения. Звучало это безумней, чем произошло на самом деле. Хотя никому они не стали рассказывать об этом, опасаясь реакции. Все было не так уж и плохо. Бывший муж пришел сам, просидел несколько часов, провозился с малышней, даже несколько слов перекинулся о здоровье со своим спасителем. Она приготовила ужин,

Потом они поужинали. Ел он мало. Быстро. Говорил в основном с детьми. Они еще раз объяснили детям, почему уже не живут вместе. Вручили друг другу подарки. Он пошел укладывать детей и прочитать им сказку, пока она с другим убирала со стола. И за час до полуночи они остались одни.

Осадок был непонятный, но груз с души упал камнем на пол.

Она хоть и пробыла в легком оцепенении, разрываясь между двумя взрослыми и двумя маленькими мужчинами. Но, в общем и целом, осталась довольна.

Еще два с половиной месяца прошли для нее словно одни выходные. Так, когда закрываешь глаза в пятницу вечером с грандиозными планами на выходные, а потом открываешь их в понедельник утром. Недоуменно пытаясь вспомнить, куда исчезли суббота и воскресенье.

Два с половиной месяца она помогала своему любимому всем, чем могла. Физически. Морально. Ходила в церковь. Возилась с ним. Ездила на процедуры. Воодушевляла. Верила. Молилась.

Прошло еще полтора месяца, девочку никто не удочерил. Так ли должно было случиться или сам Бог этого хотел. Но получив все документы на руки и приступив к курсу реабилитации коленей, они смогли оформить опекунство. Два раза в неделю сыновей забирал их отец. Они оставались одни с этой малышкой, которая каждую ночь плакала, качалась и звала маму.

Ей отвели отдельную комнату, но чаще всего она спала с ней на кровати. Как и ее сыновья, которые по очереди, а то и одновременно то засыпали, то просыпались рядом с ней.

Хорошо, что спален в квартире было четыре. Пока его здоровье медленно шло на поправку, она спала отдельно, боясь во мне задеть его. Засыпала с ним, а потом шла в спальню к детям. Одной она так и не проспала ни дня.

Следующие четыре месяца были одновременно и кошмаром, и мелодрамой, какой -то мифической смесью самых жутких страхов и самых тайных желаний. Долгая, жутко холодная зима. Ежедневные вечерние прогулки с тремя детьми, санками, ватрушками и прочими народными забавами. Длинные ночи. Короткие дни. Запах сдобы из кухни. Она старалась хотя бы дважды в неделю баловать чем-то вкусненьким детишек. Старший сын пошел в новый сад сразу же, как появилась возможность. Младшему дали место только весной, а девочке пока нужна была другая адаптация.

Когда дети были в саду, она занималась с ним, бегала по делам, готовила еду. Уборку и глажу делегировала на другого человека. И хоть опять пришлось побороться с внутренними комплексами, очень скоро поняла — это огромное спасение для многодетных матерей. Теперь она будет убеждать в этом всех, у кого будет такая возможность.

К приставке «многодетная» она привыкла намного быстрее, чем к «бывшему» мужу. Хотя становиться в 32 года многодетной она никогда не планировала. Но Богу было угодно другое.

Только огромная вера и любовь помогли ей справиться со всем этим каскадом событий.

Реабилитация затянулась и протекала не совсем так просто, как этого все ожидали. В нем взыграли мужское упрямство, желание быстрых результатов и невозможность принятия себя неполноценным. Всю жизнь он был тем, кто не зависит от других. Одиночка. Принимал решения. Он давал всем нуждающимся свою опеку, заботу и ответственность. И как бы он ее не любил, любовь на деле в ежедневном быту и любовь недоступной женщины, которую можно и нужно спасти — это разные вещи. С чужими детьми, усыновлением и прочим, все это иногда казалось непосильной ношей. Но они взвалили этот крест и обязанные были его донести.

Нет, он не потерял ни капли чувств к ней. С выдержанным спокойствием смог принять, то, что он не был хозяином ситуации. Пытался принять.

Но он не знал, какими цветами нальется вся эта их новая жизнь. Представлял совсем по-иному этот сценарий. Жизнь, как всегда, внесла свои коррективы.

Каждое утро она вставала раньше всех, в начале шестого. Успевала за день столько дел, что многие и за месяцы не способны, и все равно ей всегда казалось, что она что-то упустила. Не довела до конца. Не хватило получаса. Ложилась спать около полуночи. Проблемы со сном не для нее: чем ближе голова была к горизонтали, тем быстрее веки наливались свинцовой усталостью.

Адаптация малышки сводила временами с ума. Полюбить чужого ребенка не с пеленок, а вот так готового, внезапно появившегося в жизни — задача была из не легких.

Он поддерживал, как мог. Очень старался взять часть обязанностей. Нанял и оплачивал ей помощников. Занимался с детьми по мере своих возможностей. По правде сказать, он очень активно занялся детьми. Придумывал целые командные квесты на выходные. С поездками, вылазками в новые места. И баловал их до безобразия. Она не говорила ничего, видела, как ему становится лучше.

Но все больше и больше на нее нападало отчаяние, что света в тоннеле нет. Усталость накрывала таким медным тазом, что от нее тошнило по вечерам. Не важно, сколько бежать — никогда не добежишь. А потом она закрывала глаза, и этот день заканчивался.

Каждый рассвет вселял силы. Еще один день прожит, еще один день начался. Все живы. Здоровы. Вдыхаем новое утро и вперед.

Детям тоже было нелегко. Жалеть нужно было их, а не себя. И она стиснула зубы, верила в лучшее и жила. День за днем. Благодаря за это. За каждый день с этими людьми. С ним, с детьми.

Ко всем она смогла найти подход, и даже к приемной дочке. Девочке было нелегко. Очень. Она порой не знала, кому из них хуже.

Приближалась первая годовщина аварии, напряжение просто уже стальными нитями перерезало все вокруг них.

Он к тому времени сделал огромные успехи по возврату контроля своего тела и вернулся на работу.

С началом учебного года она распрямилась. Все трое пошли в сад. И хоть день ее из-за их разного возраста и графика в саду был разорван в клочья, она могла себе позволить допить кофе и даже час просто полежать. Конечно, вместе с садом ее ждали все прелести побочных эффектов частых простуд. Но она впервые за год смогла выдохнуть.

Отношения с бывшим мужем сложились только на том уровне, что он вовремя забирал детей и приходил на их дни рождения. И тогда они целый день просвещали малышке.

В утро ее дня рождения он протянул белый конверт.

— Отказ не принимается, я уже вызвал такси, — очень серьезно произнес он.

Внутри лежали билеты на самолет. Она от шока трижды перечитывала данные на билетах.

— Но.. Но тут только мой билет, — ошарашено смотря на билеты, сказала она.

— Да, ты летишь одна. Тебе нужно намного больше отдыха, чем три дня. Но пока так. С детьми я справлюсь. Такси тебе вызвал. Будем скучать и не звонить.

— Я не смогу. Ты же знаешь!

— Сможешь. Ты за последний год доказала это всему миру и себе. А это твоя любимая Барселона. Это был твой любимый праздник. Пусть так и дальше будет.

— Это так неожиданно, — пыталась начать она.

— Как и все в нашей семье, — сказал он и ушел детскую будить мальчишек в сад.

Он впервые назвал их всех семьей.

Они были как кусочки лоскутного одеяла. Каждый со своим рисунком, фактурой. Каждый со своим прошлым. У каждого за спиной было много стирок. Много грязных пятен. И какие-то останутся на всю жизнь. Каждое хранило свою историю. Их плотно пришили друг к другу с каждой стороны. Таких разных. Сильных. Смелых. Ранимых. Со своей историей. Со своей болью. У них не было ни одной ссоры. Как бы им трудно и непросто было. Но они были семьей. Уже год. Да, не такой, как многие. Но и год выдался, не сказать, что простым. Но это делало их еще ближе к друг другу. Ей было ради чего просыпаться, с кем засыпать и к кому вставать ночью.

Она была счастлива, хоть и изрядно устала за этот год.

Слетать на свои тридцать три в город своей мечты, в Барселону, было высшей формой совершенного отдыха.

Три дня и вправду пролетели. Она не пыталась даже звонить домой. Не хотела начинать панику. Успела полюбить город, который изучала по картам, путеводителям и телепередачам еще с шестнадцати лет.

Успела накупить подарков своим домочадцам. Отлежаться в ванной и даже выпить шампанского, доставленного в номер в день прилета.

О таком можно было мечтать. Но она не осмеливалась. Ей так было хорошо, что было страшно.

Подъезжая к аэропорту, она почувствовала легкую тошноту. Беглая мысль пронеслась молнией, но регистрация, посадка, небольшая турбулентность и дождь встречающего родного города отвлек ее.

Подъезжая к дому, она все-таки попросила остановится у аптеки.

Из-за стекла на нее смотрел целый шкаф гигиенических средств. Нервно сглотнула и подойдя к провизору, едва вымолвила слово «ТЕСТ».

Поворачивая замочную скважину, она услышала топанье, хихиканье и детские голоса. Встряхнув головой, постаралась забыть последние мысли и вошла в дом, сияя от воспоминаний про Барселону. Она скучала по всей своей банде.

Дети наперебой кричали о чем-то важном. Совали в руки открытки, лезли обнимать и целовать. У мальчиков были перепутаны вещи, у малышки — криво завязанный бантик. Но все были счастливы. Он стоял, опираясь на стену со своей чеширской улыбкой, и сиял от радости.

Пообещав быстро освободить ванную, в которой не был закончен какой-то детский эксперимент, она захлопнула за собой дверь и сорвала этикетку.

Она уже чувствовала. Уже знала. Ее тошнило по утрам только дважды.

Ей было 33 года.

Он был старше ее на 10 лет.

У них было 4 детей. И они были счастливы.

Александра

Вода растекалась по гладким поверхностям ногтей. Впереди была дорожка из лучей закатного солнца. Оглядываясь на берег, можно было жалеть только об одном, что тот, кто строит мосты между небом и землей для нее, сейчас далеко.

Вода была настолько ласкова и тепла, что наслаждение от манящей линии горизонта и оранжево-желтого солнца было не передать словами. Она плыла вперед. Морская гладь успокаивала. Кольцо поблескивало и все еще было непривычно для пальца. Солнце, что вот-вот нырнет под воду, заигрывало своими лучами и влекло за собой.

Все это манило вдаль, к тому берегу, как в детстве. Но сейчас она знала, что не обязательно плыть в неведомую даль за счастьем. Счастье ждало ее тут. На этом берегу. Просто нужно было его дождаться...

Вглядываясь в линию горизонта, где сливались две стихии — воздух и вода — она чувствовала, как каждый сантиметр кожи становится гладким. Как сейчас она настолько спокойна и счастлива, что может отгрузить этого добра целую тележку всем нуждающимся. Ее крылья ждали на другом конце планеты. Еще пара заплывов, пятиминутное прощание с морем и нужно мчать в аэропорт.

Чтобы быть счастливой, она надела свои самые удобные тапочки, бесшумно входя в их оранжереи. Чтоб постелить ковры в их пещере. Раскрасить ее уголки своими историями. Разложила по цветным глиняным горшочкам специи, чтоб приправлять блюда и эмоции. Сшила цветное покрывало из полевых цветов и еловых веток, чтобы никогда не забывать, как пахнет спокойствие. Собрала морскую соль и легкий бриз и закатала в банки на долгую зиму, чтобы потом открывать воскресным вечером и наполнять этим запахом свежие простыни. Сложила в старый чемодан все грязное белье, жуткие обидные моменты, что хранила память, платки с высохшими слезами, бинты, которыми перевязывала сломанное сердце и душу. Собрала все и закинула в последний вагон отходящего поезда. Того самого, что привез на берег моря. Толщи песка навсегда похоронили под собой этот комок боли. Без условных обозначений. Без оглядки на ушла с того места, где навсегда похоронила свое прошлое.

Она плыла все дальше. Все спокойнее становилось ее дыхание, но почувствовав, что на обратном пути придется сделать остановку, повернула к берегу. Так далеко она еще не заплывала. Обратный путь и вправду выдался сложнее. Расправив руки и расслабившись немного, она лежала на спине и смотрела в небо. Здесь самое красивое небо. Красивое, потому что родное? Или потому что под этим небом она стала счастлива? Под этим небом родилась их семья?

Год назад она сидела в баре со своей лучшей подругой, чья семья давно стала родной. Это была ее любимая подруга. Ее единственная подруга. Она разделила с ней самые важные моменты. Была подружкой невесты на их свадьбе. Была крестной их дочерей. У нее был запасной ключ от их дома. Она была из тех, кого Бог дарит, как сокровище, как сестру, которой никогда не было.

У подруги все было практически идеально. Любящий муж, без ущемленного самолюбия и завышенной самооценки. Хорошие дети. Квартира в мегаполисе, которую они сами купили. Стабильная работа, достаточный доход, чтоб та могла заниматься детьми и сохранять домашний уют. Даже опустошенная и уставшая она находила в их доме спасение. Она питалась их атмосферой. Брала за пример. Но сама ничего этого не имела. Любила их как родных. Доверяла и советовалась.

Она часто смотрела на их отношения и радовалась, что такие еще есть в жизни. Хоть у кого-то. Она была из другого лагеря. Невезучих. Все всегда все было не слава Богу. Тропинки судьбы сводили ее не с теми и не там. В юности на пару лет с женатым, который ее, конечно, баловал. Первые полгода она по-настоящему верила, что выйдет за него замуж. Потому что любит он, конечно, ее, а не жену. А потом просто привыкла. И к нему. И к таким отношениям. И не заметила, как пролетело несколько лет. Под несколько она имела ввиду три. Только он все это время жил своей жизнью, а она его.

В один день, проснувшись в плохом настроении, осознала, что уже полгода, как ее больше в нем ничего не трогает. Не будоражит. Не интересует. Что она не хочет, чтоб он уходил из семьи. Не хочет, чтоб он был ее мужем. Она не хочет больше его и таких отношений. В тот же день сняла все подаренные им украшения, обменяла их в ювелирном магазине на другие и написала все его жене, попросив прощения. Себе оставила только шубу.

После, конечно, ей пришлось встретиться с разъяренным бывшим любовником. Но этой истории хватило, чтоб держаться подальше от женатых мужчин всю свою остальную жизнь.

Периодически на горизонте появлялись бывшие сотрудники с предыдущих работ. Но отношения дольше полугода не выживали, заканчиваясь или разочарованием, или осознанием бесперспективности.

Поводом для очередной встречи с подругой за бокалом вина стал конец новой любовной истории. Очередные полгода. Очередной хороший мальчик. Это она плохая. А они все хорошие. Это у нее завышенные требования, перфекционизм и излишняя самостоятельность. А они все чудесные, правда. Просто наступал момент, когда она понимала, что это не ее поезд. Даже не ее вокзал. И он — не тот пассажир, с кем ей хотелось бы прокатить состав по длинной дороге жизни.

Они успели вместе встретить Новый год в доме той самой подруги, что сидела напротив. И съездили на неделю вместе на отдых. Он настоял сделать загранпаспорт. Убедил, что им нужен совместный отдых. Она сама знала, что отдых нужен. Но не была уверена, что нужен совместный. Отпуска больше недели у нее не было уже пять лет. Ухажер взял всю организацию на себя, хотя она и не сопротивлялась. Она вообще не проявляла никаких инициатив с ним. Не хотела. У нее был важный период на работе. Меньше всего нужны были сейчас изматывающие отношения, образцово-показательные сырники по утрам, акробатические номера по ночам и постоянные звонки и переписки в течении дня. Они просто встречались несколько раз в неделю и все. Ее устраивало это на все сто. Но счастье длилось недолго. Спустя пару месяцев его звонки стали чаще, а голос все настойчивей. Потом появились первые звоночки: ревностные комментарии, жесткий тон, ноющий голос. Она прикрывалась работой, когда просто уставала от него и не отвечала на звонки. Почувствовав это, он сбавил обороты. И в знак примирения позвал отметить с ним Пасху. Но тут на горизонте появилась его мама. Ее звонок стал полной неожиданностью. Благодаря ему она узнала, куда именно он пригласил ее на праздник. Потенциальная свекровь спрашивала подробно о том, в котором часу они планируют быть и останутся ли ночевать. Хорошая и довольно молодая женщина была старой закалки и ставила своими вопросами в тупик или заставляла чувствовать неловкость. Они не были знакомы лично. А тут такой звонок. Так она поняла, что спать в родительском доме они будут только на разных кроватях. Первое, что пронеслось в ее голове было: наконец-то высплюсь. Но тактично, отклонив предложение о ночлеге она положила трубку. Это был второй знак. Знак, что ничего не сложится. Отношения между мамой и сыном явно застряли на подростковом периоде, но кавалера это нисколько не смущало. И в непосредственной близости с родителем он моментально деградировал из волевого и самостоятельного мужчины в инфантильного маминькиного сыночка. Постоянно оправдываясь и выслуживаясь, он сваливал всю вину на нее. Оказалось, это она, распутная женщина, предлагала жить вместе до брака. Предлагала оставаться у нее по ночам и, оказывается, маменькины любимые цветы она на дух не переносит, хотя он дарил их всего несколько раз. Да к тому же она совершенно не готова к материнству, потому что еще слишком молода и увлечена карьерой. И вообще он глубоко сомневается способна ли она ему родить детей в принципе.

Это было последней каплей. Третий и последний звонок. И тогда она предложила расстаться. И вдруг в наступление пошла та самая маменька, что еще недавно искала грехи в девушке сына. Она звонила ей и приглашала на кофе. Она передавала через сына подарки. Она говорила открытым текстом, что больше не может держать сына у юбки. Пора ему найти другую. И что, положа руку на сердце, ее юбка не так уж и плоха, как оказывается. Но ей уже было все равно, за что там собирается держаться этот сынок.

Они давились от смеха, когда она рассказывала в красках эту замечательную поездку мечты на Мальдивы втроем с маменькой. О том, что они едут втроем, она узнала чуть ли не в аэропорту.

И потом две недели этих непонятных звонков.

Но смех, смехом, а на эти отношения ушел практически год. Год они были вместе, и она не знала этой его стороны и его матери. Хоть на Мальдивы успела съездить.

Там, на берегу океана, ей удалось вновь собрать себя. Гуляя вдоль кромки воды, закапывая ноги в песок, она собирала себя по крупицам, повернула вспять ход своих песочных часов. Шум воды приглушал боль. Ветер нашептывал о новых приключениях, о том, что все еще будет. Но не говорил когда. Когда все это будет. Вот это вот все. Красные бантики на зеленой оберточной бумаге в декабре. Пресловутые сырники по утрам. Любимая мужская футболка вместо пижамы. Когда она перестанет брать работу на выходные, чтобы не замечать их. Когда перестанет размениваться на мелочи. Тратить себя на пустое.

Ветер играл с ее волосами, как младенец накручивал их на пальчик, ласково и нежно. Закатные лучи меняли палитру воды, вселяя надежду, что завтра будет лучше. Что новый день может отличаться от череды предыдущих.

Ах, почему музыкальные шкатулки не делают с этими звуками. Как она уже хочет перестать крутиться под музыку по кругу. Она написала свою мелодию, разложила на партитуру, собрала самый лучший оркестр из песка, камней, воды, ветра и солнца. Но только не по кругу. Она хочет идти вперед. От заката к рассвету. Зная ноты наизусть. По клавишам с закрытыми глазами навстречу ветру. Но вот новый поворот — и все то же перед глазами. Один круг на того, следующий на другого. И ни с кем шагу вперед. А тот, кто заводит эту шкатулку опять начал крутить ключ.

— Опять объявлялся канадец, — грустно и невзначай заметила она.

— Что на этот раз? — с нескрываемым раздражением, но все же спокойным тоном, спросила подруга

— Да все то же. Скоро приедет. Хочет встретиться.

— А ты после аэропорта опять ко мне придешь раны зализывать? — раздражение подруги сменилось пренебрежением.

— А ты не пустишь?

— И в этот раз, — грустно ответила подруга, допив вино и махнув официанту.

Канадец — это была самое больное слово в ее жизни. Слово, которым можно было убить. Слово, которое как заточенная катана быстро и легко резала сердце.

Они познакомились, когда им было по восемнадцать. Учились на одном факультете международных отношений. Его отец был из Канады, и он жил по большей части там. А мать, вернувшаяся ухаживать за больной бабушкой, прихватила его с собой. У отца был бизнес, требующий постоянных разъездов. Мать побоялась оставлять подростка и забрала с собой в Россию.

Здесь он закончил школу и поступил в университет. Он был интеллигентный и образованный. Красивый и умный. Чарующий и очаровательный. Он был свой иностранец. Упакованый мальчик, как таких тогда называли. Каждая вторая первокурсница была его.

Но она была из другого лагеря. Не из того, что любят себе подобных. А из тех, кто знает, что сказка про Золушку и принца — всего лишь сказка. А в жизни каждый принц находит свою принцессу. А Золушка может рассчитывать разве что на кучера. И потом вместе с ним выращивать на огороде тыквы, да ставить ловушки на крыс. Лоск его блестящей упаковки ее не влек, хотя она росла в бедной семье. Поэтому прилежно учиться, получить медаль и самой поступить в университет — была установка с детства. Она так и сделала. Была отличницей без синдрома отличницы. Была умная, дерзкая и красива. Она не продавалась и не разменивалась. Знала, что такие мальчики, как он, не для нее. И она не из его круга. И поэтому даже не смотрела в его сторону.

Как-то после удачной сдачи первого экзамена с десятком сокурсников они сидели в столовой, отмечая первую победу пиццей и коллой. На что еще могут рассчитывать бедные и вечно голодные студенты? Это только на старших курсах можно было обнаглеть до шампанского! А тогда колла и пицца были самое то! Он сидел с ней рядом, хотя она даже этого не заметила. Ужасно волновалась, как пройдет первый экзамен. Какая оценка первой появится в зачетке. Долго выбирала, в чем пойдет на экзамен. В какой пятерке будет заходить. Столько мыслей было тогда в голове, но разве их вспомнить теперь.

У нее зазвонил телефон. Старая нокиа пела всем известную мелодию. По школьной привычке, что сейчас услышит ворох комментарии и смешков о древности этой модели, начнет отстреливать колкими заготовками — вдруг их не услышала. Никто не обратил внимания. Никто, кроме него. И тут она его заметила. Не потому, что он начал говорить что-то. А потому, что он начал искать что-то по своим карманам. Вынув из одного из них точно такую же модель телефона с синим корпусом и серебряными кнопками.

Наверное, впервые она посмотрела молча ему в глаза. Она была в шоке. Ладно у нее была такая модель телефона, и то, при желании даже она могла бы позволить себе и немного поновее, и другой фирмы. Но что-то манило именно в этом телефоне. Она не расставалась с ним со школы. Это был первый телефон, купленный на собственно заработанные деньги. Ей нравилось в нем все: от кнопок до мелодии звонка. Она могла с закрытыми глазами написать сообщение. Этот телефон прошел с ней в прямом смысле и огонь, и воду, и даже трубы канализации.

Но сейчас она заглянула в его глаза. А они были бездонно синие. Словно внутри них расцветали поля незабудок. Словно небо упало и растеклось по его ресницам. Корзины, полные голубики, каждая грань ягоды, отливающая своим оттенком, и в его глазах отливал каждый микроскопический луч солнечного света блеском сапфировой крошки. Все эти оттенки и картинки она увидела всего за пару мгновений.

Она смущенно отвела взгляд в сторону, ответила на звонок и вышла из-за стола.

Подойдя к окну, она смотрела на редкие машины, проезжающие по объездной дороге города. Смотрела на огромные хлопья снега, укрывающего январскую холодную землю, и нащупала в заднем кармане джинс бумажку. Не отвлекаясь от разговора, развернула ее и от увиденного обернулась назад и посмотрела на него.

В памяти всплыло вчерашнее Рождественское гадание. К ней заглянула подруга пожелать удачи и немного отвлечь от зубрежки. Они ради развлечения решили немного проверить судьбу. Как это было заведено, погадать на суженного. Написав кучу мужских имен, они решили спрятать их под подушкой, а наутро вытащить одну. С именем будущего жениха, который по народным приметам и должен был быть обладателем выпавшего имени.

Собираясь на экзамен, она было дело уже совсем забыла про них, но поскакала в одном ботинке в свою комнату и просунула руку под подушку. Вытащила бумажку и сразу же сунула ее в задний карман джинс, чтоб не дурманить собранные мысли.

И сейчас, едва вынырнув из этой пучины синих глаз, она прочла на утренней бумажке то же самое имя, что и у их обладателя.

Обернувшись, она увидела, что он смотрит на нее. А за столом никто ничего не замечает. Сердце дрогнуло. Ей никогда не было страшно, а сейчас стало. Как она не замечала его до сегодня? Он же был всегда рядом, даже садился на лекциях неподалеку.

Дольше стоять с телефоном в руках она не могла, надо было возвращаться на место. Встряхнув головой и вслушиваясь в разговор ребят, она отодвинула стул немного в сторону от него и постаралась влиться обратно в беседу.

— А если бы не этот дурацкий старый телефон, вы бы вообще обратили внимание друг на друга? — спросила с досадой подруга. — Десять. Д-Е-С-Я-Т-Ь лет, — так медленно и по буквам отчеканила ее срок пытки та, которая каждый год после очередного возвращения к реальности оставалась рядом. — Ты и вправду его любишь все это время?

— Я уже и не знаю. Мне дважды казалось, что я любила других.

— Дважды — это тот женатый и тот курортный? — перебила подруга.

— Да, — быстро ответила она и продолжила, — но они уходили, а он снова появлялся. Как чувствовал. Ты же знаешь, последние пару лет мы видимся только несколько раз в год.

— Вы видитесь, потому что ему так удобно!

— А может так и мне удобно, — кусая ноготь, сказала она.

— Не верю.

— Мне кажется, я уже тоже. Не верю. Но как жить, когда ты ни во что не веришь и не о чем не мечтаешь? А как же все наши детские мечты? Девичьи мечты выйти замуж? Что после долгого заточения в башне к принцессе обязательно придет ее принц?

— Я никогда о таком не мечтала. Это же все только в сказка для маленьких девочек. Странно, но правда же, я не помню, что мечтала выйти замуж. Мне кажется я знала, что выйду. Вот просто знала и все.

— И о детях не мечтала? — спросила она.

— О детях мечтала, когда уже вышла замуж. Мне всегда было страшно подумать, что у меня появятся дети без семьи.

— Хорошо так говорить, когда у тебя уже есть и дети, и семья, — грустно выдохнула она.

— Я не хотела тебя обидеть. Я не ханжа, ты же знаешь. Но я мечтала хорошо учиться. Устроиться на работу. Стать симпатичнее. Чтобы кое-где немного подросло, — сказала подруга, указывая на грудь. — Но, как видишь, не всем мечтам дано осуществиться.

После этих слов они закатились смехом, и официант наполнил их бокалы.

— Все у тебя еще будет. Поверь в это сама, — обняла ее подруга и уткнулась носом в щеку.

Она не верила. Не верила, что у нее когда-нибудь все будет так, как у всех. Не верила, что будут нормальные отношения. Счастливые. Долгие. Без усилий и оправданий. Без жертв и постоянных ломаний себя. Последние несколько лет канадец приезжал максимум на две недели два-три раза в год. Но даже эти две недели в году не всегда были счастливыми. А он ведь приезжал к ней? Пускай пару раз в год. Пускай на две недели. Но приезжал же? А так, в остальное время, он был занят карьерой. Да и у них там по-другому относятся и к карьере, и к браку. Он — жуткий трудоголик. Как и она. Работает по выходным. И ночью. Зато он старший партнер в фирме. Ну и подумаешь, что фирма его отца. Но он-то совсем скоро сделает ей предложение, заберет в свою Канаду. У них же было такое богатое прошлое. Когда-нибудь же это произойдет. В один из этих двухнедельных приездов. И тогда они будут вспоминать ту самую зиму, и ту самую нокию и рассказывать детям эту романтическую историю.

А пока она подождет. Будет жить воспоминаниями.

Она подождет. Что ее годы. Ей еще не было даже 30. В этом возрасте никто в Канаде не женится. Да и в России тоже уже. К браку нужно подойти зрелой. А уж тем более заводить детей. Но вот только детей с каждым годом хотелось все больше. Не просто детей. А детей от любимого мужчины. Чтоб так же хмурились, как он. Чтоб спали в одинаковых позах. Чтоб все на перебой говорили, как они похожи на отца. А сам отец говорил, что они красивые, как мама.

Да вот только кого выбрать на роль отца? Вопрос оставался открытым.

Простые мечты. Все об этом мечтают. Не все признают. Легче ведь прикрыть пустоту надменностью. Эгоизмом. Влиться в ряды чайлдфришников. Сказать, что карьера сейчас важнее. А тянуть сразу две лямки это не для нее. Да и зачем. Успеет еще. Какие ее годы.

После первого экзамена у нее было три дня на подготовку к следующему. Это было десять лет назад, но она помнила все до сих пор. Каждая пара имеет свою историю. И ее хранительницей и летописцем всегда выступает женщина. Это она оберегает дату знакомства. Место. Одежду. Запахи и даже погоду того дня. Она помнит, как по сантиметру ее тело завоевывал этот мужчина. Как произошел первый поцелуй. Как ей сделали предложение. Как прошла первая совместная ночь.

Она была юна и непорочна. Загоралась от одного слова «любить». Желала всем юным телом, всей наивной душой. Она не знала грязи и предательства. Жила с широко открытыми глазами и душой. О нем вспоминала не так часто, потому что волнение за первую сессию ее накрывало больше. А, может, потому что прошло всего три дня с их прошлой встречи.

Она помнила этот коридор на их этаже в одном из корпусов университета. Стены и пол которого облюбовали студенты, дожидаясь своей участи. Первая пятерка еще не вышла, а места в следующих трех уже были заняты. Вот в эти самые дни завязывалась дружба. Открывались истории из жизни. Кто-то все еще пытался строить не того, кем являлся на самом деле. Кто-то умничал больше, чем мог себе это позволить. Только подумать, они все еще полгода назад были шумными и орущими выпускниками, но насколько тихо все проходило сейчас в очередной день Х. Уже образовались первые парочки и компании по интересам.

Она была очень довольна тем окружением, в которое попала. После старших классов остался огромный комплекс, с которым удавалось успешно бороться. И никто бы не заметил. Но общаться с крутыми детьми из богатых семей она могла наравне лишь благодаря своему уму, характеру, интересному хобби, что делало ее жизнь куда уникальнее, чем деньги родителей, которыми кичились в школе одноклассницы. Она зарабатывал сама. С четырнадцати лет. Да, не огромные, но это было то, что она могла потратить на свои прихоти.

Здесь все были обычные. Все из таких же рабочих обычных семей. Никто не спал на мешках с золотом и не приезжал на первом курсе на мерседесе на пары. Никто, кроме него.

Он ходил в крутых брендовых шмотках. Бренды она знала благодаря секонд хендам и журналам, где видела все эти значки на рекламах с красивыми людьми и не понятно красивыми ли вещами.

После того, как они заговорили, она все три дня решала, что же ей надеть, чтобы он ее заметил. При этом она впервые расстроилась от осознания, что все ее вещи не такие крутые, стильные, дорогие. Что выглядит она глупо, и вообще ей нечего надеть. Ее взяла злость от того, что раньше таких мыслей в голове не было.

Вспомнила, с каким недоумением ее мать смотрела на эту гору вещей на полу.

Она устала его ждать и выглядывать и зашла в следующей пятерке.

Все сложилось хорошо, и уже через 20 минут, окрыленная новой отличной оценкой, она вылетела из аудитории. Копошась по пути в сумке в поисках телефона, она столкнулась с ним у входа в столовую.

— Сдала? — спросил он.

Но это было так непривычно, что она не сразу поняла, что он обращается к ней.

«Что ему надо?» — как-то рефлекторно пронеслось в голове.

Такие, как он обращались только с двумя просьбами: списать или переспать.

— Да, — просто ответила она и снова посмотрела ему в глаза. «Как у спаниеля» — думала она, совершенно не понимая, при чем тут вообще спаниель. И разве у собак не карие глаза?

— Пойдем выпьем кофе, — его едва уловимый акцент появлялся в некоторых лишь словах. Слово «кофе» было именно таким.

— Пошли, — не думая ни о чем, легко согласилась она.

Кажется, они выпили весь кофе в городе за январь и февраль. И прошли сотни километров пешком от университета до ее дома. Она каждый раз думала, куда девалась его машина. Но спросить так и не решалась. Каждый день, когда после пар она шла домой, он провожал ее.

Они просто разговаривали. Обо всем. И не о чем. О жизни, любимых вещах, теплых странах, школьных приколах, мечтах, будущем. Когда тебе 18 о чем еще можно говорить, если не о мечтах о будущем?

На парах она сидела с подружками. Он сидел за ними, когда появлялся в университете. Причина его отсутствия ее не интересовала настолько, чтобы можно было об этом спрашивать. Они — студенты, а не школьники. Тут все могут приходить, когда захотят. Но это было лишь снаружи. Каждый вечер ее мысли были о нем.

Весна принесла не только ласковые лучи солнца, но и несколько неожиданностей. Он пропал на месяц и спросить было не у кого, оставалось только ждать. Ее хобби, которое занимало все больше свободного времени, отвлекало от легкой тоски. Она поняла, что просто так три месяца бесед за кофе и расставаний у подъезда не прошли даром. Она проглотила наживку. Влюбилась. Впервые. И жутко боялась развития этих отношений. Ведь дальше поцелуев ни с кем дело не доходило. А наоборот на ее жестком «нет» все всегда заканчивалось. А между ними не произошло ничего, даже поцелуев. Имела ли она право думать, что он что-то должен? Хотя бы вспоминать ее иногда.

Время шло. Она тосковала. Ответа на сообщения не было. Она написала всего три.

Ближе к Пасхе он появился. Сказал, что уезжал к отцу, а роуминг слишком дорогая вещь. И сообщения он не получал и не знал ее электронный адрес, чтобы написать, что скучает.

И она расцвела. И встречи возобновились. Вместе с растущим световым днем они все больше и больше времени проводили вместе.

К летней сессии они уже не скрывали свои отношения, хотя дальше поцелуев так ничего и не дошло. Да и поцелуев было всего два. Он не настаивал. То ли воспитание, то ли не хотел. То ли их отношения были настолько свободные. Эти вопросы ее разрывали. Она не могла понять, кто они друг другу. Друзья? Или все-таки больше.

Впереди была первая летняя практика. Целый месяц экспедиции. Они с подругами обсудили каждую мелочь из списка вещей, которые нужно взять с собой. Но больше всего будоражила и тревожила мысль, что он будет рядом с ней. Хоть и не буквально, хотя почему бы и нет. Просыпаться и засыпать в течении месяца рядом с тем, от кого теплеет в груди — очень волнительно. Она чувствовала, что там все изменится.

О, если б она знала, что там произойдет, сто раз бы подумала, ехать в или нет.

Возвращаясь в настоящее, она слишком надолго замолчала. Прошло десять лет. Воспоминания нахлынули как ураган. Как те ужасные торнадо, что бороздят земли Америки, сворачивая на своем пути все и затягивая в сумасшедшую воронку. Когда не знаешь, что будет крутиться с тобой по соседству. Где остановится, выбросит ли живой или растерзает по кусочкам. Когда нет убежища, где можно скрыться, переждать стихию.

— Он же тебе изменил еще до того, как вы впервые занялись сексом? — опять по больному била подруга.

— Да, мы полгода встречались.

— Встречались без секса?

— Ну ты не забывай, что мне было всего 18. Для меня это было нормально.

— Ты думаешь, поэтому его у вас не было? Он боялся?

— Нет. Я боялась. Для меня тогда секс был концом отношений. Вот мы им займемся, а дальше что? Все уже было! Какой-то дурацкий стереотип. Установка, что все мужикам нужно только одно. Поэтому и не было его ни с кем. До него.

— Как это произошло? Напомни, — и официант, разлив последнее, поинтересовался повторять ли их заказ. Получив отказ, он немедленно испарился.

В один из дней он нехорошо себя чувствовал. То ли отравился, то ли еще что-то. Он остался в лагере. Я ушла со всеми и вернулась после окончания рабочего дня. Спешила, наивная, рассказать, как прошел день. Я сразу услышала женский голос. Знакомый голос девушки, которая работала на кухне. Не чуя ничего плохого, но резко дернув дверь, я все увидела.

Голая грудь, белые волосы и его голос.

И тут я поняла, что значит предательство. Как оно звучит. Какого оно цвета и какой у него вкус.

Труднее всего было потому, что все все знали. Нас было двадцать человек. Где-то в лесу. На целый месяц. До выходного практически неделя. Не уедешь. Не психанешь. Да и чтоб я сказала родителям? Заберите меня, я не могу тут оставаться? А что бы я ответила, почему?

Все на виду. Благо, до конца оставалось не так много.

— Как ты могла его простить? — втиснув свой вопрос подруга дала время, чтобы она успела отпить из бокала и успокоить голос.

— Да не знаю. Винила себя. Сразу же практически. Но все это время он не отходил и просил прощения. А я ведь даже не была уверена, что у них что-то было. Может и не дошло дело до... — пытаясь вспомнить ухабы их отношений, говорила она.

Конечно, все были виноваты, кроме него. Она — потому что была недоступна. Другая — потому что, наоборот, — слишком доступна.

А он — мужчина. Это его природа. А против природы не попрешь. Через полторы недели они разъехались по домам и до сентября не созванивались. Вернее, она не брала трубку. Он периодически звонил. Но уже реже.

Появившись не вначале учебное года, он изменил стиль. Повзрослел и начал курить.

По усиливавшемуся акценту было понятно, что был у отца.

Он предложил начать с начала. Его «сначала» означало только одно — перейти к следующему этапу отношений — к сексу.

И она сдалась.

Все было не так, как показывают в фильмах, как рассказали подруги. Все, чего она так боялась, еле уместилось в 15 минут, из которых толком она ничего и не почувствовала. Правда на следующий день было уже по-другому. А потом опять. И опять. И она поняла, что на сексе отношения не заканчиваются. Но что есть отношения только ради секса — она поняла не сразу. Для нее это был секс ради отношений.

Следующие пару лет были самыми лучшими в ее жизни. Они иногда ходили за руку по университетским коридорам. Иногда сидели рядом. Или ездили вместе в поездки. Приходили к друг другу в гости. На праздники. Были знакомы с семьями друг друга. Могли остаться ночевать. У них был настоящий роман. С ссорами и примирениями. С совместными поездками на море. Тусовками у друзей. Ну и пусть, что иногда ему ночью кто-то звонил или писал сообщения. Или иногда он вдруг пропадал на несколько дней, или неприлично долго смотрел на кого-то.

Она была счастлива. Хотя в глубине души знала, что не единственная. Не давала этим мыслям воздуха больше, чем на десять секунд. А потом закрыла форточки в своей голове и дышала его воздухом. Дышала им.

Он мало рассказывал об отце, но несколько раз в год ездил к нему. И половину лета проводил там. Он не звал с собой никогда. Да она и не настаивала. Цены на билеты были слишком высоки. Заграничного паспорта не было. Да и кем была она ему, чтоб брать с собой. Им было по двадцать с копейками лет. Кто тащит в таком возрасте свою девушку для знакомства с отцом на другой конец земного шара? Когда там в таком возрасте только поступают в университеты.

К концу четвертого курса она делала попытки говорить о каком-то совместном будущем. Сверху наседала мать, намекая на то, что можно было бы и на свадебку насобирать за год, раз уж у них все серьезно. Закончить университет и расписаться.

Но он словно не слышал этих намеков, либо совсем резко отрезал их.

К последнему курсу отношения были на пределе. Вернувшись, как обычно, от отца он вдруг заявил, что за полтора месяца не отдохнул от их отношений, и что ему нужна пауза. Что он устал. Что нужно подумать о будущем. Но только не уточнил, что думать он будет только о своем. Она же думала за двоих.

Не давила. Ждала. Иногда он приезжал коротать вечер. В такие дни она верила, что все у них хорошо. Просто надо пережить кризис.

У кого не бывает кризисов. Любовь живет три года, как писал один автор, а у них уже четыре. Они почти прожили этот кризис.

Она едва устроилась на работу и была поглощена новым делом. Ей было на руку маленькое послабление в другой сфере. Разрывать на два лагеря было бы сейчас очень трудно. Впереди ждала огромная неизведанная жизнь. Жизнь взрослой. С работой и ужинами вдвоем. С огромным плазменным телевизором, непременно взятым в рассрочку. Мечты завести собаку и гулять вдвоем с ней по осеннему парку. Падать в ковер из листьев. Качать кончиками пальцев верхушки деревьев, накручивая на них, как сахарную вату, спустившиеся густые облака.

Обжигать кончик языка горячим латте. Целоваться под первым снегом. Кидаться пластмассовыми елочными шариками в супермаркетах, и спать в его футболках зимой.

Обычные мечты, обычной девушки.

Последнее она произнесла вслух.

— Но как ты пошла на это после измены? — вернула в настоящее подруга.

— После какой именно?

— Да после первой, потом-то уже по накатанной?

— Не знаю. Винила себя. Что это не он плохой, а я такая. Из-за меня он пошел на это. Ведь я его полгода не подпускала. А он же живой.

— Какое ужасное оправдание, — грустно заметила подруга. — А потом? Ведь у вас уже все было? Потом что?

— А потом я просто приняла, что он такой. Что я недостаточна хороша. Что ему меня мало. Что это я что-то делаю нет так. Да и возвращался он всегда ко мне.

— То есть всегда ты делала себя виноватой? И через десять лет ты в эти фразы все еще веришь?

— Нет. Я знаю, что дура. Была. Но не могла по-другому. Я его любила.

— А сейчас? Сейчас любишь? За это вот все? Все эти десять лет, не смотря ни на кого?

— А сейчас я как выпотрошенная рыба. Он женится. Там. В Канаде. Но скоро приезжает сюда и хочет встретиться.

— Что?! — едва не поперхнувшись, воскликнула подруга. Да так, что несколько столиков оглянулось на них.

— Он женится, но хочет встретиться с тобой? Для последнего раза? И ты не говори мне, что собираешься на эту встречу? Я тебя пытаюсь понять все это время, что тебя знаю, но сейчас — не могу.

— Только давай ты не будешь? — слегка резко ответила она. — Нет, не собираюсь я на встречу с ним. Я знаю, чего он хочет. Только он уедет и женится, а я опять буду год ходить к психологу.

— Но как? Как жениться? А ты не знала? И ты еще думаешь встречаться с ним? Зачем? Для чего? Ты веришь, что он передумает? — вопросы лупили, как пули.

— Ничего я не думаю. Не верю. Мне нечего тебе ответить, — слезы покатились по ее щекам. — Я хочу жить. А сейчас мне даже дышать плохо.

— Когда ты узнала про женитьбу? — спокойно спросила подруга.

— Вчера.

— У вас столько всего было, а могло быть еще больше.

— Богу было лучше знать, — опустошив до дна бокал, с горькой болью ответила она.

К зиме последнего курса они опять начали жить вместе в его квартире, и тут выяснилось, что она беременна.

Первым, что он спросил, было:

— Ты уверенна, что это мой ребенок?

Это был апперкот.

Несколько напряженных и нервных недель ее постоянно тошнило. Тут сверху навалилась еще преддипломная практика. Сам диплом. Выпускной, что ждал летом. А его это раздражало. Ее тошнота. Слабость. Эта беременность. Практика вместе с дипломом, который он купил себе еще осенью. Они никому не говорили. Он не хотел.

А потом ей просто стало плохо. Очень.

И она оказалась в больнице.

Отчетливо помнила тот декабрьский день. Предновогодняя суматоха ввела уже всех в эйфорию. В больнице было холодно. Белый обшарпанный потолок. Старые окна. Третий этаж и восемь человек в палате. Кто-то постоянно плакал или периодически шмыгал носом. И никого, кто мог бы поддержать. Они решили никому не рассказывать. Он решил. И, кажется, был даже рад, что все так случилось. Нет, он переживал за нее. Но не жалел о ребенке. Он и за ребенка его еще не считал. Восемь недель — так, букашечка внутри. Фасолинка. А она была уверена, что у них была девочка. Одно только спасало — она еще не успела толком ни привыкнуть, ни осознать. Но тогда ей крайне необходимы были объятья. А он дарил их другой. И все изменилось. Она изменилась. Они отдалились еще больше. Сначала она не хотела и не могла быть с ним близка. Потеря ребенка и очередная измена, сессия, практика, диплом все свалилось, как лавина. Оглушительно придавив эмоциональной моральной ледяной коркой. Не давая кислорода. Истощая день за днем, доводя до психоза. Она опять винила себя, что не смогла уберечь, сохранить малышку. Что не смогла дать то, что нужно ее мужчине. Что не может собраться, справиться своими силами. Ближе к весне поняла, что ей нужна помощь извне и пошла к психологу, переборов огромный комплекс, просить помощи у другого. Она любила его, поэтому простила в очередной раз. Хотя даже психолог этого не одобрял.

— Ты ходила год к психологу? — последний бокал уже был лишним, подруга переходила на обвинительный крик.

— Да, когда я вернулась из больницы, потому что потеряла ребенка. А он в шкафу прятал какие-то чужие женские вещи. Потом сказал, что и хорошо, что так все случилось, потому что он уезжает жить к отцу, — уже со слезами договаривала она.

— Прости, — обняла ее подруга. Женских слез стало больше.

Приведя себя в порядок у маленького зеркала в туалете, смеясь сквозь слезы с какой-то фразы, они накрасили губы одной помадой. Вышли и заказали кофе.

— Мне надо скоро уезжать, — сказала подруга, замолчав на полуслове и вдруг кому-то замахала рукой, приглашая к ним.

— Кто это? — едва успела понять, что к ним приближается мужчина, спросила она.

— Это бывший начальник моего мужа, — прозвучало в ответ. Было заметно, что подруга сама удивлена встрече.

— Только не говори, что ты хочешь меня познакомить? — иронично усмехнулась она. — Сейчас самое неподходящее время.

— Он симпатичный, — подметила подруга.

— После бутылки вина они все хороши, — пыталась подбодрить саму себя, сказала она.

— А еще он недавно развелся, вроде бы.

— О, только разведенных у меня еще не было, — фыркнула было она, — хотя да, что-то в нем есть, — бросила, как бы случайно, и одним глазом уже смотрелась в зеркало, опять подкрашивая губы.

— Слушай, я вас познакомлю и убегу, — мне уже пора. А ты отвлекись.

— А вдруг он маньяк, ты его сколько раз-то видела вообще?

— Три. И, кстати, имя долго запоминать не придется. Вы — тезки, — ответила подруга и уже приглашала знакомого присаживаться к их столику. Познакомила их и за тем откланялась, сославшись на детей.

— Хорошая отмазка, — подумала про себя она, но ей было грех обижаться на подругу, да и отвлечься от накативших воспоминаний было бы кстати.

Так она осталась один на один с новым знакомым.

— Ты виски пьешь? — отставив бутылку вина, спросила она.

— Да, но очень хочется кофе, — его словно совершенно не удивил вопрос про виски.

Так началось их знакомство. С кофе.

Бармен полировал барную стойку уже в десятый раз. А они все сидели в углу и говорили. Полбутылки Джека стояли, словно уснувши от ненадобности. Официанты медленно поднимали стулья. Диджей наконец-то поставил впервые за вечер что-то нормальное и приглушил звук. Его голос лился, она хохотала, когда он дошел до рассказа о своем выпуске из университета, где ему побрили одну ногу и окрасили полголовы в красный цвет.

Они меняли темы, перебивая на полуслове. Округляли глаза, когда выяснилось, что у них казалось столько общих знакомых. Вдогонку к тому, что они несколько раз за жизнь жили совсем недалеко друг от друга. Учились в одном университете и когда-то работали в одной фирме.

Прихватив бутылку и не застегивая босоножки, она, слегка опираясь на него, поднялась по ступенькам на улицу. Первые троллейбусы ехали с сонными кондукторами и включенными фарами. Прохладные языки августовской утренней температуры явно напоминали, что осень не за горами.

Он галантно спросил вызвать ли ей такси.

Но она повела его в круглосуточную пиццерию. Поесть в пять утра после алкоголя и слез с новым знакомым — показалось отличной идеей. Уж лучше, чем пытаться не уснуть в такси.

Уже садясь в машину после съеденной пеперони, она сказала, что давно ей не было так хорошо. И закрыла дверцу, подарив ему вместо поцелуя клочок бумаги со своим номером и изрядно храпящего Джека в бутылке.

Утренний субботний город уже вовсю ожил, разбегаясь по своим делам люди не смотрели друг на друга. Кто-то уже надел куртку. Кто-то еще мелкими перебежками от дома до транспорта щеголял в футболках, держа за хвост ускользающее лето. И куда они торопятся в такую субботнюю рань? Она же пыталась не заснуть. Думала о нем. И отчего-то улыбалась.

А ночью приснился кошмар. Голова явно была переполнена не только алкоголем, а еще и воспоминаниями, и вновь пережитыми эмоциями.

Она снова увидела канадца. Снова искала блондинку в шкафу. Снова слышала в трубку женский голос. Находила в машине чужие женские вещи. Снова лежала в палате и трогала со слезами живот. Снова бежала по терминалу. Умоляла. Просила. Кричала. Просыпалась. Ходила по комнате. Ворочалась. Открывала и закрывала окно. Выходила за водой на кухню.

Проснулась она от того, что в дверь кто-то настойчиво звонил.

До чего ж было ее удивление, когда на пороге увидела мужа подруги.

— Что случилось? — мгновенно проснувшись, выпалила она. Впервые он приходит сам.

— А с тобой?

— В смысле? — этот вопрос завел ее в тупик.

— Ты знаешь, сколько времени? — все еще недоверчиво смотрел на нее кум.

— Нет, — сказала она уже из комнаты, где пытались укутать свою пижаму с жирафами в хоть какой-то приличный халат, которого явно для такого случая не было. В добавок не могла найти телефон. — Кофе будешь? — крикнула она, высунув лишь голову из дверей.

— Нет, уже на работе.

— Ты теперь работаешь и по воскресеньям? — не задумываясь ответила она, наконец-то найдя, что на себя надеть.

— СЕЙЧАС 7 УТРА ПОНЕДЕЛЬНИКА! — еле сдерживая улыбку, ответил он.

В эту минуту она, не помня себя, вышла к нему, прикрывая грудь одной рукой.

— Что?!

— Мы тебе звонили два дня! Это еще спасибо скажи, что я не дал твоей куме начать названивать твоей маме и в полицию. А сказал, что заеду перед работой к тебе и все выясню. Хотя она рвалась сделать это сама.

— О, это все Джек виноват, — со смехом сказала она.

_ Джек?! А я слышал, у него другое имя, — не без намека ответил он.

— Ты и ему звонил? — еще больше хохоча спросила она. Надо же, как весело начинается неделя. Это был явный признак, что вся она пройдет на такой ноте.

— Звонил, — если б только звонил. Я еще вчера к нему заехал, опять же по настойчивой просьбе жены. Чтоб убедиться, что он не прячет твой расчлененный труп по пакетам у себя в ванной, — тут уже засмеялся он, прощаясь и поднося трубку к уху.

Закрывая дверь, она слышала, как он говорит жене, что с все в порядке и она жива.

«Ну, зато выспалась», — подумала она и щелкнула чайник.

Надо найти телефон, чтобы узнать, кто за это время все-таки заметил ее пропажу.

Найти мобильник она решила после бодрящего душа; после того, как замотала мокрые волосы в полотенце и включила музыку. Сделала кофе и приступила к поискам.

Пропущенные звонки были всего с трех номеров. От одной психа-самокрутки — подруги, которая явно побила все рекорды по количеству наборов. Несколько от матери, которая скорее всего даже и забыла на следующий день, почему несколько раз звонила своей дочери. Она была на даче, а когда она там, ей никто больше не нужен. А третий номер был незнакомым. Кому он принадлежал, догадаться было несложно. Она могла поставить все, что у нее есть на то, что это звонил он.

Она позвонила маме, узнала, как у той дела и они поговорили не больше 10 минут. Мама опять занималась цветами, а она была к ним настолько холодна и далека от всех этих садовых тем, что разговор тянуть было не за чем.

Подруге звонить она решила позже. Ведь та уже в курсе, что с ней все в порядке. Да и сейчас явно занята детьми, судя по времени. И еще скорей всего изрядно злиться, пусть пока успокоится.

Но вот звонить или нет по третьему номеру, она думала долго.

На часах было 7.30. Если ей не изменяет память, он работает с мужем подруги. Или работал — она плохо помнила эту деталь. Но суть от этого не меняется. А тот не появляется на работе раньше десяти. Сегодняшнее исключение явно было по инициативе жены, переживавшей за ее жизнь.

Разбудить человека и заодно узнать, спит ли он один? Хороший соблазн сразу не строить иллюзий.

И она поддалась ему — набрала телефонный номер и услышала первые гудки.

После трех гудков он ответил.

— Ты жива? — довольно бодро спросил он.

— Да вроде, — ответила она.

— Ты уже пила кофе?

— Нет, — соврала она.

— Я могу подъехать за тобой через полчаса. Недалеко есть отличный кофе.

— Давай сразу там, минут через 40? — предложила она.

— Договорились.

Она не могла объяснить, почему улыбка украшала ее лицо с той самой минуты, как она увидела его номер среди пропущенных.

На сердце было как-то светло и легко. В голове зажужжали мысли, что сказать, что надеть, какие выбрать духи, какой кофе. Она вспоминала, как они завтракали пиццей. Вспоминала, как он улыбается. Вспоминала его фигуру, плечи, глаза, красивые ягодицы. Внутри промелькнуло что-то обжигающее, что-то давно забытое. Ощущение быть желанной, красивой. Ощущение влечения к новому мужчине. Какое-то особенное ощущение.

Наверное, этими чувствами описывают весеннюю природу. Просыпающуюся от зимних вьюг. Толкая первые ростки сквозь еще замершую землю. Оживая и расцветая, принося надежду в усталые от мороза сердца.

Приведя себя в порядок, она быстро собралась и выбежала на улицу.

Он ждал ее уже со стаканами, на которых маркером были написаны их имена. Вернее, половина имени на английском. Он предложил ей любой на выбор. И они сели на летней террасе.

— Почему они так написали наши имена? — спросила она.

— Понятия не имею, — улыбаясь, ответил он.

— А кофе хоть в них разный? — улыбаясь в ответ и отхлебнув едва остывший напиток, как обычно обжигая кончик языка, прикрыв рукой рот, произнесла она.

— Ты не спешишь?

— У меня есть час до работы.

— Выспалась? — еле сдерживая улыбку, большим глотком выпил он кофе, не смотря на то, что тот был горячий.

— Да вроде, — проглотив еще глоток любимого мокко, сказала она.

Осень настала внезапно. Как и все, что происходило между ними.

Она закрывала глаза и кружилась с ним в вальсе по опавшим листьям. Хватала капли на лету и растирала их ладонями. Осенние листья падали, как перья, укрывая землю.

Утренние встречи за кофе быстро дополнились вечерним променадом и ночными разговорами на ее кухне, после которых он уходил.

Им было хорошо. Как хорошо тем, кто знаком с детства.

Но они не говорили о прошлом. Не открывали эту дверь, словно боялись, что на другого тут же обрушится все, что пряталось за ней.

Она знала со слов подруги про его прошлое. Он явно все знал со слов бывшего подчиненного. И этого им хватало. Они жили настоящим. Какая разница, что там было раньше. Рано или поздно кто-то дернет за конец этого клубка, и они откроют друг другу прошлые раны.

Она не любила оставаться у него. Хотя уходить из его квартиры после было проще, чем ждать, когда он сделает тоже самое на ее территории.

Она ходила босиком по линолеуму, натягивая одну из его белых футболок. Тащила ему пепельницу на подоконник и всегда сидела там. Смотрела вниз. Ночные огни города. Из ее окна не было таких огней. В ее окна ветер стучал листвой кленов.

Она не заметила, как прошло два месяца с момента их встречи. Как и не заметила, что он перестал уходить по утрам. А на кухне все чаще стало пахнуть не только свежесваренным кофе, но иногда и сырниками по маминому рецепту. Их готовил он. Она не умела.

В один из серых утренних дней, когда туман за руку со смогом укутывал мегаполис, раздался звонок. Освободившись от его руки, надежно прикрывающей ее голую грудь, она потянулась за телефоном и обомлела. Это был канадец. Присев на кровати она взяла телефон. Стараясь как можно тише вытащить халат (халатом этот шелковый пеньюар, специально купленный в дорогом магазине белья, назвать можно было с большой натяжкой) и выйти из комнаты.

Уже на кухне ответила.

— Да, привет.

— Разбудил, наверное? Но я так соскучился, что ели дождался, пока сядет самолет, чтобы позвонить.

Она молчала.

— Ты что еще спишь? — бодрый и знакомый до боли голос с акцентом звучал в трубке.

— Нет, — еле произнесла она. В горле пересохло. Наливая стакан воды, она перебирала в голове бешено крутившиеся мысли.

— Давай встретимся?

Кажется, под ногами горела земля, она смотрела на дверь и молчала. Слышала, как в комнате скрипнула кровать, и звук шагов вернул в реальность.

— Зачем? — все так же сухо ответила она.

— В смысле? — явно удивленно ответил голос на том конце.

Дверь в ванную закрылась, и послышался звук воды.

— В прямом, — резко ответила она, а потом, сама не зная почему, машинально спросила, — ты на долго?

— Да, месяца на два. Много дел надо успеть сделать.

— Успеть до чего? — язвительно спросила она.

— Что с тобой? У тебя все хорошо? Или не проснулась еще?

— Все нормально.

— Так что встретимся? — не унимался канадец.

Дверь из ванной открылась, и она быстро ответила:

— Давай в обед у моей работы.

— Ты работаешь все там же?

— Да, — быстро кинула в ответ и двойным щелчком отключила вызов, подставляя щеку для приветственного поцелуя.

— Что-то случилось? — спросил он, потягиваясь.

— Да нет. Надо кое с кем встретиться в обед.

— Понятно. Ты уже пила кофе?

— Нет, — улыбаясь, ответила она. Этот вопрос про кофе был самым лучшим пожеланием с утра, хотя в голове уже поселился рой неправильных пчел.

— Слушай, я что-то совсем забыл тебе сказать вчера. Мне надо будет уехать недели на две. К родителям. Матери опять стало хуже. Пока еще нет снега хочу смотаться.

От этих слов ей стало грустно. Конечно, сказать, чтобы он не ехал к больной матери, которой одному Богу только известно сколько сталось, она не могла. Как и рассказать все про канадца.

Она понимала, что время вскрыть ящик Пандоры пришло. Не могла представить, как и что рассказывать. Все? Или только то, что ему нужно и лучше всего было бы знать? Готова ли она вообще открыться ему. Понимала, что надо. Что будет только хуже. Но не была готова к этому. Как и не была готова ко встрече с канадцем.

— Когда ты уезжаешь? — спросила она, когда они уже спускались в лифте.

— Не знаю. Хотел с тобой посоветоваться.

Посоветоваться. Это было так неожиданно, что кого-то интересует ее мнение. Как хочет она. На душе стало так тепло. С каждым проведенным днем она чувствовала, как зарождается фундамент их отношений. Как не вовремя приехал канадец. И почему она столько о нем думает. Почему боится встречи? Зачем ей вообще с ним встречаться? Вот рядом мужчина, который заставляет смеяться до слез. От поступков которого она не плачет по ночам. Мужчина, который делает ее жизнь светлой, свободной, спокойной.

Почему же она согласилась на встречу с тем, с кем десять лет не знала толком покоя?

Распрощавшись в метро, она ответила, чтоб он решал по состоянию здоровья мамы и не тянул с отъездом.

— Тогда полечу на выходных. А в следующий раз давай вместе? — на этих словах он зашел в вагон и помахал рукой.

— Вместе, — на этих словах она перестала дышать. А в груди растекся сладкий мед.

Полдня на работе пролетело за мгновение. Середина недели была на редкость суматошной. Среда вечно была такой. Телефон зазвонил в первый раз, и она не взяла трубку. Слышала, что он звонил, но не торопилась зайти в свой кабинет. После третьего звонка и двух смсок ответила.

Спускаясь в ближайшее кафе на обед, шла на встречу, как на казнь.

Увидев его еще со спины едва войдя в двери, первая мысль была развернуться и убежать. Но сделала глубокий вдох и пошла к нему.

— Привет, — уворачиваясь от поцелуя в щеку, произнесла она.

— Что с тобой? — спросил канадец.

— А что со мной? — вопросом на вопрос ответила она.

— Ты что, не рада меня видеть?

— Ну извини, встречать щенячий визгом тебя я разучилась, — зло пошутила она.

— Я заметил, — ответил он и протянул подарочный пакет.

Раньше она всегда брала его подарки, когда он приезжал. А сейчас каждый его жест и каждый звук его голоса вызывал раздражение.

— Спасибо. Но это ни к чему. Подари своей будущей жене.

— А, вот оно что, — надменно произнес он.

Ну вот и сброшены все маски. Сейчас начнется настоящий разговор.

— Ну так это по старой дружбе, — и он опять протянул пакет.

— Да, я помню, секс тоже дружбе не помеха, — второй раз отказываясь, она отодвинула пакет в сторону.

— Ладно. Давай сначала. Я правда приготовил речь для другой обстановки, но можно и сейчас. Привет! Я очень по тебе скучал весь этот год. Много думал. И многое понял. Ты была единственной, кто любил меня такого, как я есть. Все это время. Любила меня, а не мои деньги. И я был полным кретином все это время.

— Ключевое слово «любила», — тихо прозвучало в ответ.

— Уже не любишь? — такой поворот событий был для него сюрпризом.

— А должна? Ты вообще в своем уме? Ты скоро женишься на другой! — зачем только она согласилась на встречу? Знала же, что ничего хорошего не случится.

— Свадьбы не будет.

— Так ты приехал за утешением или за запасным вариантом?

— А ты изменилась, — произнес канадец.

— Выросла. Хватит. Нет смысла продолжать разговор. И встречаться еще. Пришло время ставить точку. Огромную такую точку, размером с твою гребанную Канаду. Все в прошлом. Ты, мы, все. Ни скажу даже, что я рада тебя видеть. И не надо звонить мне больше. У меня есть другой. Я его люблю. Я счастлива. Тебе нет места в моей жизни. Мы с тобой никто друг другу. Надеюсь, эта встреча последняя.

Годами подготовленный монолог, отточенный до зубов и отрепетированный на множественных посиделках, зашел на ура.

Гордость переполняла бы ее без остатка, если бы она не думала, стоит ли рассказывать про эту встречу другому мужчине.

Психолог бы явно похвалил за этот разговор, но позвонить она решила не ему, а подруге.

По дороге к офису полчаса в красках рассказывала про эту встречу. Они хохотали и смаковали каждое отчеканенное слово. У нее было слишком много времени подобрать их по буковке. Сложить и отлить пули-словечки.

Два с половиной рабочих дня закончились быстро. Отправляя на такси в аэропорт мужчину, чья пара футболок уже поселилась на ее полке, она услышала звонок в дверь. Думая, что он что-то забыл, сразу открыла. На пороге стоял канадец. С огромным букетом и бутылкой ее любимого шампанского.

— Давай поговорим.

— Не о чем говорить, — она хотела сразу закрыть дверь, но не успела.

— Так уж не о чем? — и он уже стоял внутри.

— Ладно. Проходи, — она взяла цветы и жестом указала на кухню.

В тот же момент зазвонил мобильный. Как всегда, все в одно время.

Не замечая гостя, она спокойно разговаривала по телефону. Даже не пыталась стеснять себя во времени. В конце концов кто он такой, чтобы заботиться о его досуге во время ее отсутствия? Никто его не звал!

Почему она позволила ему зайти? Что еще нужно услышать от него, чтобы окончательно разорвать эту цепь, стягивающую их.

— Зачем ты пришел? Я счастлива с другим. Тебе нет места в моей жизни больше.

— Ты уже не раз мне об этом говорила.

— В этот раз все по-другому.

— И это я тоже слышал.

На этих словах ей стало больно, но она смогла себя сдержать и только ответила:

— Самоуверенность у тебя высшее из качеств.

— Я слишком давно тебя знаю. Ты же могла не открывать дверь. Но я сижу здесь, а того, с кем ты «счастлива», здесь нет! — не без надменности заявил он.

— Он занят.

— Ну естественно.

Крик внутри у нее в груди уже был готов вырваться. В голове она понимала, что он по-прежнему давит на психику. Он — Альфа. Она всегда это знала. И Подчинялась. Он десять лет наслаждается своим превосходством. Но только не сегодня. Не сейчас. Она уже не в его власти. Она нашла силу воли сказать «хватит». Хватит этого морального насилия. Этого тотального подчинения. Она встретила «своего» парня. С которым ей уютно и тепло просто жить каждый день. Ничего не ожидая, наслаждаться каждым моментом.

Десять лет пролетело для нее, не оставив следа. Десять лет жизни прошли, а она не успела их прожить. И сейчас он играет свой фирменный спектакль. Свою звездную роль. Супергероя. Того, кто всегда «на ее стороне», потому что никому она больше «не нужна».

Но, стоя в футболке, от которой еще пахло утренними ласками, свежим кофе и нотками парфюма любимого мужчины, она вдруг осознала насколько жалким выглядит канадец сейчас.

Десять лет назад за один акцент и перспективность выскочить замуж за почти иностранца каждая вторая была готова на многое. Десять лет назад он был из тех, кто восхищает, приводит в смятение, заставляет краснеть и казаться лучше, чем ты есть. Десять лет назад она смотрела на него совсем по-другому. Он был из другого лагеря. Именно таких встречаешь, когда впервые в жизни выходишь не накрашенной в соседний дом за хлебом. Когда тащишь сто миллионов пакетов, а он машет тебе на другой стороне, и ты, пытаясь изобразить летящую походку, тоже как-то неуклюже машешь в ответ. Именно у таких, как он, родители, ни как твои — учитель и инженер, купленный диплом и уже пригретое место на работе. Всегда чистая машина, всегда хорошая одежда, куча девушек и какой-нибудь странный пунктик отбора этих красавиц (только французский маникюр, только блондинки, только 5 размер, только не выше 160 и т.д). И, естественно, ничего у вас с ним нет, не было и не будет. Тебя ждет где-то там совсем другой принц, с другими критериями. Но ты совершенно уверена, что у кого, у кого, а у этого парня будущее будет шикарным. С козырной работой, своим жильем и женой-домохозяйкой, полностью соответствующей всем рекомендациям глянцевых изданий.

Еще тогда ее наивность не дала увидеть правду своими глазами. Сказки про Золушек — только лишь сказки. Где была она? И где был он? Прощая его в первый раз, она навсегда выписала ему мультипаспорт в страну измен, лжи и унижения. Но все изменилось. И пусть она заплатила пошлину в десять лет за новые документы. Сейчас он был жалким, некрасивым и мелким.

Что же произошло с «тем самым парнем»? Стоит перед тобой слегка набравший, слегка лысеющий, в отличном костюме, с дорогими часами. Повадки те же, фразы тоже. Еще несколько месяцев назад он готовился к свадьбе. А сейчас никому не нужен. Ни заграничной невесте, ни русской, запасной. От него также пахнет дорогим парфюмом. Машина, правда из «всем девчонкам нравится» превратилась во фрейдовскую «что-то с сексом связанное». Пытается казаться все тем же, кем он был десять лет назад.

Все это осознание принесло невероятное облегчение.

— Он, — начала она на повышенных тонах, вовремя остановившись и помолчав, продолжила спокойным тоном, — занят. И я не должна больше ничего тебе объяснять. Ты что-то хотел? Уже поздно для таких визитов. Я хочу спать.

— А я хочу тебя.

От откровенности она опешила, хотя удивляться было нечему, но ответила:

— Слава Богу, я тебя больше нет, — после этих слов она подошла ко входной двери, давая понять, что кому-то пора домой.

— Спасибо за цветы. Надеюсь, ты помиришься со своей невестой и будешь счастлив.

Подойдя к двери, канадец попытался в последний раз:

— Я очень часто думаю, что бы было, если бы тогда все-таки у нас появился ребенок.

— Не приходи больше. Мы не друзья. И никогда ими не будем. На этих словах она захлопнула дверь.

Закрыв дверь, она впервые послала сообщение с текстом «я тебя люблю» тому, кто показал, что любовь может быть другая. Она может быть другая. Она не ждала того же в ответ. Просто почувствовала сейчас именно это. Любовь к человеку, подарившему свободу быть собой. В ответ пришло тоже самое. Прижимая к себе телефон, щелкнула чайник и достала печенье. Поворотный момент настал. Она всегда боялась таких моментов. Но страх отступал, как только решение или поступок были сделаны. Далее наступала свобода. Покой.

Она всегда считала, что лучше сделать и жалеть. Лучше пробовать. Действовать. Бороться. До конца. До последнего. Но сейчас, сейчас не нужно было бороться. Не нужно было быть сильной. Просто нужно было позволить себе стать счастливой.

На протяжении недели она не отвечала на звонки и стирала сообщения от канадца.

Пару раз обходила его у офиса, пока он не успевал ее заметить. Не знала, приходил ли он к ней домой, но понимала, что его эго больше недели не даст ему на такое поведение.

Как и прежде, только подруге она рассказывала все. Та была рада, что у нее наконец-то появился здравый смысл. И что она наконец-то полюбила другого. Но была слишком занята детьми, чтобы обсудить каждую мелочь, считая, что самолюбию канадца скоро придет предел и он оставит ее в покое.

— Ты рассказала ему про канадца?

— Нет. Он не спрашивал. И я не говорила.

— А как он должен был спросить? А вдруг они встретятся?

— Тебе бы сценарии к сериалам писать, — усмехнулась она, — как они встретятся?

Но жизнь сама пишет такие сценарии, что сериалам даже не снились.

В день прилета на лестничной площадке встретились ее будущее и ее прошлое. Она была между морем и океаном.

Вспомнила свою поездку на Багамы и мост, разделяющий не только части острова, но и бирюзово-зеленое Карибское море с темно-синими водами Атлантики. Один был холодный, коварный, огромный, бурлящий, непокорный. И другой — безмятежный, спокойный, ласковый, нежный, надежный, теплый.

Это был самый невероятный и каверзный сценарий, что могла устроить жизнь. Двое красивых мужчин, с красивыми букетами из белых роз стояли у двери.

И она. В пижаме с жирафами, едва подскочив от звонка в дверь.

Нелепая киношная сцена. «Саша, это Паша. Паша, это Саша», — пронеслось в голове из какого-то несмешного анекдота.

Проклиная накаркавшую подругу, она не нашла ничего лучшего, как позвать обоих прихожую. И побежала переодеваться, наспех чмокнув ничего не понимающего любимого.

Мечась по комнате, как подстреленная лань, она думала, что же сейчас сказать и как выпроводить канадца.

Вбежав на кухню, вдруг с удивлением «обнаружила», что кофе-то закончился. Есть повод побыстрее сбежать из квартиры. Вытолкав обоих за дверь, она нажала кнопку лифта. Он открылся моментально. Хоть это сработало в ее пользу. Настояв на праве первым зайти гостю, и крикнув на прощание в закрывающийся лифт «Прощай», она схватила до сих пор не въехавшего и не проснувшегося любимого за руку и побежала к лестнице. Промчавшись как ураган по ступенькам, сжигая все мосты за собой, она держала свое настоящее за руку и мчалась с ним в будущее.

Прокручивая назад все происходящее, она поражалась спокойствию человека, который не видел ее две недели и застал с утра в пижаме на пороге с другим.

Уже внизу лестницы, остановившись где-то между пролетов, она резко повернулась и сказала ему:

— Я ОБЯЗАТЕЛЬНО РАССКАЖУ ТЕБЕ ВСЕ. Сколько боли принес этот человек, как долго я его любила, и как ты изменил мою жизнь. Но только не сегодня. Я обязательно открою тебе то, что хотела бы никогда не познать и не проходить, но не сейчас. Как я из пепла возрождалась и как не могла вырваться из порочного круга. Как меня засасывала бездна комплексов, уступок и проживание не своей жизнью, но не здесь. Я обязательно скажу, как сильно я полюбила тебя и как боялась все рассказать. Как встреча наша стала моей панацеей, моим якорем. Светом маяка, что спасло меня от гибели в пучине океана. Но сейчас, наверное, ты не услышишь и не поймешь этих слов, а я еще не подобрала их. Не нанизала все бусинки на ниточку. Не сложила в конверты и не наклеила почтовые марки. Я не знаю, захочешь ли ты быть со мной после этого. Я обязательно расскажу все, сбросив все замки с памяти. Но только не сейчас.

А он просто ответил:

— Я вообще ничего не понял. Ты столько всего наговорила. Давай начнем с кофе.

Самолюбие канадца было ущемлено, и, естественно, внизу уже не было никого. Они спокойно вышли и дошли до любимой кофейни. Взяв по напитку, все с теми же одинаковыми именами на стаканах, она попыталась начать разговор. Но он ответил, что совсем не обязательно сейчас все объяснять. И что он устал.

Дома, отказавшись от всего, он лег на диване. А она сидела в кухне и плакала. От канадца не осталось даже тени, но он опять принес хаос в ее жизнь. Собравшись на работу и написав «люблю» помадой на зеркале она ушла.

В тот день он так и не позвонил, а вернувшись, она уже не застала его.

Уснуть отчаянно не получалось. Сотни раз брала телефон и хотела написать. Но чувствовала, что лучше промолчать. Зато канадец не молчал. Он начал вести себя, как обиженный закомплексованный мелкий мужчина. Начал засыпать ее низкими и язвительными сообщениями. Напоминая, кем была она. Кем «он ее сделал» и что рано или поздно она поймет, что он значил в ее жизни. Она не отвечала. И он перешел на самый низкий уровень. После его слов, что она не способна даже детей нормально родить – последние, тлеющие угли хоть каких-то хороших воспоминаний прошлых лет угасли.

После такого сообщения она в ответ хотела написать всего пару слов. Но молча поставила его номер в блок. Хватит этой тирании. Хватит этого самоутверждения за ее счет. Она пришвартовала лодку в тихой гавани. И сошла на берег. Хватит с нее океана.

Спасение от печальных мыслей было одно — детские объятия. И она отправилась в гости к крестникам. Просто позвонив с утра и спросив разрешения приехать.

Возилась с малышней, пока подруга готовила ужин, рассказывала все, что произошло за последние несколько дней.

— А я была права, говоря, что придешь ко мне с разбитым сердцем.

— Ты думаешь он не вернется?

— Я надеюсь, ты не о канадце?

— Боже упаси, нет, конечно, — так воскликнула она, что девчонки аж замерли с коробками новых кукол в руках.

— Не покупай им такие дорогие игрушки, — попыталась упрекнуть ее кума, — они этого еще не оценят, а ты тратишь кучу денег.

— А на кого мне еще тратить, кроме как на этих красоток? — и она повалилась от объятий четырех маленьких ручонок на пушистый ковер.

— Тебе помочь? — отбрасывая пряди кудрявых волос, снизу крикнула она.

Где-то из ванны послышалось убедительное «отдыхай» и разнесся звук стиральной машины.

— Да я и не устала, — машинально ответила и углубилась в застежки на кукольных платьях.

Через пару часов, когда малышки заснули, они устроились за барной стойкой на кухне и потягивали любимое вино.

— Ты его любишь? И это я не про канадца! — сразу отсекла подруга возможные ответные вопросы.

— Да, я уже даже это говорила ему. Хорошо хоть успела до этого спектакля сказать. А говорить после этого всего — все равно, что клясться бросить курить с сигаретой во рту. Мне кажется, он теперь никогда в это не поверит.

— А ты ему пробовала это сказать?

— Я больше не звонила ему. Он ушел. И не звонил. Я тоже. Наверное, его это задело. А может ему все равно.

— Сколько уже прошло?

— Пять дней, — с грустью вздохнула она.

— А раньше вы так надолго не расставались?

— Расставались, но он звонил.

— Ты понимаешь, что угодно быть может. На работе много задач. Закрутился. Забыл позвонить. Поздно вспомнил. Пять дней это разве срок?

— Может просто не хочет. Или обиделся, — сказала она, чувствуя, что слеза уже ползет по щеке.

— Я вот не пойму, ты десять лет питалась мифическими отношениями. Грязными, изматывающими и садистскими. Пыталась их сохранить. Сохранить то, что и назвать отношениями не было. А тут ты просто опустила руки? Просто не стала звонить и даже попытаться объясниться?

— Я пыталась!

— Стоя между этажами? Когда он встретил на твоем пороге другого? Тебе не кажется, что этого мало? Если ты его любишь, ты вот так просто отступишь?

— Ну не ждать же мне его у подъезда?!

— А почему нет? Если ты любишь?! Любить кого-то это уже безумство! У любви нет обратного хода. Отсчета времени. Это уже не оправданно. Ты или любишь, или нет. У тебя нет условности. Это категоричность. Любишь, делаешь. Не любишь, ждешь, чтоб сделали за тебя. Ты сгораешь от взгляда на него. От мысли, что он рядом. Возбуждаешься от легких прикосновений, от того, как он смотрит на тебя. От того, что именно он с тобой, именно ему известны тайные места на твоем теле. Любишь все, что он делает, как он дышит, как он ходит. Как он смешно ворочает носом. Как забавно торчит его кончик языка, когда он увлеченно делает что-то. Тебя умиляет даже то, как он щепетильно вытирает столовые приборы перед едой во всех заведениях. Как с утра пахнут его плечи. Сколько родинок живет на каждом из них. Как причудливо заломились его волосы за ночь. Как удобно ходить в его толстовке и его тапочках. Как вкусно пахнет еда из его тарелки. Как щелкает в сердце, когда он задерживается с работы. Как много у вас было и как много еще будет. Словно перьями жар-птицы заиграла красками ваша жизнь. Как от мысли, что его могло не быть в твоей жизни, болит внизу живота и учащается пульс. Какое счастье просто укрыться под его рукой, наблюдая на ваших детей....

— Не продолжай, прошу, мне больше не к кому пойти, — она уже почти рыдала.

— Так почему ты пришла ко мне, а не к нему? Пробуй, пытайся! Если любишь, не бойся быть смешной, нелепой, навязчивой. Скажи ему! Сделай все, чтоб стать счастливой! Борись!

— Ну не могу же я бежать к нему, напившись вина с тобой?

— А ты сейчас и не побежишь. Они с моим мужем на какой-то конференции.

— Вот ты ж, задница, так и знай! — зашмыгала она носом и рассмеялась.

— Завтра возвращаются, утром у них рейс. Я знаю какой и во сколько. Тебе сказать? — довольно улыбнулась подруга.

— Ты там в Голливуд еще свои сценарии не продаешь? — воскликнула она. — Конечно скажи!

Они уже хохотали обе чуть громче, не боясь разбудить малышек.

Утренний рейс из Нью-Йорка прибывал по расписанию. Понимая, что разница во времени и не успевший акклиматизироваться за три дня организм, будут сказываться не только на настроении, но и восприятии, она приготовила совсем коротенькую речь. Что-что, а уж речи она готовить умеет профессионально. Не даром зарабатывает этим на жизнь. Четко и по делу. Предложений 20. Самое главное.

Подъезжая к аэропорту к парковке, она все-таки решила сократить признание. Но какие слова выкинуть решить было трудно. Перерыв всю машину и не найдя никаких признаков ручки или карандаша, она достала помаду и на оторванном блокнотном листе написала «люблю».

«Это уже становится традицией», — иронично подумала она.

Ловя единичные взгляды таких же ожидающих, смотрела на табло. Приземлился. Ура. Ждет багаж? Или выйдет сразу? Бежать к нему? Или сам увидит? А что потом? А что если?

Последний вопрос самый коварный. Палач всех неуверенных и несильных духом. Обычно после того, как этот вопрос звучал в голове, колени начинали дрожать. И она поворачивала назад. Назад от своей мечты, находясь всего в шаге от нее. Но не сегодня. Сегодня она залила свои коленки бетоном и не двинется с места. Сегодня или никогда. Она получит ответ и будет жить дальше.

Он шел. Говорил с кем-то. Тащил маленький чемоданчик и кофр для костюма или рубашек.

— Он носит костюмы? Хм, в белой рубашке ему будет хорошо. Ох, не просто хорошо, а чертовски сексуально, наверное. Не увидит. Пройдет мимо. А вдруг не захочет увидеть? — откуда в ее голове столько вопросов.

Мысли, мысли, как икота, перейдите на кого-то. Нужна ясная голова. И кофе. А лучше и ясная голова, и кофе. Черт, почему она не встречает его с кофе? А с этим нелепым листком с дурацким словом?

Она смотрела в пол, пытаясь найти в нем ответы на мысли, что были в голове. Тут увидела знакомые кроссовки. Подняла голову и увидела его лицо. Глаза. Губы. Он смотрел на нее, слегка испуганно и удивленно.

— Ты почему здесь?

— Тебя ждала!

— А почему без кофе? — он улыбнулся и обнял ее. Листок с помадным словом медленно кружил по направлению к полу. Чемодан улыбался прохожим, а кофр, накинутый на его ручку, предательски сползал поближе к листку.

«Такие долгие поцелуи бывают только в фильмах», — пронеслась одна секундная мысль. А слезы катились по щекам.

Нет. Никто не нужен. Слова не нужны. Если он ее воздух, она будет дышать им.

Обнимая друг друга, они подошли к стойке с кофе.

— С собой, — ответили хором, называя свои имена, — и подпишите стаканы. Мы их собираем.

«Утро начинается не с кофе», — знаменитая фраза так и просилась сорваться с ее языка.

— Нет, утро начинается с счастья, — прошептала вслух она, и они сели в машину.

Было ли сумасшествием принять его предложение спустя четыре месяца знакомства? Еще безумнее поженится через пару недель в обычном районном загсе в будний день?

А летом собрать близких и обвенчаться. С белым платьем, букетом и прочими традициями. Только лишь на свадебном обеде рассказать причину такой быстрой росписи. Ей нужно было менять паспорт, чтобы получить визу жены. Они переезжают за океан.

Сказать, что для всех это было легким шоком, не совсем правда. Совсем близкие знали и о свадьбе еще в январе, и об отъезде.

Календарный год вместил в себя столько событий, что их хватило бы на десятилетия.

Почти за тридцать лет она не совершила столько смелых и дерзких поступков. Если бы год назад ей сказали, что все случится именно так, она ни за что бы не поверила. Так не бывает. Только в фильмах. Но жизненный сценарий люди пишут себе сами. И почему бы не написать хэппи энд в конце своей истории?

Почти тридцать лет она ждала его. Тот, кто открыл все окна и впустил в ее жизнь солнечный свет. За кем можно поехать не только за океан, но и к полярным медведям. Кто зажег очаг внутри. Подарил пару морщин около глаз от улыбки на лице.

Все это произошло за год. После встречи с подругой в конце лета.

Плывя обратно к берегу, она была счастлива. Сейчас. Здесь.

Пролетая над ночным городом, покидая страну, она улетела навстречу новой жизни. Новой себе. И знала, что все у них будет хорошо.

Мария

Сладко потягиваясь, она потянулась к телефону. Зная, что уже проспала, и пять минут ничего не решат, повернулась к нему. Он еще спал. По-младенчески его губы были слегка приоткрыты. Он лежал на животе лицом к ней.

Заботливо укрывая его одеялом, она подумала какие глупые страхи жили в голове все это время. Как трудно было решиться в те доли секунды, когда тело уже горело, а разум еще сопротивлялся. Как трудно было переступить эту черту, что сама себе нарисовала толстым слоем в голове. Она провела по его волосам. Такой густоте позавидовала бы любая женщина. Кончиками пальцев очертила изгиб шеи. Плечи. Накаченные руки. Как по клавишам фортепьяно, прошлась по родинкам на его плече. Поворачиваясь спиной к нему, почувствовала синхронность их тел. Он перевернулся и подвинул ее своей рукой к себе, словно вжимая в свое тело. Как две шестеренки одного механизма. Она обхватила его предплечье руками и зажмурилась.

Они лежали как единое целое. Две плавные линии обнаженных тел. На огромной кровати, облаченной в графитовое сатиновое облако. Легкость и воздушность одеяла, дыхание в макушку, полоски света сквозь фисташковые гардины.

Память выкинула очередной фокус — почему она сейчас вдруг вспомнила тот ужасный год, когда их мир дал трещину. Земля уходила из-под ног, стягивая за собой их семилетний брак.

Крепче вжимаясь в него она пыталась прогнать мысли о той, что вошла в их дом через открытую дверь и тут же начала менять замки. Мгновенно все тело напряглось как струна, к горлу подкатил ком, а в районе пупка она почувствовала нервные, едва ощутимые пинки.

Надо было срочно прогнать эти мысли и успокоиться. Будто прочитав ее мысли, он положил свою руку ей на живот. От ее тепла остатки воспоминаний ушли. Она закрыла глаза.

Они были вместе 15 лет. Пять лет назад бездна чуть не поглотила их, надменно смеясь карими глазами...

За полгода до десятилетнего юбилея их «удачный» по всем меркам брак дал трещину. Там, в самом основании, появилась брешь. Брешь величиной с Австралию несколько лет была под боком, но она закрывала глаза. Из десяти лет отношений, лишь два они были под одной фамилией.

Иногда они так ругались, что она готова была кидать наспех вещи в чемодан. Швырять цветы с подоконника прямо на головы прохожим. Бросать дротики в картины. Перерезать струны на его гитарах. Высыпать весь кофе в мусорное ведро. Ненавидела в такие моменты настолько, что становилось смешно. Если бы они были Чипом и Дейлом, она бы точно была тем, кто в шляпе.

Скандалов было все больше, они накатывали один за другим. Шторм явно был недалеко. Но к утру все проходило. То ли они успевали помириться до того, как уснут. То ли во сне, все еще обиженная, чувствовала, как он ее обнимает. То ли следующий день был полон забот с самого утра, и все вчерашнее стиралось. То ли она понимала, что в сравнении со многими, у них не все так уж плохо. Пыль оседала. Земля и дальше вращалась. Мир продолжал сходить с ума.

Она тоже сходила. Десять лет вместе, а родить ребенка до сих пор не смогла. И не считала бы это главной проблемой, если бы вокруг все не указывали ей на это. Миром правят стереотипы. В провинциальных городах это давление становится критическим. И ты уже не знаешь наверняка, сам ты этого хочешь или хотят за тебя.

К своему тридцатилетию она получила больше 90% пожеланий, связанных с ребенком. Никак не реагировала. Пропускала мимо ушей. По крайней мере, так казалось.

Она никогда не понимала, как люди могут так спрашивать. Куда подевалась деликатность? Воспитанность? Уважение?

Невыносимо жестоко говорить ложь в ответ на то, чего больше всего хочешь.

Но разве ребенок спас бы их тогда? Хотя нет, не так. Спасли бы они тогда ребенка? Этот вопрос никогда не уйдет из ее головы. Или этому ребенку было суждено спасти их семью ценой своей жизни?

Пересилив желание спать, она поднялась с кровати и впустила солнце в их спальню. И как он умудряется крепко спать, создавая эффект едва прикрытых на секунду глаз?

— Просыпайся, у нас сегодня важный день, — возвращаясь в настоящее, произнесла она. — Сегодня точно узнаем.

Поглаживая живот и напевая какую-то детскую песню, она закрыла за собой дверь в ванную.

— Я своего мнения не меняю — будет пацан! — вставая с кровати, произнес он.

Несмотря на включенную воду, она услышала и его слова, и звуки музыки.

Его день всегда начинался с музыки. Именно благодаря ей они и были вместе.

Она была влюблена в него еще с девятого класса. А он заметил ее только в одиннадцатом. Дважды его корабль штормом выносило на мель чужих берегов. И он, увлеченный песнями сирен, не видел перед собой опасности. Она была верным маяком, тем, кто своими молитвами на берегу бережет в путешествиях.

Первое странствие она толком не помнила уже. Это был первый долгий отъезд. Она ждала его возвращения и все простила, когда он вернулся. Было ли что прощать, она не знала. Но решила тогда не уточнять. Жила ли она тот год, что был после — она не помнит. Это было так давно и по-юношески эмоционально. Тихая и сверлящая мысль тревожила сердце. Он слишком легко увлекался другими. Горел людьми как бенгальский огонек. Яркая вспышка. Короткое и фееричное знакомство. И все. Но за этим всегда следовал толчок, вдохновение, всплеск, рождались идеи, складывались ноты. Его вдохновение приходило лишь за руку с эмоциями. Должен был пропустить все через себя. Сам прочувствовать. Сам пережить. Сам додумать. Его амплуа было таким всегда. Харизматичный, сексуальный, ведущий. Конечно, он пользовался успехом. И не только у женщин.

Был холериком до мозга костей. Но мало кто знал, что там, за этим улыбающимся парнем, скрывались целые годы работы над собой, ранее взросление, истинная мужская сила, доброта.

Его отъезд в Турцию не был чем-то неожиданным для нее. Сначала на три, потом на семь и в итоге на девять месяцев. Это стало первым испытанием. Это был его путь. Вызов самому себе. Она была на втором курсе, он на четвертом. Она — одна из самых умных на курсе, он — звезда не только факультета, но и всего университета. Пока она справлялась с обязанностями старосты курса, ходила на конференции, участвовала в научной работе, он блистал со сцены. Ничего нового. Она, как и раньше, всегда сидела в первых рядах, улыбалась правым уголком губ и знала, что каждый взгляд был для нее. Знала — это была его среда. Звук. Свет. Запах кулис. Провода аппаратуры. Сцена. Софиты. Микрофон. Зрители. Гримерки. Люди по ту сторону.

То, как он двигался по сцене, как менялся его тембр голоса, как расширялись зрачки, говорило только об одном — это его океан. Она гордилась им. Отбивала ладоши, аплодируя, и была счастлива. Это ли не было счастьем?

Они были вместе уже два года. Ей казалось тогда, что это безумно долго, учитывая, что ровно столько же любила его тайно. Прийти учиться на первый курс и уже встречаться со старшим себя парнем — это было круто. Особенно, когда парень крутой.

И она все еще вспоминала, как впервые увидела его. Тогда в школе. Третья четверть едва успела начаться, и все приходили в себя после новогодних каникул. Кто-то из одноклассников еще не вернулся. Все наперебой делились рассказами о проведенных праздниках. Звонок давно прозвенел, а учитель задерживался. Гул за спиной стоял неимоверный. Да и как могут вести себя девятиклассники? Мальчишки швырялись засохшей и белой от мела тряпкой. Кто-то с криками носился. Кто-то сидел на парте, кто-то, собравшись в компанию, рассматривали чьи-то фотографии.

Она со своим ростом пони в прыжке с самого первого класса почетно занимала первую парту. А чтобы менее заметнее были опоздания, с этого года сидела у самого выхода. Дверь заскрипела, и в классе все одновременно вдохнули. Но зашел он. Трехсекундное молчание взорвало воздух еще большей громкостью. Он обратился к ней с каким-то вопросом.

Его медово-карие глаза окутали в пуховое невидимое одеяло. От одного взгляда стало так тепло, словно это мед ей кололи внутривенно. Все, о чем он спросил — как найти нужный кабинет. Он был новеньким. Но если бы он предложил отправится на Галапагосские острова или прыгать голой через костер, она бы согласилась не раздумывая.

Еще тогда в пятнадцать лет она поняла, что когда-нибудь выйдет за него замуж. Сейчас ей было в два раза больше. Она была за ним замужем практически столько же лет, но по-прежнему казалось, что лучше мужчины нет. Каждый год, день за днем она открывала в нем что-нибудь новое. Заряжалась его энергией. Ей не нужен был целый мир. Она хотела быть частью его мира. Сколько клада было в этом человеке. Сколько самородков. Самобытности. Силы и притяжения было в нем. Сколько тайных миров открыл для нее, ключи от которых он носил в потертой кожаной ключнице. Лишь на ночь выгружая эту тяжелую и пухлую старушку на стол. Он открывал врата того единственного мира, в котором при лунном свете виднелись шрамы. Преждевременная и неожиданная смерть матери. Деспотичный отец. Не подтвердившиеся ужасные диагнозы врачей. Поиски себя. Работы. Реализации. Творческие вехи его музыкальной карьеры. От школьных дискотек до огромных стадионов.

Им всегда было, о чем поговорить. Словно он прожил уже целую жизнь до встречи с ней. Поэтому она не могла быть против поездки Турцию. Хотя его группа восприняла это по-другому. Четверо не хотели ждать одного. И этот один сделал свой выбор.

Все начиналось, как необычная практика от университета. Необычная, потому что попасть на такую нужно было еще суметь. Он смог. Работа походила больше на развлечение. Платили на то время отлично, еще и в долларах. И он поехал. Ему было 20 лет. Он хотел покорить мир. Хотел заработать деньги и записать альбом. Горел этой мечтой настолько, что было не важно, что он должен будет там делать.

Перед ним были открыты все дороги. Когда ты юн твое мерило жизни совсем другое. Ты не видишь преград, не знаешь поражений. Ты легко адаптируешься ко всему новому. С легкостью заводишь друзей. Можешь совмещать работу и еще огромную массу дел, и не уставать. Ты заведен, ты чувствуешь ветер в парусах. Усталость и юность это две противоположности. А когда все это приправлено мечтой — нет ничего невозможного.

Твои мечты глобальны и реальны. Нет барьеров в голове. Никто не возводит стен условности. Не ищет причинно-следственную связь.

Ты идешь к мечте налегке. Отсутствие опыта — не недостаток. А наоборот — меньше сценариев рисует мозг, финал которых тебе заранее известен.

Он звал с собой. Рисовал ей картины счастливой жизни, зажигал огонь ее тайных мечтаний. Но она не смогла так же легко улететь из клетки. Не могла принимать такие спонтанные решения. Не умела. Ее консервативные родители были категорически против пропуска учебы даже на три месяца. Хотя главной причиной был не юный возраст их дочери, а ее избранник. Мать считала, и не безосновательно, что все творческие люди не постоянны, а семья для них — не самое важное. Отец и вовсе считал, что музыкой сыт не будешь, называя за глаза ее возлюбленного «трубадуром». Он скептически относился ко всему, что тот делал.

И она осталась. Он уехал работать инструктором по теннису в пятизвездочном отеле, всего трижды держа ракетку до поездки. С первого дня начал искать любую возможную подработку. Уже через месяц начал выступать в ресторане отеля по выходным. И еще через три месяца ему предложили полугодовой контракт.

Каждый звонок он заканчивал вопросом, готова ли она перебороть страх и прилететь к нему? Готова ли бросить выбор условности? Выйти за собственные рамки, покинуть зону комфорта? Повзрослеть?

Сначала она не могла к нему вырваться, не потому что на носу была сессия, а потому что все эти заграничные контракты были новым и неизведанным сыром в мышеловке. Все рвались туда ради заветных зеленых бумажек. Но воронки слухов и вереницы домыслов возрастали, и она просто боялась. Не верила в себя, не верила, что не будет жалеть. Что справится эмоционально. Не верила, что уже готова жить сама, хотя никогда этого не пробовала. Она очень хотела к нему. Но скорее всего, не была готова к этому шагу. Или не хотела ничего менять. А может так и должно было случится.

А потом поняла, что он перестал звать. Сначала не придала этому значение. Решила, что эйфория новых берегов и оскомина от первой заграницы еще не прошла. Но внутренний голос напевал, что ее капитан попал в шторм, и на этот раз не она кидает ему спасательный круг. Они перестали говорить о будущем. А когда влюбленные не говорят будущем, значит близок закат отношений.

Хотела она того или нет, изменения сами пришли в ее жизнь. Он сдвинулся на несколько шагов вперед, а она так и осталась стоять на старте.

Сначала не хотела в это верить. Ведь он для нее был первым и единственным мужчиной во всем за всю жизнь. Сама не ожидая от себя, что вот так впервые влюбляясь в человека, будет любить его одного. Их разлука ничего не изменила. Она не смотрела ни на кого. И не полюбила другого. Она ждала. Считала дни.

Общение было все реже. Разговоры короче. Оставалось просто ждать. Последние два месяца они общались два раза в неделю, и каждый раз он находил предлог побыстрее закончить разговор.

Рассказывал только о работе. Хотя раньше они часами могли болтать на всякие дурацкие темы. Например, какие звуки при подаче мяча произносят люди, или какие выучил новые смешные турецкие слова. Он ничего не рассказывал. Она не спрашивала.

Можно было считать, что никто никому не врет. Именно тогда она решила, что не хочет знать. Ее интуиция говорила обратное. Но она не верила. Не хотела верить. Любил ли он ее тогда? Она решила тогда любить за двоих. Знала, что это переломный момент. Для него. Для их отношений. Для его становления. Он все равно вернется, а она никогда не спросит, что же случилось там, в Турции. Все останется там, где и началось. В той стране и в том году. В той искусственной и временной жизни.

Но сказать всегда легче, чем сделать. Пока он был по ту сторону экрана это было не сложно. Но как быть, когда он вернется?

А что, если их отношения уже не будут как раньше?

Так и произошло. Он вернулся и теперь уже она удачно находила приемы или полностью избегать, или существенно сократить их встречи. Пытаясь оттянуть момент, подыскивая слова для откровенного разговора. Самообманом растягивая время, она даже не ответила бы, считать их парой или нет. Кто они были друг другу тогда?

Физической близости между ними не было. Духовно, возможно. Казалось, он вернулся другим. Первый месяц постоянно повторяющихся рассказов о поездке. Раздражающие замечания про «а в Турции вот так», словно человек не жил двадцать с лишним лет в этой стране и в этом городе. А прожил их там. В Турции. Потом последовал раскол в музыкальной группе, которой видимо также надоели сольные выступления вернувшейся звезды. Смена состава, поиски нового вдохновения и творчества — вот чем он занимался весь год. Об учебе речь уже не шла. Он полностью посвятил себя музыке.

Они также созванивались, встречались, ходили вдвоем куда-то. Она понимала, что все еще любит его. Верила, что он любит ее. Но они не говорили об этом. Они вообще очень мало стали говорить.

Она просто ждала, когда он вылезет из-под своей крышечки. Из своего панциря. Когда его посетит вдохновение и он сможет перелить мысли на слова и ноты. Когда уйдет суета, собьется гордыня и тщеславие. Они шагнули несколько шагов назад. Неужели она снова та девятиклассница, которой надо прожить два года в ожидании его внимания?

В этот раз хватило года. За это время он успешно собрал новый состав и записал альбом на все, заработанные в Турции деньги. Это был как выстрел из старой хлопушки. Когда дергаешь за веревочку и не знаешь она выстрелит или оторвется. И уж если выстреливает, то оглушительно, с запахом дыма, разноцветными бумажными конфетти и даже с подарком. Их альбом выстрелил. Все местные радиостанции стали крутить их песни. Кто-то даже предложил контракт и сотрудничество. В общем его мечты стали воплощаться в реальность. Их стали звать на концерты. Он осуществил задуманное. То, ради чего уезжал почти на год и к чему шел последние десять лет.

Она не хотела знать, что же было у него в другой стране. И этого разговора за год так и не случилось Пару раз он начинал разговор, пытаясь восполнить пробелы, но она явно дала понять, что на эту тему разговора у них не будет. Она закинула в самый отдаленный угол своей души чемодан с чужими шмотками и постаралась жить дальше. Перелистнуть страницу. Начать новое предложение на чистом листе. Их отношения словно обновились до последней версии, в которой исправили ошибки, и все запустили сначала.

Версия «любовь 2.0» началась с короткого разговора, пока они ждали кого-то у подъезда. Он неожиданно замолк, развернул ее и посмотрел в глаза:

— У нас есть будущее?

— Да, — спокойно ответила она, словно ее спросили, будет ли она чай.

— Тогда давай его делать вместе. Выходи за меня! — на этих словах он протянул ей кольцо. Без всяких коробочек, бантиков и коленоприкладства.

Она закрыла глаза, сжигая чужие шмотки, и опять повторила: — «Да!».

После этого заветного «да» у подъезда и до самой свадьбы прошло целых четыре года. Сначала они ждали пока она закончит университет. Потому что ее родители, считающие 20-летний возраст слишком ранним для вступления в брак, настаивали на свадьбе лишь после окончания университета. А, может, хотели подольше оттянуть их переезд в столицу. Возможно, их не устраивал сам жених, или они мечтали совсем о другой карьере своей дочери. Но она предпочла начать хотя бы с того, чтобы просто жить вместе.

Потом они ждали, начнутся ли у нее месячные, переносить ли им свадьбу, переезд и все прочее. Но беременность оказалась замершей. Последующее нахождение в больнице омрачилось бесчисленным пересказом всем, кому они (он) уже успели объявить о столь радостном событии.

Начался этап приема таблеток, хождение на консультации, сдача анализов. Они отказались от переезда. Теперь он стал уезжать чаще и на дольше. И между этим всем свадьба. Свадебное путешествие в ненавистную Турцию, где кишечная инфекция сморила ее на второй же день, и она возненавидела эту страну еще больше.

Сколько раз она за все это время возвращалась к той первой беременности, которая очень быстро закончилась. Как тяжело переносила потерю второй....

Прошел еще год. Она часто и на многое стала закрывать глаза. На себя в зеркало тоже смотрела с закрытыми глазами. Пока не увидела в своем отражении безобразную тетку. ТЕТКУ, а ведь ей было только 25. Тетку с расплывающимися боками, животом и стеклянным взглядом. Рядом висела их студенческая фотография. Удачно пойманный кадр, взгляд которым он смотрел на нее. Тот самый, когда на вас смотрят и думают, что вы не замечаете. А вы просто делаете вид и уповаете от волшебности момента. Когда смотришь на кого-то и видишь, как от него исходит свет. И от этого света так тепло, так хорошо. И ничего не страшно. Просто наблюдаешь за зрачками, за мелкими, еле видимыми морщинами в углу глаз. Как напрягаются мускулы, когда улыбка появляется медленно на чьем-то лице. Вот дернулся уголок губ, потянула за собой, словно перебирая пальцами, одну за одной, складки на щеке пока в одной из них не появится ямочка.

Но она уже давно не видела ни этого взгляда, ни этой улыбки. Да и сама не смотрела. В какой-то момент (вот только в какой?) все стало настолько предсказуемо, что тошнило. Это был не первый их кризис, но слишком глубокий. Десять лет она любила его. Десять лет назад, не зная других мужчин, выбрала сама для себя его в будущие мужья. Больше всего она любила говорить, что выбор был сделан не ею, а кем-то свыше. Она не ходила в церковь. Не давала обетов целомудрия до брака. Никогда не думала, что вот так бывает. Увидел. Полюбил. И прожил всю жизнь с ним одним. А потом сидишь с ним в ресторанчике круизного лайнера и под шум моря задуваешь свечки 7 и 0 на торте. И понимаешь, что тогда сделала правильный выбор. Очень немногие могут в пятнадцать лет сделать выбор на всю оставшуюся жизнь. Вернее, выбор делает каждый. Но правильный выбор — немногие. Да и как это понять? Что выбор правильный? А она сделала. И, возможно, поэтому сейчас у нее был кризис. Ее личный кризис десяти лет. Кризис того, кто не видел для себя другой альтернативы. Не хотел видеть. Только к этому моменту она поняла, что любит больше, чем он. А это непросто. И она устала. Выдохлась. Так хотелось сбросить ярмо забот, переживаний, замусоленности бытом, карьерные неурядицы. Опять хотелось этих безрассудств, его эпатажных выходок, легкости в принятии решений, свободы от домыслов, отсутствие возрастных страхов.

Но сейчас было особенно тяжело. Куда бы она не взглянула, все было не так. Не так заправленная кровать. Брошенный носок возле кровати, а второй в стиральной машине. Неожиданные приливы нежности при возвращении домой, когда она уже спала. Периоды мучительной тишины и адские муки рождения новых песен. Новая дурацкая стрижка, отдаленно напоминающая героев советского мультика про трех казаков. Постоянные разъезды и поздние возвращения. Двойной переезд. Молчание, когда они были наедине. Звук сообщений на телефоне. Ее новая большая машина. Его новые знакомые. Новые анализы и новый медицинский центр.

За последние несколько лет она немного внешне изменилась. Конечно, все можно списать на гормональные препараты. «Сидела» на них последние три года, с завидной периодичностью меняя врачей и названия препаратов. Но не только одни они были виной. В какой-то момент она просто потеряла веру, потеряла себя, потеряла смысл всего происходящего. Стало все равно, какой размер брюк она берет в примерочную, что ест и как выглядит. В каком состоянии ногти и какого цвета волосы. Она устала пытаться быть лучше. Быть идеальной. Совершенной. Пытаться удовлетворить все его потребности. Угадать желания. Делать из его прибывания дома сплошной праздник на всю улицу.

Они так давно были вместе, что она попалась на крючок «главное домой ко мне возвращается». Все чаще лежала, отвернувшись к стенке, и думала, что ей даже все равно был он с кем-то еще сегодня или нет. Стало все равно. Это самое худшее из состояний. Когда тебя ничего не цепляет. Безразличие губит души. Безразличие порождает отчужденность. Тебе безразлично плывешь ли ты по течению вверх или вниз, плывешь ли вообще.

Но отматывая назад события последних пяти лет, она винила себя.

Когда поймала себя на мысли, что ей все равно, был ли сейчас ее муж с другой или нет, поняла — это предел.

Она опустилась до самого дна и оттолкнулась от него со всей силы ногами, стала плыть наверх.

На следующее утро взялась за себя. Записалась на занятия с тренером. Стала корректировать питание, спортивные нагрузки и пошла в салон красоты. С плеч только лишь от одной смены цвета волос и стрижки снялось килограмм сто. Как мало женщинам надо?

Она начала заботиться об организме, как бы тяжело это не давалось. Каждый день ее тошнило от овсянки по утрам, и она плакала на беговой дорожке. Она была слишком взрослой, чтобы понимать, что волшебных таблеток от проблем не бывает. В ее голове началась генеральная уборка. Потом эта уборка коснулась гардероба и вещей в доме. Но в какой-то момент она вдруг поняла, что опоздала. Все изменения были зря.

Он возвращался другим. Словно и не скучал. Первое, что изменилось — это был секс. Он вдруг стал чрезмерно нежным и заботливым. Как провинившийся ребенок, что ласковым голосом и хитростью пытался задобрить родителей. Чувство вины выдавало с головой. Реакция на происходящие с ней изменения была странной.

С одной стороны, он радовался, но она не видела искорок в его глазах. А с другой, он был словно расстроен, как когда уже сделал что-то, но вдруг осознал, что нашел еще лучшее решение, а уже поздно.

Между ними явно был кто-то третий. Была.

Что могла сделать она? Что надо было ей сделать? В первый раз, когда ее посещали такие мысли, он был в Турции. Ей никак не узнать всей правды про то время.

Сейчас это происходило здесь. Спросить напрямую? Сразу выгнать? Простить? Проследить? Нюхать рубашки. Но вот черт, он их не носит. Перекраситься? Опять? Что? Почему нет службы экстренных звонков с ответами на самые сложные в жизни вопросы.

И лучшее решение, что она могла принять — еще больше заняться собой. Стала ходить в спортзал в два раза чаще. Прошла курсы по макияжу, курсы по вождению, похудела почти до своего свадебного веса. Ей некогда было думать о другой. Она думала о себе. И результат не заставит себя ждать. Прошло совсем немного времени, и она стала выглядеть великолепно. Ухоженной, стройной. А главное стала чувствовать себя красивой и уверенной. Несмотря на ситуацию в семье. Каждая тренировка сквозь слезы. Каждая запитая тошнотворная ложка овсянки — это была ее маленькая победа. Маленький шаг вверх. Вынырнуть из этой пучины. Вернуть себе себя. Полюбить себя заново. Да, она ошибалась раньше. Да, она выбирала другие приоритеты. Но сейчас — она такая. Сделала себя такой. Сделала другой. Доказала, что все мы сильны духом. Все мы можем что-то изменить в себе. Что не надо ничего заслуживать. Искать. Доказывать. Выискивать, ждать и выпрашивать. Все есть в нас!

Она наполнилась. Успокоилась и полюбила себя. А еще полюбила овсянку.

А что было у него. У него были долгие туры. Новый альбом. Короткие выходные дома. За которые они либо решали накопившиеся бытовые дела, либо просто уезжали куда-нибудь. Она видела, как он отвечает на чьи-то сообщения поздней ночью, но не спрашивала ни о чем, как и прежде. Слышала, что он кому-то звонил, но специально уходила подальше. Она ничего не хотела знать. Она играла по своему сценарию. Играла в семью. Ей нравилось, что он тоже играл в эту игру. Бутафорское счастье в кратковременной остановке дома. Если б ее спросили верит ли, что можно одновременно любить двоих, тогда б она сказала «да». Так прошло полгода. За которые она не только сбросила около 15 кг, получила права и нашла работу визажистом. А вдруг стала другой. Зрелой. Уверенной в себе. Сильной. Она вдруг стала той, кто способен на изменения.

Уйти от мужа — вот был ее следующих шаг.

Словно почувствовав это, он снова стал говорить ей комплименты. Удивлялся ее напору измениться, стремлению поменять все и всех вокруг себя, поражался, как столько лет дремала такая сила. Говорил, что искренне верил, что она все бросит еще в самом начале. Что у нее не хватит духа, силы воли. Он много чего ей говорил еще. Они снова стали много говорить.

Он даже стал больше времени проводить дома и не сразу отвечать на сообщения. И она поняла — она начала отыгрывать свои позиции у другой. Медленно, но уверенно. Но нужно ли ей это делать? Нужен ли он? Тот, кого она все еще любила. Тот, кого так и не могла в лицо обвинить в измене. Кого не хотела отпускать. Тот, от которого все же собиралась уйти через месяц.

Но у Бога были другие планы. Новость о новой беременности смутила только на пару минут. Она не придала задержке никакого внимания, потому как привыкла, что из-за приема препаратов, похудения и стрессов у нее постоянные сбои. Но задержка была больше трех недель. Такого еще не было. И она купила тест. Потом второй. Потом третий. Он только уехал в тур по Европе. Говорить по телефону она не хотела. И не стала. Сделала несколько тестов и записалась на прием к врачу через две недели. И до этого времени не хотела ничего говорить мужу. Тем более он к этому времени должен был вернуться. Что теперь она ему скажет, вместо «я хочу подать на развод»?

Был обычный день. Обычное утро с овсянкой и фруктами. Несколько встреч. Пара магазинов по пути домой. Разговор с родителями по дороге. Не очень тяжелый пакет с продуктами.

Стоя у раковины, она почувствовала резкую боль на несколько секунд в животе. Отложив нож в сторону, взявшись за живот дошла до стула. Боль опять дала о себе знать, еще сильнее скрутив спазмом.

«Сейчас пройдет», — подумала она, но поковыляла в комнату за телефоном. Становилось все больнее и больнее. Его номер не отвечал. Почему она позвонила ему, она вообще не знала. Машинально. По привычке. Кому же ей было еще звонить?

Набрать номер мамы было без толку — та живет в другом городе и только начнет переживать, а у нее давление. Да и чем она поможет? Надо звонить в скорую! А как звонят в скорую? С мобильного?

— Глупо умереть, потому что не знаешь, как дозвониться в скорую, — не без сарказма подумала она, еле сдерживаясь, чтобы не кричать от боли.

И тут ей стало страшно. Она вдруг поняла, что может вот так умереть, и никто не узнает об этом несколько дней. Никто не придет сейчас ей на помощь. Нет уже соседки тети Тани, с которой дружила мама, и которая всегда заходила к ней около восьми попить кофе. Нет подружки Лены сверху, которой, высунув с балкона голову, можно было сказать, что встречаетесь внизу через 10 минут. Мамы нет рядом. Нет его рядом. Никого нет. Только голос оператора из неотложки.

Она лежала одна в огромной квартире, и никто не мог ей сказать: «Я с тобой. Все будет хорошо». Она понимала, что ребенку уже явно хорошо не будет. И ей тоже.

Плакала от боли и лежала на полу. Сколько ждать скорую она не знала. Одиночество и страх вот чем пропитался воздух вокруг. Ощущение того, что она ничего не сделала в этой жизни. Ничего не оставила о себе. Ничего толком не видела. Как жила, что делала. Люстра начала заворачиваться воронкой. В глазах потемнело...

Дальше только отрывки. Вдруг появился он. Держал ее голову. Плакал. Кому-то звонил. Кричал. Помнит, как трясло в машине. Скорее всего в скорой. Больничный коридор и тишина. Лампы. Укол. Потом еще один. Опять лампы. Глаза закрываются. Врачи в масках.

Когда пришла в себя, он был рядом. С того дня он был всегда рядом. Они потеряли еще одного ребенка и потеряли практически все шансы иметь его в будущем.

А после — после началась совсем другая жизнь. Она чувствовала себя ужасно. Давили мысли, которые с поразительной частотой менялись от суицидных до гиперреалистичных.

Они пытались начать все заново. Но как начать заново то, что идет по старому сценарию. Она опять ходит по врачам, а он на репетиции. Она вечерами одна, а он в студии.

Но не заметить его изменившегося отношения к себе она не могла. В доме стали чаще появляться цветы. Не было никаких сообщений по ночам. Все стали вокруг очень внимательными, заботливыми. Все праздники они стали отмечать вместе. Казалось бы, она так этого хотела. Вот оно. Но все равно не так. Не то. Сама не знала, что должен сделать он. Или она. Или что еще должно произойти, чтобы было то. По-прежнему мучилась. По-прежнему была несчастна. Теперь ей то казалось, что он остался из жалости, то, что она с ним до сих пор из-за чувства долга. То обвиняла себя, что это она своими эгоистичными мыслями убила ребенка, что не думала о нем, не была осторожной, внимательной, что сомневалась в его своевременности. Очень трудно не согнуться под этими мыслями. Не загнать себя, скрученной, как панцирь улитки, в угол виноватой во всех смертных грехах. Она чувствовала столько всего одновременно, что стала понимать, вот-вот и она сломается.

Как и в прошлый раз выходом и спасением от всех бед для нее стал спорт. Она купила себе новые розовые кроссовки и пошла в зал. Каждый день увеличивала нагрузку, выбивая через пот и боль мышц ту пустоту и боль, что жила внутри. Потом был ремонт, пара отпусков, новая работа, альбомы, туры. Жизнь разматывала узлы, но причесывала их слишком жестко. Они шли по накатанной. Пытались жить друг для друга. И не говорили на тему детей. И это была самая главная ошибка.

Заматывая волосы полотенцем, она уже собиралась выходить, как за дверью послышалось:

— А потом ты скажешь, что мы всегда опаздываем из-за меня! Тебе чай или кофе?

— Кофе, наверное, — как-то рассеяно произнесла она. Мысли прошлого и мысли о будущем переплелись между собой.

Быстро пробежавшись глазами по списку и кинув взгляд на сумку, увидела на заставке компьютера школьную фотографию его музыкальной группы.

А ведь она до сих пор помнит все его школьные выходки. Все модные стрижки. Интрижки с самыми крутыми девчонками в школе. Концерты их группы на каждой школьной дискотеке. Именно она настояла позвать их выступать на выпускном класса. Хотя все из их группы уже выпустились со школы. Могла ли она мечтать о чем-то большем, чем танец с ним на том вечере? Знала ли она, что этот день станет поворотным в их судьбе? Что спустя четырнадцать лет она будет сидеть на кухне и плакать, смотря на одну полоску? День, который изменил все. День, когда она сама поверила в их счастье.

— Одна — значит, ты одна; две — значит, вас уже двое, — студенческая страшилка-расшифровка пронеслась в голове. Срезая очередной пласт с сердца, она выбросила все в мусор.

Его в тот день не было дома. Он то ли был на репетиции, то ли на встрече, то ли на интервью.

Наощупь дойдя до рабочего стола, открыла ноутбук. Зажужжал телефон. Она даже не посмотрела на него, по короткому жужжанию было ясно — пришло сообщение. В этот час писать ей мог только он. Раз написал, значит не может говорить. Суть одна — задержится. Где и с кем стало уже неважно. История начинает новый круг. Его опять нет рядом, когда он так нужен.

И даже не главное, что очередной тест показал отрицательный ответ. Она о нем даже не скажет, как и о трех предыдущих. Просто его нет рядом. А она устала его возвращать. Последний раз четыре года назад ей это стоило ребенка. Хотя он не был виноват в этом. И после был рядом, они предприняли попытку начать сначала. Он почти на полгода отменил концерты. Они снова ходили в театр, ездили к морю. Вспоминали прошлое. Это были очень душевные полгода. Он выбрал между музыкой и ей. Но она видела, что он чахнет. Что ему не хватает этого. Она любила его и была благодарна за этот выбор. Но не хотела быть его клеткой. И сама настаивала на репетициях. Снова стала ходить на их концерты и даже пару раз съездила в тур с ними. Но потом у нее проявилось несколько крупных клиентов, и она все больше времени была занята своей работой и спортом.

Он нырнул в свою стихию как дельфин. И все началось по новой. С двойной силой. После долгого перерыва все билеты на их концерты были проданы на год вперед. Он опять стал везде мелькать. Началась работа над новым альбомом. Новые туры. Новые менеджеры, музыканты, продюсер.

Опять долгие отъезды, ночи в полупустой квартире. Новые попытки забеременеть несмотря на диагнозы. И вечный вопрос — стоит ли сохранять такую семейную жизнь?

А от вопроса «стоит ли» она убегала как от чумы.

Оглядываясь на свою жизнь, она думала, что сделанный выбор был правильным. Но что-то давно шло не так. Они так давно были вместе, что память стерла все годы без него. Привычка? Обязанность? Кабала? Маска? Усталость давила таким весом, что по ночам, казалось, у нее хрустит позвоночник. Часто она просыпалась, хватаясь за горло и не могла глотнуть воздуха. Еще чаще притворялась спящей, когда ждала его возвращения, как только он заходил в комнату, делала вид, что спит. И он уходил на кухню, в душ, пока она могла заснуть по -настоящему.

Больше всего ее пугало, что они перестали даже разговаривать про ребенка. Пора было искать новые варианты и менять врачей. Традиционным способом ничего не выходило. Но она не знала, как начать разговор. Хочет ли он детей?

Этот ребенок был нужен им обоим? Или он спасательный круг?

Дети плохой герметик.

Почему его опять нет дома? Что еще в ней не хватает?

Ведь это он тогда на выпускном подошел, и они проговорили полночи. Он отдал свою мастерку и обнимал, когда они с классом встречали первый закат внешкольной жизни. Тогда никто на них толком не обратил внимания. А она не могла поверить, что это он стоит за спиной.

В тот день, на выпускном, она разбежавшись прыгнула со скалы. Адреналин захлестнул, ветер хлестал по щекам. Из глаз текли слезы, и она не могла понять, улетит ли сейчас в бездну или остановится где-то посередине.

Она закрывала глаза и падала в объятья зеленых колосьев. Собирая ресницами росу, прикоснулась к чему-то глубинному. Предвидела в тающей дымке рассвета, кем он станет через десятилетия. Муж, лучший друг, любовник, отец, брат, подружка — она видела рассветные лучи над его головой и понимала, что это новый рассвет ее новой жизни. Их жизни. Робкие первые лучи украдкой облизывали море, минута за минутой озаряя небосвод все большими красками. Словно хвост жар-птицы, раскрывая палитру оттенков от оранжевого до пурпурного. Предвидела, какой радужной и прекрасной становится жизнь рядом с ним. Она хотела сказать, что будет любить его и будет верна ему всю свою жизнь. Но губы ее были сомкнуты. А мысли далеки.

Это была их первая ночь, или утро. Уже не важно. Она сдержала свое обещание. Но он не давал ей никаких таких обещаний.

Стандартное загсовское и в радости, и в горе, объявляю вас мужем и женой, подойдите распишитесь. Никаких тебе клятв и громких обещаний. Дважды он был в шаге от ухода. Может и один раз. Но Турцию со счетов убирать все же не стоит. Один раз она была готова уйти. Две неудачные беременности. Четырнадцать лет вместе. И в радости, и в горести, черт их побери. Сколько из них в радости? Или в сравнении с некоторыми и в горести-то они особо не бывали?

Последние четыре считать год за два следует. С таким количеством событий. Возможно, она все придумывает. Опять накручивает себя. После последнего случая со скорой они стали ближе. Все вроде вернулось на круги своя. Но там, в самом дальнем уголке души потемнело немножко. Закралась маленькая мышь, что зовется недоверие. Она хотела ему верить, но не могла. Пыталась не трогать его телефон, пока он был в душе. Не принюхиваться, не искать. Тот, кто хочет что-то найти, найдет. Хочет что-то увидеть, увидит даже если там этого нет. Она пыталась не думать. Забыть. Перевернуть страницу. Но не получалось. По ночам мышка любила гулять по голове. Любила покусывать за ушко, всякий раз, когда приходило сообщение. Чувствовала, как растет это черное пятно. Как оно порабощает и сковывает изнутри. Медленно, но верно. Каждый день.

Отправив тест с одной полоской в мусорку, она пошла в спальню.

Едва голова дотронулась подушки услышала, что пришел он. Замок, который потревожили среди ночи, отозвался громким и недовольным звуком. Она укрылась с головой одеялом. Слушая, как он пытается тихо пройти на кухню, как открывается и возмущается в кране спящая вода, как бритва стучит по раковине, пыталась уснуть, по-настоящему, без неожиданных пробуждений. Секса. Хотя брился на ночь он только в одном случае.

Она уже не слышала, как босыми ногами он прошел в кухню, слегка приклеиваясь к паркету. Открыл дверцу шкафа, за которым пряталось мусорное ведро.

Уже почти смогла себя усыпить, когда он, решив выбросить бритву, увидел в мусорном ведре использованный тест.

Сколько времени просидел в кухне он не знал. Сначала решил, что у него дежавю. Потом попытался вспомнить даты и события, а затем понял, что это был уже третий, а может второй тест, который он видит в мусоре.

Забыв коробку с подарком для жены на кухне, пошел в спальню.

Его терзали сомнения: спит ли его жена, хочет ли сейчас говорить с ним о чем-то, стоит ли начинать разговор завтра. И скажет ли она ему сама хоть о чем-то?

Отключив на ночь телефон, вспомнилось, как четыре года назад он чуть было не ушел к другой. Что тогда остановило и что вдруг увидел в жене, когда собранные вещи стояли в сумке в машине, — он не знал.

Он только помнил, как вернулся домой с гастролей полный решимости сказать все, как есть. Но переступив порог увидел, как жена без сознания лежит на полу. А под ней кровь. Это потом была скорая. Операция. Очередная неудачная беременность, о которой он даже не знал. Потом был вердикт врача, который одним ударом плахи отрезал им 90 процентов возможности стать родителями. Все было потом. Но в начале она лежала без сознания в лужи крови.

Вернувшись из больницы, он так и не разобрал сумку. Просто выбросил. Все эти вещи он хотел забрать к другой. А ему не нужна была другая. Ему нужна была она.

Она — самая родная и любимая. Беспомощная, бледная и без сознания пролежавшая у него на руках какое-то время в ожидании скорой. Ее прохладные тонкие запястья, которые он боялся сжать. Ее волосы, растрепавшиеся по его ногам. Ее бледные губы, плечи, руки, голова. Вся она, ни больше, ни меньше нужна ему. И никто больше.

Что же опять происходит, он не мог понять. Почему между ними промчалась фура, полная недосказанностей. Которые не просто рождали домыслы, но и расшатывали едва возведенные новые колонны доверия.

Он устал разрываться между семьей и музыкой. Между тем, хочет ли он настоящей семьи, которой не было у него, или беззаботной жизни, состоящей лишь из кутежей, праздников и веселья. Жизнь одним днем. А что плохого в жизни одним днем? Если завтра может не наступить?

Ему давно было пора повзрослеть. Застрял в прошлом своем десятилетии. Не брать на себя ответственность ни за что — это ли не свобода? Никто никому ничего не должен.

Все изменилось, когда понял, что мог потерять ее. Навсегда. Мы все привыкаем к тому, что рядом. К тем, кто рядом. Забываем звонить родителям. Забываем благодарить за обед. Говорить, что любим. Нет ничего плохого в жизни сегодняшним днем. Но сегодняшний день заканчивается. А завтра же может не наступить?

После долгих лет попыток зачать ребенка они оба устали. Оба не хотели признавать, что втайне винят друг друга. Вину переложить всегда проще. Удобнее. Особенно в таком деле. Они были полжизни вместе, а Бог так и не послал им ребенка. Две беременности были прерваны. Одна еще до свадьбы, но тогда он не придал этому такого значения, как сейчас. Память стирает со временем даже самые больные воспоминания, чтобы не сойти с ума. Но второй раз заставил его пересмотреть под новым углом все, что случилось с ними за прошлые годы.

Как долго она знала о второй беременности? Знала ли вообще о том, что он хочет уйти? Что творилось в ее голове? Ведь он тогда боялся за ее жизнь, а она потеряла жизнь внутри. Если бы раньше узнал о ребенке, он бы ушел? А если б узнал и не ушел — ребенок бы выжил? Вопросы стреляли в голове как поп-корн в микроволновке.

Именно тогда, в тот день, ожидая скорую, понял — он не может уйти. Ни сейчас. Ни потом. Женщина, что лежала беспомощно на полу, стала для него стоп-сигналом. Он понял, что может не просто потерять ее как жену или друга. Он может ПОТЕРЯТЬ ее навсегда. И это не банальное «уже не люблю». А громкое «уже будет некого».

Ощущение, что он может потерять ту самую, без которой не помнит уже и себя, оказалось намного сильнее всего прочего. Дыхание смерти в затылок сняло паутину с глаз, остудило спесь.

Не зная, почему таким образом и так жестоко, но Бог показал что стоит его гордыня. Чего стоит он сам. С кем ему суждено быть.

Ложась в постель, он знал, что она еще не спит, а пытается уснуть. Прошептал «люблю тебя», обнял ее и закрыл глаза.

— Мне бы так, — грустно подумала она. Хотя его «люблю», как летающая заставка на мониторе носилась от уха до уха и помогла хоть немного развеять слишком мрачные мысли.

Невозможность заснуть только угнетала настроение. Она еще не решила рассказать или нет про три ложных предположения. Свою детскую наивность. Веру в чудеса. Противовес всем врачебным приговорам. Хотя в этом плане он-то поймет, как никто другой.

Когда-то ему тоже предполагали страшный диагноз, и полгода он жил с ощущением, что может умереть молодым и совсем скоро.

Раскрыть наголо всю свою внутренность? Поймет ли так, как ей бы хотелось. Эту боль, надежду, отчаянье, прислушивание к организму. Еженедельные походы в святые места. Внутреннюю агонию, пустоту, ненависть, злость, усталость. Мужчины и женщины думают и чувствуют совершенно по-разному. Но убивает все отношения именно недосказанность.

— Ты не хочешь мне ничего сказать? —он, словно, прочел ее мысли.

Она почувствовала физически, как в ней кипела злость и ярость. Понимала, что никто не виноват, но так удобно было делать его виноватым в последнее время. Любимый мужчина превратился в триггер. Что бы он сейчас ни произнес, что бы ни сделал, как бы ни шевельнулся — все было не так. Она не понимала, почему они до сих пор вместе — разве их еще что-то держит? Вчерашнее самокопание превратилось сегодня в атаку. Неужели вот так стоит жить? Он опять возвращается все позже. Тем для разговоров еще меньше. Она практически перестала готовить. Он интересоваться, что нужно купить к ужину. Единственное, что было хорошо это был секс. Они давно не предохранялись, так как все доктора их уверяли, что чудеса, безусловно бываю, но им стоит задуматься о других способах появления ребенка.

Она встала с кровати и пошла на кухню. Включила чайник. И только потом заметила коробку с красным бантом. Он пошел за ней, доставая кофе и молоко из холодильника, ждал реакции.

Не смотря в сторону подарка, налила им кофе и подала ему кружку.

— Мне кажется, у нас нет больше будущего, — неожиданно даже для себя произнесла она.

Чашка упала на пол, разбиваясь вдребезги.

Кофе растекалось по светлому паркету кухни. Она машинально схватила веник, стала убирать осколки. Он взял тряпку, вытереть брызги. Они оба сидели на корточках и смотрели друг на друга.

— Как символично, — задумчиво произнесла она.

— Нет, — отрезал он.

«Очень даже символично», — подумала она, прежде чем поняла, что это он не о кружке. Но вслух спросила: — Что нет?

— Нет, потому что это — самое простое. Расстаться. Развестись. Разъехаться. Сдаться. Мы так давно вместе, что иногда я словно с рождения тебя помню. Я не помню уже той жизни, в которой тебя не было. Я люблю тебя. И все будет хорошо, как бы приторно это не звучало, но я в это верю. Верю в тебя и в нашу семью. Мне иногда хочется опустить руки и на все «забить», да послать подальше. Но потом я прихожу домой и появляются силы и желание. Не те, о которых ты подумала, —уловив ее мимолетную улыбку, уточнил он. — Но и те тоже! Появляется желание жить дальше, делать тебя счастливой. Вдохновляюсь тобой, твоей силой, характером. Все это железный столб, на котором стоит наша семья. Без тебя этого не было бы в моей жизни. И пока мы вместе — все будет хорошо. Мы столько прошли вместе и только вместе мы — сила»

Он обнял ее, оставив тряпку на кофейной луже.

По ее щекам текли слезы. И он тихо произнес самое важное из всего, что она хотела услышать.

— Дети в семье появляются по-разному. Мы с тобой семья, а значит у нас будет ребенок, а как — все равно. Мы только начали этот путь. Вот увидишь, совсем скоро, мы будем сидеть на этом же полу и выбирать имена, — он говорил так убедительно, что она не только поверила, а даже на секунду и вправду задумалась про имена.

Они сидели на полу и пили чай. Так не могли уснуть, куда уже было пить кофе. За окнами наступила зима. Как по волшебству, вступая в свои календарные права огромными снежными хлопьями. Вся кухня погрузилась в дрему. Чайник больше не возмущался. Вода не капала из крана, соседи сверху перестали бросать бильярдные шары на пол. Лишь один звук рассекал эту волшебную тишину — звук секундной стрелки старых часов.

Они сидели и молчали. Где-то далеко слышался шум поездов. А совсем близко было слышно стук сердец.

Она была на самом краю пропасти. Но он развернул и показал, что в спину ей светило солнце.

Под утро ему пришла безумная идея. Какие еще в пять утра могут прийти идеи? Но уже спустя неделю они поняли, что это было лучшее решение за последние десять лет.

Он предложил уехать в отпуск на три месяца туда, где тепло и есть море. Прочь от морозов и снега. Пить вино и провожать закаты. Ходить в одном купальнике, а не в шубе сверху дубленки и в тройной паре валенок. Три месяца остаться одним. Могла ли она отказаться? Если за всю совместную жизнь они вместе столько времени подряд не проводили.

Как заговорщики, словно совершают побег, их глаза горели, пока они обсуждали детали. Хотя это и был побег. Им обоим надо было вырваться из замкнутого круга. Выйти из зоны комфорта. Взять и совершить что-то. А не просто рассуждать на кухне.

За три дня они оформили визы, купили билеты, забронировали отель и отправились в отпуск своей мечты.

Она не поверила, пока не села в самолет. Пока он не взлетел. Боялась, что ему сейчас позвонят, и она полетит одна. Не могла поверить, что все хорошо. Что все наладилось. Прошла черная полоса. Что люди сами смогли поменять все в своей жизни. И что их жизнь меняется.

Вот он сидит рядом. И впереди у них три месяца. Времени, когда можно окончательно решить, не занимают ли они чужие места в судьбах друг друга.

«Удивительная вещь мысли» — подумала она, возвращаясь в настоящее и поглаживая живот.

За столь короткое время облетит три раза планету. Вдоль и поперек переворошат чертоги памяти. Поднимут давние воспоминания, которые настолько глубоко и давно хранятся, что сочетают в себе не только образное, но явственное ощущение звуков, запахов, вкусов тех моментов. И все это произойдет в голове за пару секунд. А мысли и воспоминания потом с тобой весь день.

— Ты чего так долго. Твой кофе давно остыл, — послышалось из кухни.

— Если мы опоздаем, все равно будешь виноват ты, — не без улыбки отозвалась она.

— Ну кто же еще, — послышался родной голос сзади. — Ты чем-то расстроена? Переживаешь? — и его руки обняли ее уже необъятный живот.

— Прошло только пару часов, как мы проснулись, а я вспомнила всю нашу жизнь за последние 15 лет, — ответила она и подошла к окну.

— Иногда мне кажется, мы прожили с тобой уже по три жизни таких жизни. Хотя с тобой, — на этих словах она улыбнулась ему, — год за три надо считать. Столько лет мы были только вдвоем. Конечно, я переживаю, как будет дальше. Я каждый год переживала, как будет дальше. А сейчас тем более. Ведь теперь мы не будем вдвоем. Все изменится, понимаешь? Я столько раз себе это представляла. Каким ты будешь отцом? Какой я матерью? Сможем ли мы достойно воспитать нашего ребенка. Дать ему лучшую жизнь и возможности. Скоро моя жизнь перестанет быть нужной только мне. А мое сердце перестанет жить у меня в груди. Я не переживаю, что мы не справимся. Мы справлялись и с задачами посложнее. Мне немного страшно от неизвестности... А еще мне кажется, что будет девочка.

— Пацан, — произнес он, стоя за спиной.

— Часто думаю, как бы сложилось, если бы мы не уехали на полгода?

— Ты помнишь, как все крутили у виска?

— О да!!! — она рассмеялась. Особенно, когда мы решили продлить визу.

— Мне нравилось, что нас никто там не знал, и мы могли быть собой, а не играть роли.

— Да, мы ни в кого не играли, — толкая локтем в бок, начала она вспоминать, — особенно очень важных вип-персон в винном магазине? Или когда в женском туалете пытались высушить мокрые вещи под сушилкой для рук. И почему ты тогда не захотел брать зонтик?

— За ту бешеную цену? Зонтик! А как же дух авантюризма? — тут уже и он не удержался от смеха.

— Да твой насморк лечить чужими народными методами — тот еще авантюризм, — пробурчала она еле слышно.

— А то русское караоке, помнишь? Кажется, весь остров сбежался послушать, — с легкой ноткой грусти вспомнил он.

— Если бы не оно, мы бы там полгода не пробыли, так долго ты бы без музыки не вытерпел. Я скучаю по коктейлям в баре, по вечеринкам сальсы в пятницу. По песку, в котором утопали пальцы. Мне нравилось просыпаться под шум ветра. Чувствовать соль на губах. Часами смотреть на море и находить в нем тысячи оттенков. Закрывать глаза и представлять, как солнечные лучи скользят по телу. Как оно отвечает им. Это была полная перезагрузка. Мы часами говорили. Восполняя годы молчания. Мы делали все то, что надо было сделать еще десять лет назад.

— Мне иногда страшно от этой математики. Мы уже столько лет вместе. А именно тогда МЫ звучало иначе — ностальгия о той поездке была приятной изюминкой в этом утреннем экскурсе в их прошлое.

— А ты подумай по-другому. Не многим дано встретить друг друга так рано. Кому-то полжизни, а кому и всей не хватает. Мы — везунчики. Пока все еще разбивали сердца, замазывали прыщи и стирали подошвы в поисках — мы уже нашли друг друга. Мы больше на 15 лет вместе, чем те, кто познакомится сегодня! Это наш путь, — на этих словах он уже натягивал джинсы.

— Знаешь ли, наш путь тоже не розами выстлан был, — и она последовала примеру, доставая свою одежду.

— Но об этом знаем лишь мы с тобой. Другим не видно, какой труд стоит за отношениями. За словом семья, — слышался голос из другой комнаты, — где мои ключи от машины?

— Чей труд? — подумала она, но вслух сказала другое, быстро кинув в ответ, — у зеркала смотрел? — Добавила, — Да, нам повезло, что мы есть друг у друга.

Они оба засмеялись.

Как часто она слышала эту фразу «тебе повезло». Словно не жизнь живет, а в лотерею играет. Повезло получить с набором хромосом и интеллект от родителей. Повезло разглядеть в прыщавом и длинноволосом шестнадцатилетнем парне будущего мужа, звезду малых и больших сцен. Повезло бороться за жизнь двух малышей. И проиграть обе. Бороться за любовь, счастье и семью. Да она просто была рождена под счастливой звездой. Повезло. Опять. А так-то сама в шоке от такого везения. Самой мало. С кем поделиться не знала только. Нет. Сама никогда не говорила никому, что им повезло. Не место везению там, где по кирпичикам строят фундамент. За чужим счастьем не один кувшин слез стоит.

Секрет их неприлично долгого по современным мерам брака был один — она всегда уступала. Четырнадцать лет. Принимала его таким с самого начала. Увлекающимся. Рисковым. Харизматичным. Смелым. Уступала. Шла на компромисс. Прощала. Ждала. Принимала обратно. Все потому, что подписалась на это еще в школе. Она знала, что будет так. Ей «повезло» было встретить мужа в девятом классе. Это потом долгие 14 лет она училась жить с этим везением. А потом вдруг поняла, что, если кому и повезло, так это ее мужу. Причем с ней.

А если серьезно.

Конечно, она понимала, что совместная долгая жизнь с любимым человеком, а уж тем более семья с маленьким ребенком — это ежедневный труд и работа. Работа над сохранением этих теплых чувств, этой страсти и влечения, в суете, в ежедневных стрессах и заботах о материальных, низменных благах. Укрепить, поддержать, открыть новую грань ваших чувств. Сохранить уважение, стремиться быть лучше. Работать над собой, усталостью, желанием удивлять, радовать любимого, бороться со своей ленью. Ходить на свидания с собственным мужем, даже спустя 15 лет брака. Обклеивать весь дом стикерами перед его приездом с гастролей. С каждым прожитым годом — постоянная работа над тем, чтобы быть интересной, желанной. Чтобы сохранялись маленький милые мелочи. Те, что потом передаются детям и рассказываются внукам.

Это ежедневные мысли от «броситьвсеивсех» до «люблюбольшевсего». Борьба с раздражающими бытовыми мелочами, днем сурка и серостью будней. Совместные выходные, рассказы о прожитом дне за ужином. Внезапных припадки уборки всего дома («синдрома Золушки» как она любит называть такое состояние) и неожиданно открывшийся дар к кулинарии. Это мелочи, добавляющие комфорт и равновесие в вашу совместную жизнь. Запах чистых простыней и полотенец, воскресную замену которых, кажется, не замечает никто. Это милые и ласковые прозвища, какими никто кроме него не называет. Личная самая теплая грелка в мире, у кого всегда теплые руки. Это лучший отец для твоего ребенка. Это ежедневный кирпичик, который складывается в защитную и крепкую крепость под названием СЕМЬЯ.

— Нам пора, — сказала она, полностью одевшись.

Через десять минут они сидели в машине, упаковав все вещи в багажник.

— Боишься? — спросила она.

— Немного, но глядя на твое спокойствие... — не закончил он.

— В этот раз все будет хорошо. Я чувствую, — сказала она, обняла и поцеловала мужа, — я готова, поехали.

Это была девочка. Голубоглазая, как и большинство новорожденных. С редкими черными волосешками. Когда она, вся еще в смазке, с длинными ноготками и поцарапанными щечками лежала на руках у матери, планета кружилась вокруг них как зеркальный шар. Отбрасывая то и дело светлые лучики, озаряя их красивые лики. Целых 15 лет едва уместилось в три с лишним килограмма.

Двадцать часов мучительных родов. Постоянное присутствие мужа и вот — она. Лучезарная. Приносящая мир не только в ее душу. Мир в их семью. Чистая и прекрасная. Крошечное, недостающее звено в их эволюции. Чистая капля веры в светлое будущее. Прорвавшая плотину чувств, доселе неизведанных. Открывающая двери в неизвестное. Волнующее и трепещущее. Новая бесконечная Вселенная под названием «наш ребенок».

Она смотрела на их новорожденную дочь и плакала. И вовсе не от того, что позади были «не такие уж долгие», как сказал врач, но немного трудные роды. И даже не от того, что ее тело запустило процесс естественных родов, несмотря на назначение кесарево. А от того, что поняла, почему у нее столько лет болели руки и душа. Чего им не хватало. Вот этих трех с половиной килограмм.

Она не могла сомкнуть глаз. Все держала и смотрела на новую себя. Душа от счастья парила над телом. На диване спал уставший муж. Именно он сыграл ключевую роль в рождении малышки. Но сегодня сделал это буквально вовремя вспомнив, все что говорили им на курсах и подставив руку под голову. Когда датчики стали показывать критическую ситуацию, а врачей набежало в три раза больше. Он понял и прошептал на ухо такое важное и сильное: «соберись, она задохнется». Крепко сжал ее руку своей и вторую просунул под макушку.

— Дави! Дави головой! — вот, что слышала она. Его голос. Не врачей, его. Как тогда, в школе. в девятом классе.

Она помнила, как минут спустя сразу стало легко. Словно огромный поезд пронесся по тоннелю на бешеной скорости и снес все за собой.

Как врачи обступили маленькое тело их дочери. Как она все напрягала слух и спрашивала:

— Почему она не кричит? Почему она не кричит?!

А он тихо-тихо говорил «сейчас, вот услышишь сейчас». Потом этот крик. Тихий, не долгий. Больше похожий на недовольное бурчание.

И вот дочь уже лежит у нее на животе. Теплая и мокрая. Они одно целое. Укрытое несколькими одеялами, ее счастье. Их победа. Слегка бледная, с закрытыми глазками. Шевелит пальчиками. Поджимает губки и дышит. Как она старается подстроится под ритм ее вдохов, но не может дышать от счастья.

В прошлый раз она так задыхалась от счастья там на острове, когда вдруг по утрам стала чувствовать тошноту.

— Ах, если бы не остров, радость моя, — произнесла она и с любовью посмотрела на спящего мужа, — кто бы знал, что с нами было бы. Папа твой каждый день был рядом. Пока ты не родилась. Бросил все ради нас с тобой. Но ему нельзя так долго без музыки. Он живет ей, а я им...

Она говорила с дочерью, пока рассвет не постучал в окно.

На маленьком диване спать было не удобно. Затекший под утро новоиспеченный отец сменил караул. Как перышко подхватывая малютку.

Под ласковое мурлыканье любимого голоса она вместе с дочерью закрыла глаза и погрузилась в сон.

Ей снился остров, те шумные и лунные ночи, когда они гуляли босиком по пляжу, занимались любовью до утра и просыпались в обед.

Именно тогда она решила. Пусть лучше будет мало, но его. Чем много, но другого. Нет, она не входила второй раз в реку. Она с разбега нырнула в океан. И не пожалела. Они сделали резервную копию на острове и этот год начали жить, обновившиеся до последней версии. Исправить все ошибки был невозможно, а не совершать их больше, было вполне реально. Они не стали другими. Мир вокруг стал другим. Тот мир, где отныне они зовутся мама и папа.

Она перестала быть жертвой. Он перестал жить для себя.

Они стали по-другому смотреть на свою жизнь. На упущенные возможности и на полученные перспективы. Получили то, ради чего стоило стать улучшенной версией самих себя.

Дали жизнь новому человеку. Человеку, кто не только спас их семью, но и спас каждого из них.

За окнами был второй день весны.

И пусть мир вокруг был не идеален, но у них теперь было все, чтобы полюбить его еще больше.